Текст книги "Старый английский барон"

Автор книги: Клара Рив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Этот-то драматизирующий диалог и исчезает у Лубьяновича. Короткие, прерывистые, возбужденные реплики персонажей переводчик заменяет плавными и завершенными описательными монологами, передающими всю фактическую основу оригинала, но безразличными к его эмоциональной окраске. Доминантой повествования оказывается эпический рассказ. Такова, например, сцена допроса крестьянки Марджери, приемной матери Эдмунда, которая должна пролить свет на тайну рождения юноши. Драматизм сцены увеличивается за счет нескольких моментов: во-первых, она представляет собой кульминацию «ожидания», так как находится в преддверии раскрытия тайны; во-вторых, она осложнена вторым «ожиданием», противоположно направленным: ожиданием торможения. Марджери запирается в своих показаниях, так как боится мужа, который вот-вот должен вернуться. Дополнительный осложняющий мотив, найденный еще Уолполом, – мотив болтливости слуг, который должен контрастировать с линией поведения главных героев и вуалировать либо подчеркивать тайну.

Схематически диалог может быть представлен примерно так:

1) Старый священник Освальд, друг Эдмунда, подозревает, что муж Марджери не является отцом ребенка (предполагается возможность адюльтера).

2) Марджери не вполне понимает Освальда, однако догадывается о его подозрениях и оскорбляется.

3) Освальд настаивает на ответе.

4) Марджери, после запирательств, сознается, что Эдмунд не ее ребенок.

5) Освальд поражен этим неожиданно открывшимся обстоятельством.

6) Освальд и Эдмунд настаивают на прояснении тайны.

7) Марджери колеблется между желанием помочь Эдмунду и боязнью перед мужем. Проступают намеки на некое преступление, которое должно держать в секрете из страха наказания, хотя бы и несправедливого.

8) Освальд и Эдмунд настаивают на откровенном рассказе, обещая сохранить тайну.

9) Рассказ-раскрытие тайны.

Весь этот довольно сложный комплекс противоречивых стимулов и побуждений почти полностью снят в переводе. Две «тайны» исчезают; остаются колебания Марджери между боязнью мужа и «верховной власти», именем которой допрашивает ее Освальд. «„Клянусь вам, что не я употребила обман в сем деле!“ – Едмунд в восторге бросился к ногам ее и заклинал ее не скрыть от них ничего. Маргарета, оглядываяся с беспокойным видом, не идет ли муж ее, говорила Едмунду: „‹…› признаюсь, что я не ваша мать! Случай доставил вас в мои руки; но ежели когда-либо муж мой узнает, что я открыла тайну сию, то я пропала. Однако я не могу думать, чтоб кто-нибудь из вас мог меня предать, и потому расскажу вам обо всем обстоятельно“» [255]255
  Лубьянович. С. 98—99.


[Закрыть]и т. д. Переводчик, как мы видим, явно не владеет готической техникой, зато он пытается оживить диалог, пользуясь привычным средством речевой характеристики «низкого» персонажа – просторечием, и здесь он позволяет себе несколько изменить оригинал: «Sçavez-vous garder un secret? – Oh! Soyez-en sûrs: car je n’oserois le dire à mon mari. – C’est pour nous un bon garant, sans doute? mais il m’en faut encore un meilleur… Jurez donc sur se livre saint» и т. д. Лубьянович переводит: «Ах! почтенный отец! никогда не скажу! Андрей мне голову свернет. – Такое сильное ручательство надежнее всех клятв!» [256]256
  «Сумеете ли вы сохранить тайну? – О, будьте уверены: я не осмелюсь рассказать о ней моему мужу. – Для нас это хорошая гарантия, не так ли? Но мне нужна гарантия еще лучше… Поклянитесь на Святом писании» (La Place. P. 128 (100)); Лубьянович. С. 104—105.


[Закрыть]

Примеры подобного рода можно значительно умножить. Нечувствительность русского переводчика к готической технике Рив выступает, однако, особенно явственно, когда в диалоге или описаниях появляется мотив предчувствия. Такова, например, сцена в замке, где Эдмунд, Освальд и слуга Джозеф становятся свидетелями сверхъестественных явлений: «‹…› ils furent tout-à-coup réveillés par un grand bruit, qui partoit des chambres au-dessous d’eux. Tout les trois frémissoient,… lorsqu’Edmond, en se levant, d’un air aussi froid qu’intrépide: c’est moi qu’on appelle (s’écria-t-il), et j’obéis». Переводчик упускает здесь едва ли не самое главное: именно то, что силой сверхчувственного Эдмунд ощущает некую связь между собой и призраком своего погибшего отца. В русском переводе нет этого: «меня зовут, и я повинуюсь», вместо этих слов стоит: «пойдем, говорил он, куда зовет меня опасность» [257]257
  «‹…› внезапно их разбудил громкий шум, доносящийся из расположенных внизу покоев. Все трое вздрогнули… тогда Эдмунд, поднявшись, хладнокровно и бесстрашно воскликнул: „Это меня зовут, и я повинуюсь“» (La Place. P. 106—108 (84)); Лубьянович. С. 92.


[Закрыть]. Перед нами случай полного изменения психологической мотивировки; и это же изменение мотивировки заставляет переводчика опустить характерную реплику Эдмунда: «Je me sens anime d’une ardeur qui m’étonne moi-même!» [258]258
  «Я чувствую, как меня охватывает рвение, которое удивляет меня самого» (La Place. P. 108 (85)).


[Закрыть]Опускает он и другой популярнейший в готике мотив – узнавания Эдмунда по портрету отца, хотя само упоминание о портрете сохраняет. Создается парадоксальное положение. Визионер и духовидец Лубьянович оказывается трезвым рационалистом, «реалистом» в своей литературной практике. Такова была инерция просветительского романа, не вмещавшего вторые смыслы, намеки, подтекст.

Литературная система оказывалась, таким образом, устойчивой и консервативной в самих своих стилевых основаниях. Столь же консервативна она была и в принципах подхода к человеческому характеру. Когда Лубьянович становится перед задачей передать характер Уолтера Ловела, злодея и убийцы, он вновь смещает акценты и полностью меняет авторские характеристики. Его просветительский дидактизм не допускает в герое-злодее черт привлекательности и психологической сложности, что в самом первоначальном, зачаточном виде присутствует в романе Клары Рив. Русский переводчик превращает суровость и твердость злодея в злобу и лицемерие, его драматическую исповедь – в признание под влиянием страха и не оставляет почти ничего от внутренней психологической логики страстей, которая закономерно ведет Ловела от зависти и преступной любви к предательскому убийству [259]259
  Ср.: «Ses terres, sa femme et son titre sont seuls capables d’acquitter tous les maux dont il m’a fait gémir», и далее («Только его земли, его жена и его титул могли оплатить мне причиненные им страдания». – La Place. P. 222 (170), 223—224 (171—172)); Лубьянович. С. 163 и след.


[Закрыть]. Тип героя-злодея, которому в пределах готического жанра предстояло вырасти до фигуры Мельмота и байронических героев, в художественной системе просветительского романа никаких потенций к развитию не имел.

Достаточно было и того, что Лубьянович тщательно передавал детали реквизита заброшенного и опустевшего замка с привидениями, «the haunted castle», описание которого само по себе уже служило созданию атмосферы тайн и ужасов. Но он делал и нечто большее. Он пытался изыскать дополнительные средства эмоционального «оживления» затянутого романа Клары Рив. Он сократил его вторую часть – и явно к выгоде своего перевода, так как детали взаимоотношений между героями после раскрытия тайны отнюдь не прибавляли «Старому английскому барону» ни интереса, ни драматизма. Он ввел пейзажное описание в духе «кладбищенской» литературы – и здесь проявил незаурядное стилистическое чутье: именно такого рода описания будет широко практиковать Радклиф: «Едмунд пошел в поле и предался тамо всей скорби. Вся природа наслаждалась покоем, но Едмунд пользоваться оным не мог. Он обращал печальные взоры свои на леса и рощи, и пение птиц усугубляло задумчивость его. Нещастие лорда Ловеля и жены его непрестанно начертавались в воображении его, а доверенность, Освальдом ему сделанная, умножала в нем скорбь. Предавшись печальным размышлениям, он не примечал, что наступает уже ночь ‹…›» [260]260
  Лубьянович. С. 62—63; ср.: La Place. P. 64 (53).


[Закрыть]. Это типичный для готического романа вечерний, на грани ночи, пейзаж, описание так называемой «тихой природы». Наконец, Лубьянович значительно драматизирует любовную линию «Эдмунд – Эмма Фиц-Оуэн» в духе сентиментального романа.

Русский переводчик как будто нащупывает одну из самых слабых сторон книги Рив, свойственную, между прочим, и всему готическому роману. Любовная интрига, связанная с положительным героем, как и сам «идеальный» тип этого героя, отличается здесь необыкновенной вялостью и бесцветностью. Это будет характерно в дальнейшем даже для романов В. Скотта, преобразовавшего традицию.

И Лубьянович, подобно тому как он берет из арсенала «кладбищенской элегии» свое пейзажное описание, обращается в поисках драматизирующих средств к авантюрному и сентиментальному романам. Он дает мотивировку взаимной склонности молодых людей: «Эмма одолжена была жизнию Едмунду, которую он спас с опасностию своея» [261]261
  Лубьянович. С. 34; ср.: «Il est vrai, qu’un service accidentel qu’elle en avoit reçu, l’avoit disposée en sa faveur» («Действительно, он расположил ее к себе благодаря случайной услуге, которую ей оказал». – La Place. P. 38 (32)).


[Закрыть]. Он вводит отсутствовавший в подлиннике популярнейший мотив брака по принуждению родителей: барон Фиц-Оуэн собирается выдать дочь за Уэнлока, и этот брак грозит навсегда разлучить влюбленных [262]262
  См.: Лубьянович. С. 149—151. У Лапласа барон впервые с негодованием узнает о намерении Уэнлока сделаться его зятем: «Lui, mon gendre! – s’écria le baron. – A-t-il jamais dû s’en flatter! M’en a-t-il jamais témoigné quelque espoir?» («Он, моим зятем? – вскричал барон. – Ему никогда не следовало обольщаться на сей счет! Разве он когда-нибудь говорил мне, что питает какую-то надежду?» – La Place. P. 201 (154)) и т. д.


[Закрыть]. Та же традиция авантюрно-сентиментального романа подсказывает Лубьяновичу понимание «страсти» как целостного, непротиворечивого и неразвивающегося душевного состояния, лишенного оттенков и градаций и прорывающегося в критических ситуациях: при виде возвращающегося Эдмунда Эмма «слезами и воплем обнаружила тайну сердца своего»; [263]263
  Лубьянович. С. 196.


[Закрыть]в разговоре с братом она, «предавшись одним токмо душевным к любезному Едмунду чувствованиям, призналась брату в страсти своей» [264]264
  Там же. С. 126.


[Закрыть]и т. д. В подлинном тексте все несколько сложнее. Очень показателен в этом смысле перевод сцены свидания Эммы и Эдмунда перед отъездом последнего; эту случайную и, быть может, даже не вполне желательную встречу влюбленных русский переводчик мотивирует прямым ритуалом поведения идеального любовника, который не может оставить замок, не повидавшись с дамой, «к которой питал он тайную любовь», как поясняет Лубьянович [265]265
  Там же. С. 109.


[Закрыть]. Из следующего затем диалога исчезают намеки, полупризнания, взаимное непонимание – тот язык чувств, который не был разработан просветительским романом, но был уже достоянием ученицы сентименталистов. Архаическая для 1790-х годов литературная традиция в последний раз сказалась здесь – в узости диапазона чувств, прямолинейно логической схематизации внутреннего мира героев.

Первый русский перевод готического романа оказывается, таким образом, довольно знаменательным эпизодом в истории русских литературных связей конца XVIII века. Роман Клары Рив был избран как дидактико-моралистическое повествование в числе других изданий, соответствовавших масонской программе этического совершенствования. Литературное задание – внешние признаки стилизованности, а быть может, и сам фантастический элемент – было принято масоном-переводчиком, так как неожиданно сближало роман с преданиями, обрядностью и даже самой мистико-философской основой учения. Такое чтение привело к перемещению акцентов, неизбежно сказавшемуся на переводе.

Но если бы дело было только в этом, перевод книги Клары Рив был бы фактом прежде всего истории общественных идей. Он стал фактом истории литературы, ибо литературная проблематика романа Рив, пусть не осознанная до конца и значительно переосмысленная, вошла вместе с ним и в русскую литературу как первый предвестник «готической волны» 1810-х годов. Традиционный авантюрный роман обогащался новыми ситуациями и темами и самыми первоначальными элементами нового, романтического стиля. И в этом отношении перевод Лубьяновича представляет для нас первостепенный, хотя главным образом отрицательный интерес. Через художественную систему авантюрного просветительского романа в русскую литературу могли проникнуть ситуации, общие контуры характеров, мотивы, традиционные для одного из главных жанров европейской преромантической литературы. Этого оказывалось достаточно для массовой литературы и массового читателя; сквозь призму авантюрного романа будут смотреть на готический роман русские переводчики и критики спустя десятилетие. Психологическую же разработку характеров и ситуаций, философскую проблематику, тщательно разработанную технику тайн, намеков, «атмосферы», наконец, подтекст и многоплановость повествования, – всего этого уже не могла вместить традиция авантюрного романа – да и, более того, традиция просветительской прозы. Указанные художественные достижения готической литературы были восприняты другими, литературно более перспективными течениями преромантического периода, во главе которых в эти годы становится Карамзин, усваивавший и преломлявший в своей творческой практике именно эти стилистические и эстетические открытия готического романа.

Примечания

Клара Рив

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН

ГОТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

Роман Клары Рив впервые был издан в 1777 году под названием «Поборник добродетели: Готическая повесть» («The Champion of Virtue: A Gothic Story»). Он был напечатан в Колчестере Уильямом Кеймером без указания имени автора и представлен читателю как перевод старинного английского сочинения, повествующего о подлинных событиях. Основной текст предваряло «Обращение к читателю», в котором излагались взгляды Рив на готический жанр и на принципы изображения сверхъестественного в современной литературе и которое вместе с тем выполняло мистифицирующую функцию. В этом обращении, написанном от лица анонимного редактора-переводчика, в частности, говорилось: «‹…› один мой друг владел манускриптом, написанным на древнеанглийском языке и содержащим историю, которая, ‹…› будь она изложена современным языком, могла бы развлечь тех, кому доставляют удовольствие рассказы подобного рода. Поэтому с разрешения моего друга мною были переписаны или, точнее, переведены некоторые страницы этой рукописи» [ Reeve C.The Champion of Virtue (1777) // Varieties of Female Gothic: In 6 vol. / Gen. ed. Gary Kelly. L.: Pickering & Chatto, 2002. Vol. 1: Enlightenment Gothic and Terror Gothic. P. 7; далее это издание обозначается как: Reeve 2002).

Вскоре после выхода в свет первого издания писательница, при непосредственном участии своей подруги миссис Марты Бриджен (1736—1785), внесла ряд стилистических изменений в текст романа и затем продала права на публикацию лондонскому издателю Эдварду Дилли (1732—1779) за 10 фунтов стерлингов. В 1778 году братья Эдвард и Чарлз (1739—1807) Дилли выпустили второе издание книги, на титульном листе которого значились имя автора и новое, ставшее окончательным заглавие – «Старый английский барон: Готическая повесть» («The Old English Baron: A Gothic Story»). Вышеупомянутое «Обращение к читателю» трансформировалось здесь в текстуально близкое ему «Предуведомление», где К. Рив, отказавшись от установки на мистификацию, дала краткую характеристику изменений, которым подвергся в новом издании первоначальный текст. В том же году «Старый английский барон» был переиздан и затем неоднократно перепечатывался, иногда под одной обложкой с «Замком Отранто» (1764) предшественника Рив в готическом жанре Горация Уолпола (1717—1797) [266]266
  Подробный перечень изданий романа Рив см. в изд.: Summers M.A Gothic Bibliography. N.Y.: Russell and Russell, 1964. P. 271, 449—450.


[Закрыть].

Спустя десятилетие после выхода в свет первоначального варианта роман появился во французском переводе Пьера Антуана де Лапласа (1707—1793) под названием «Старый английский барон, или Отмщенные привидения: Готическая повесть, переделанная с английского оригинала миссис ( sic!) Клары Рив М. Д. Л. П. (мсье де Лапласом. – Ред.)» («Le Vieux Baron anglois, ou les Revenans vengés: Histoire gothique, imitée de l’anglois de Mistriss Clara Reeve, par M. D. L. P. (de la Place. – Ред.)», 1787). В том же году перевод Лапласа был републикован под другим названием, представляющим собой контаминацию заголовков первого и второго изданий: «Поборник добродетели, или Старый английский барон: Готическая повесть, вольно переведенная с английского М. Л. [П.] Д.» («Le Champion de la Vertu, ou le Vieux Baron anglois: Histoire gothique, traduite librement de l’anglois par M. L. [P.] D.», 1787). По-видимому, эта публикация и послужила основой для первого русского перевода романа, осуществленного К. А. Лубьяновичем; как и во втором издании перевода Лапласа, на титульном листе русского издания помещено контаминированное заглавие и отсутствует имя автора: «Рыцарь добродетели, повесть, взятая из самых древних записок Английского Рыцарства. Издание, посвященное всему Российскому Рыцарству» (СПб., 1792). Подробный анализ перевода Лубьяновича в сопоставлении с английским оригиналом романа и переводом Лапласа см. в статье В. Э. Вацуро (наст. изд.). В 1789 году в Нюрнберге был издан немецкий перевод романа («Der alte englische Baron: Eine gothische Geschichte»), выполненный Ф. Шмитом.

Перевод Г. И. Бушковой, публикуемый в настоящем томе, осуществлен по изд.: Reeve C.The Old English Baron: A Gothic Story / Ed. with an Introduction by James Trainer. L.; N.Y.; Toronto: Oxford University Press, 1967, – которое воспроизводит текст лондонского издания 1778 года. Посвящение миссис Бриджен, впервые появившееся в издании 1780 года, также переведено по указанному оксфордскому изданию 1967 года.

Нижеследующий комментарий предлагает читателю необходимые пояснения историко-политических, географических, культурных и бытовых реалий, встречающихся в тексте. Следует учесть, что приуроченность действия к первой половине XV века имеет в «Старом английском бароне» весьма условный характер, а упоминаемые Рив подлинные исторические имена и события не всегда являются принципиально важными для развития сюжета элементами повествования. Об этом свидетельствуют неточности в датировках и расхождения во временных указаниях, затрудняющие установление непротиворечивой хронологии событий романа. Тем не менее в нижеследующих примечаниях предпринята попытка ввести единую систему счета времени в повествовании и по возможности полно охарактеризовать исторический контекст происходящих с героями книги событий. Комментарий, основанный на подобных принципах, прилагается к «Старому английскому барону» впервые. Вместе с тем в предлагаемых примечаниях учтены краткие пояснения Джеймса Трейнера к тексту романа в оксфордском издании 1967 года, примечания Джеймса Уотта к новейшему критическому изданию книги (см.: Reeve C.The Old English Baron / Ed. by James Trainer, with an Introduction and Notes by James Watt. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2003. P. 141—144) и примечания Гэри Келли к недавней републикации «Поборника добродетели» (см.: Reeve 2002: 239—242).

В первом издании романа за названием «Поборник добродетели: Готическая повесть» следовал эпиграф из «Послания к Пизонам», более известного под названием «Наука поэзии» (19—14 до н. э.; ст. 338), римского поэта Квинта Горация Флакка (65—8 до н. э.): «Ficta voluptatis causa sint proxima veris» («Если ты что вымышляешь, будь в вымысле к истине близок». Пер. М. Дмитриева). Предваряя повествование этой цитатой, Клара Рив, вероятно, скрыто полемизировала с Уолполом и его «Замком Отранто»: второе издание (1765) этой книги было снабжено подзаголовком «Готическая повесть», программным предисловием, смело утверждавшим художественную ценность фантастически-неправдоподобного, и развивавшим эту идею эпиграфом из «Науки поэзии» (ст. 7—9), в котором сатирические строки Горация «Книга, где образы все бессвязны, как бред у больного, | И от макушки до пят ничто не сливается в цельный | Облик» (Пер. М. Л. Гаспарова) изменены следующим образом: «…[книга] вымыслов полна, однако ж | Вся, от макушки до пят, согласована в образ единый» ( Уолпол Г.Замок Отранто: Готическая повесть / Пер. В. Е. Шора. СПб.: Азбука-классика, 2011. С. 42; далее это издание обозначается как: Уолпол 2011). В противовес уолполовской апологии свободной авторской фантазии эпиграф, выбранный Кларой Рив, утверждал необходимость  п р а в д о п о д о б н о г о  вымысла. Полемическое содержание этого эпиграфа (изъятого, впрочем, из текста издания 1778 года и последующих переизданий книги) развивается в «Предуведомлении» к роману, которое по ряду позиций отчетливо противопоставлено предисловию-манифесту Уолпола ко второму изданию «Замка Отранто». Подробнее о соотношении эстетических программ двух книг см. в статье С. А. Антонова, наст. изд.

Вальтер Скотт

КЛАРА РИВ

Очерк шотландского романиста, поэта и литературного критика Вальтера Скотта (1771—1832) о Кларе Рив впервые был напечатан в 1823 году в качестве предисловия к публикации «Старого английского барона» в пятом томе десятитомной «Баллантайновской библиотеки романистов» («Ballantyne’s Novelists’ Library») – книжной серии, которая выпускалась в Лондоне в 1821—1824 годах при участии эдинбургской издательской фирмы Джеймса (1772—1833) и Джона (1774—1821) Баллантайнов. Скотт был основным коммерческим партнером этой фирмы, а также являлся постоянным автором, инициатором и участником целого ряда ее изданий – в том числе составителем и редактором «Библиотеки романистов». Наряду с романом Рив в пятый том серии вошли произведения Лоренса Стерна, Оливера Голдсмита, Самюэла Джонсона, Генри Маккензи и Горация Уолпола, которым также были предпосланы предисловия Скотта. Позднее все вступительные очерки из «Баллантайновской библиотеки» были опубликованы – без ведома автора – отдельной книгой, которая получила название «Жизнеописания романистов» (см.: Lives of the Novelists: In 2 vol. P.: Galignani, 1825), приобрела широкую известность и неоднократно переиздавалась.

В настоящем издании очерк Скотта о Рив впервые публикуется в переводе на русский язык. Перевод выполнен по тексту издания: The Miscellaneous Prose Works of Sir Walter Scott: [In 7 vol.]. P.: Baudry’s European Library, 1837. Vol. 3: Biographical Memoirs of Eminent Novelists. P. 174—180. При подготовке комментария были учтены краткие примечания Й. Уильямса к публикации очерка в издании: Sir Walter Scott on Novelists and Fiction / Ed. by Ioan Williams. L.: Routedge & Kegan Paul, 1968. P. 469, – а также материалы и выводы ряда работ, специально посвященных литературной критике Скотта: Ball М.Sir Walter Scott as a Critic of Literature. N.Y.: The Columbia University Press, 1907; Boatright M. C.Scott’s Theory and Practice Concerning the Use of the Supernatural in Prose Fiction in Relation of the Chronology of the Waverley Novels // The Publications of the Modem Language Association of America. 1935. Vol. 50. № 1. P. 235—261; Клименко Е. И.История и теория литературы в сочинениях Вальтера Скотта // Клименко Е. И.Традиция и новаторство в английской литературе. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 16—69. Следует отметить, что в очерке о Рив Скотт повторяет и развивает многие суждения, высказанные им ранее в предисловии к «Замку Отранто» (это предисловие впервые было напечатано еще в 1811 году в эдинбургском издании книги Уолпола, осуществленном Скоттом совместно с Джеймсом Баллантайном, а в 1823 году в значительно расширенном виде переиздано в пятом томе «Баллантайновской библиотеки романистов» – под одной обложкой с комментируемым очерком). С другой стороны, многие идеи, намеченные здесь, позднее были развиты Скоттом в эссе об английской писательнице Анне Радклиф (1764—1823), помещенном в десятом томе «Баллантайновской библиотеки» (1824), и в программной статье «О сверхъестественном в литературе и, в частности, о сочинениях Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана», опубликованной в журнале «Форейн куотерли ревью» в июле 1827 года. Созданные соответственно до и после очерка о Рив, эти критические работы составляют с ним общий идейно-тематический контекст, образуют единую линию авторских размышлений; в нижеследующих примечаниях русские переводы этих сочинений Скотта привлекаются в качестве сопоставительного материала.

Сост. С. А. Антонов