Текст книги "Старый английский барон"

Автор книги: Клара Рив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Источником предромантической энтузиазма в отношении Шекспира были прежде всего сверхъестественные образы и страшные сцены его произведений – квинтэссенция того «готического варварства», которое инспирировало многочисленные антишекспировские выпады со стороны Вольтера и других представителей европейского классицизма. В восприятии английских теоретиков искусства второй половины XVIII века «готические суеверия» в пьесах драматурга были поэтизированным воплощением древних британских верований и, шире, национальной культурной традиции (потесненной рационалистическим влиянием французского Просвещения); соответственно, эти «варварские» элементы шекспировских текстов предромантики трактовали в позитивном ключе, наполняя пейоративную фразеологию классицистов противоположным смыслом. Образ Шекспира, сложившийся в английском предромантизме, как нельзя более удачно характеризует формула «наш готический бард» [21]21
  Выражение Элизабет Монтегю в «Опыте о сочинениях и гении Шекспира в сравнении с греческими и французскими драматическими поэтами; с некоторыми замечаниями о неверных суждениях мсье де Вольтера» (1769); цит. по: Gothic Documents: A Sourcebook. 1700—1820 / Ed. by Emma J. Clery and Robert Miles. Manchester; N.Y.: Manchester University Press, 2000. P. 37.


[Закрыть], в которой определения «наш» и «готический» почти синонимичны друг другу и служат утверждению британской культурной идентичности [22]22
  Подробнее см.: Craig S.Shakespeare among the Goths // Gothic Shakespeares / Ed. by John Drakakis and Dale Townshend. Abingdon; N.Y.: Routledge, 2008. P. 42—46; Townshend D.Gothic and the Ghost of «Hamlet» // Ibid. P. 65—68.


[Закрыть].

Помимо поэтизации средневековых суеверий, другим проявлением «готицизма» Шекспира, также по-новому осмысленным в предромантическую пору, было пресловутое пренебрежение классическими правилами драматургии, прихотливая иррегулярность его пьес [23]23
  См. примеч. 12 к «Старому английскому барону» в наст. изд.


[Закрыть], которая роднила их с готической архитектурой, богатой на причудливо изломанные линии и выразительные «неправильности». На это сходство указал еще поэт-классицист Александр Поуп, заметивший в предисловии к подготовленному им шеститомному изданию сочинений Шекспира (1725), что его пьесы, «со всеми их недостатками и неправильностью (irregularity), в сравнении с более законченными и правильными выглядят как древний величественный образец готического зодчества в сравнении с изящным современным зданием: последнее более изысканно и ослепительно, но первый – мощнее и внушительнее» [24]24
  Цит. по: William Shakespeare: The Critical Heritage: In 6 vol. / Ed. by Brian Vickers. L.; N.Y.: Routledge, 1995. Vol. 2: 1693—1733. P. 303.


[Закрыть]. Четыре десятилетия спустя знаменитый лексикограф, критик и эссеист Самюэл Джонсон в предисловии к своему изданию Шекспира (1765) уподобил пьесы драматурга смешанному лесу «с раскидистыми дубами и вздымающимися ввысь соснами, которые порой перемежаются сорной травой и ежевикой и дают кров мирту и розам, поражая взор необыкновенным величием и даруя уму бесконечное разнообразие» [25]25
  Johnston A.Enchanted Ground: The Study of Medieval Romance in the Eighteenth Century. L.: University of London: The Altone Press, 1964. P. 79—82.


[Закрыть]. В свою очередь епископ Уильям Уорбертон, комментируя в 1752 году «Моральные опыты» Поупа, развил высказанное ранее антикваром Уильямом Стакли предположение о том, что на создание готических интерьеров с их длинными галереями, колоннадами, сводчатыми потолками и стрельчатыми арками средневековых зодчих вдохновил вид аллеи деревьев, соприкасающихся кронами [26]26
  См.: The Works of Alexander Pope, Esq.: In 9 vol. L.: J. and P. Knapton, 1752. Vol. 3. P. 277—278.


[Закрыть]. Варьируясь в трудах различных теоретиков искусства XVIII века, подобные наблюдения постепенно сформировали в эстетической мысли зрелого английского Просвещения парадигматический ряд образов: естественный в своей первозданной иррегулярности лес (либо имитирующий естественность пейзажный парк) / наследующая этой природной иррегулярности готическая архитектура / пренебрегающие классическими правилами «готические» творения Шекспира. Утверждение этой парадигмы повлекло за собой трансформацию основополагающего принципа классицистской эстетики – принципа «подражания природе», предполагавшего, что простота, цельность, упорядоченность и взаимная пропорциональность частей произведения сообщают последнему естественность и правдоподобие. В середине – второй половине столетия за этой классической формулой стала закрепляться прямо противоположная семантика: природа была увидена и осмыслена как царство сложности, контрастности, многообразия и живописных «неправильностей», а они в свою очередь признаны образцами для «истинного подражания» и важнейшими элементами «природоподобной» художественной формы [27]27
  Подробнее см.: Lovejoy A. O.Op. cit. P. 435—446; Тютюнник И. А.Истоки предромантических идей в английской литературной критике XVIII века. Киров: ВятГГУ, 2008. С. 113—118.


[Закрыть]. И вполне закономерно, что именно Шекспир, чье творчество немало способствовало этой понятийной метаморфозе, утвердился в теоретических построениях предромантиков как символ автора, чьей рукой водила сама природа, как ярчайшее воплощение подлинно оригинального (то есть природного) художественного гения.

Идея оригинального гения, вызревавшая в просветительской эстетике и критике на протяжении нескольких десятилетий [28]28
  См.: Первушина Е. А.Категория «гений» в эстетике английского просветительского классицизма // Другой XVIII век: Сб. науч. работ. М.: Экон-информ, 2002. С. 68—75; Махов А. Е.Гений: Формирование идеи // Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. М.: Изд-во Кулагиной: Intrada, 2010. Стб. 321—322; Цурганова Е. А.Понятие гения в английской поэтике XVIII в. // Там же. Стб. 323—324.


[Закрыть], обрела характер развернутой и цельной теоретической программы в трактате Эдварда Юнга (Янга) «Размышления об оригинальном творчестве в письме автору „Сэра Чарлза Грандисона“» (1756—1759, опубл. 1759), который стал важнейшим манифестом английского и европейского предромантизма. Написанная по инициативе Самюэла Ричардсона, одного из крупнейших романистов века Просвещения, эта работа парадоксальным образом возвестила о скором наступлении принципиально иной литературной эпохи, заявив о новых эстетических ценностях и приоритетах, близких искусству романтизма. Автор «Размышлений…» решительно противопоставил писателям-имитаторам, опирающимся на знания и правила и способным только копировать классические образцы, оригинальных гениев-творцов – «божественно-вдохновенных энтузиастов», которым дано «беспрепятственно бродить» по «обширному полю природы», «совершать всевозможные открытия и свободно играть с бесконечным множеством предметов видимого мира, изображая их в произвольном порядке» [29]29
  Young E.Conjectures on Original Composition, in a Letter to the Author of «Sir Charles Grandison» // English Critical Essays (Sixteenth, Seventeenth and Eighteenth Centuries) / Select. and ed. by Edmund D. Jones. L.: Oxford University Press, 1963. P. 289, 283.


[Закрыть]. Более того, творения гениев, согласно Юнгу, демонстрируют «смелые экскурсы человеческого ума» за пределы реальности, в «волшебную страну фантазии», в «собственную империю вымыслов», населенную «призрачными существами», или в «неведомые миры, столь же многочисленные и яркие и, возможно, живущие так же долго, как звезды» [30]30
  Ibid. P. 283, 295.


[Закрыть]. Сочинение Юнга полно органицистских метафор и поэтических образов, характерных для художественного мышления будущего романтизма: гениальный автор уподоблен одинокой комете, прекрасному незнакомцу, приковывающему к себе внимание вестями из далеких земель, волшебнику, творящему при помощи невидимых средств; его ум – это «плодородное поле», где царит «вечная весна» и распускаются «чудесные цветы»; его произведение «не сделано, а произрастает», «стихийно возникая из жизненного корня гения» [31]31
  Ibid. P. 273, 274.


[Закрыть]. Таким творцом предстает в описании Юнга Шекспир, черпавший знания из двух книг, «которые он знал наизусть и немало восхитительных страниц которых запечатлел в своих бессмертных сочинениях»; это «книга природы» и «книга человека» – «источники, из коих бьют кастальские ключи оригинального творчества» [32]32
  Ibid. P. 299.


[Закрыть]. «Размышления…» стали важной вехой в истории шекспировской критики [33]33
  Подробнее см.: Аникст А.Эдуард Юнг и его значение в истории шекспировской критики // Шекспировские чтения 1976. М.: Наука, 1977. С. 140—148.


[Закрыть]и внесли заметный вклад в предромантическую «шекспиризацию» европейской литературы, сказавшуюся в усилении драматизма и динамики образной системы, в метафоризации поэтического языка, в историзации сюжетов и – самое главное – в высвобождении авторской субъективности из-под регламентирующей власти правил и в признании индивидуального и интуитивного основополагающими началами художественного творчества [34]34
  См.: Луков Вл. А.Предромантизм. М.: Наука, 2006. С. 61.


[Закрыть]. Концепция гения, сформулированная в юнговском трактате, получила дальнейшую теоретическую разработку как в Англии (например, в «Опыте об оригинальном гении» (1767) Уильяма Даффа и «Опыте о гении» (1774) Александра Джерарда), так и за ее пределами – в частности, в Германии, где наследниками идей Юнга оказались И. Г. Гердер, И. В. Гёте (и, шире, все движение «бури и натиска»), И. Кант, И. Г. Фихте и немецкие романтики.

Идеей оригинального творчества был проникнут и предромантический фольклоризм, ставший – наряду с культом Шекспира и изучением средневековых романов – еще одним способом актуализации и осмысления национальных культурных истоков. Экзотический, яркий, полный драматичных, остроэмоциональных сюжетных коллизий мир народных баллад и песен впервые привлек в это время серьезное внимание коллекционеров древних рукописей, филологов-любителей и переводчиков, увидевших в нем бесценный источник вдохновения для современных поэтов. Этапную роль в процессе возрождения этого поэтического наследия сыграла публикация трехтомной антологии «Памятники старинной английской поэзии» (1765), которая была составлена знатоком англосаксонского фольклора епископом Томасом Перси на основе рукописного сборника середины XVII века (содержавшего около двухсот произведений различных эпох и жанров) и дополнена материалами других манускриптов, современными стилизациями под средневековые баллады, а также вступительными очерками и комментариями редактора. Плохое состояние рукописи побудило Перси к переделкам и произвольным дополнениям многих памятников, затрагивавшим порой десятки стихотворных строф; подобная модернизация текстов стала предметом серьезной критики в адрес Перси со стороны ряда филологов и фольклористов [35]35
  См.: Johnston A.Enchanted Ground: The Study of Medieval Romance in the Eighteenth Century. L.: University of London: The Altone Press, 1964. P. 79—82.


[Закрыть]. Несмотря на это, его книга стимулировала аналогичные опыты других ученых и собирателей раритетов в Англии и континентальной Европе; так, в Германии Иоганн Готфрид Гердер, следуя примеру Перси, опубликовал в 1778—1779 годах поэтическую антологию «Народные песни», получившую во втором издании (1807) название «Голоса народов в песнях». Этим трудам (при всех неточностях и элементах стилизации возвращавшим из забвения подлинные памятники фольклора) сопутствовало целенаправленное мистификаторство с использованием фольклорной поэтики, образцом которого могут служить прозаические «Поэмы Оссиана, сына Фингала» (1761—1765), якобы переведенные с гэльского языка, а в действительности сочиненные шотландским литератором Джеймсом Макферсоном. Их лирическая недоговоренность (напоминавшая выразительную лаконичность слога ирландских и шотландских баллад, на которые опирался автор) имитировала особый строй поэтического языка древнекельтского барда Оссиана, представшего под пером Макферсона оригинальным гением III века, Гомером северных народов; вместе с тем она была созвучна меланхолическим интонациям и настроениям английской сентиментальной лирики XVIII века. Этим объясняется беспримерный литературный успех мистификации Макферсона, породивший, вопреки скептическим и разоблачительным выступлениям ряда его современников, масштабный феномен европейского оссианизма [36]36
  О творческой истории, поэтике и литературной судьбе книги Макферсона подробно см.: Левин Ю. Д.«Поэмы Оссиана» Джеймса Макферсона // Макферсон Дж. Поэмы Оссиана. Л.: Наука, 1983. С. 461—501; Он же. Оссиан в русской литературе (конец XVIII – первая треть XIX века). Л.: Наука, 1980.


[Закрыть].

Наряду с готическим и оригинальным в круг важнейших предромантических концептов входит категория возвышенного (sublime), история которой прослеживается в европейской философско-эстетической традиции с позднеантичных времен; во второй половине XVIII века феномен возвышенного был актуализирован и перетолкован в психологическом ключе английским мыслителем, публицистом и общественным деятелем Эдмундом Бёрком в «Философском исследовании о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» (1757) [37]37
  Обстоятельный очерк истории понятия «возвышенное» от античности до рубежа XVIII—XIX вв. см. в изд.: Monk S. H.The Sublime: A Study of Critical Theories in XVIII-Century England. N.Y.: Modern Language Association of America, 1935; об «Исследовании…» Бёрка – p. 84—100.


[Закрыть]. Подчеркнуто противопоставленное категории прекрасного, основанной на рационалистических принципах соразмерности, гармоничности, ясности, упорядоченности, возвышенное в трактовке Бёрка предполагает упразднение строгих пропорций, четких линий и жестко очерченных границ. Концептуально близкое идее оригинального гения, это понятие подразумевает, что «не только форма в смысле строгого классицизма, но и отсутствие формыимеет свою эстетическую ценность и свое оправданное место в эстетике; нравиться может не только то, что подчиняется правилам, но и то, что не вписывается ни в какие правила, не только то, что укладывается в определенные нормы, но и то, что не соизмеримо ни с какими нормами» [38]38
  Кассирер Э.Философия Просвещения / Пер. В. Л. Махлина. М.: Росспэн, 2004. С. 358.


[Закрыть]. Идея возвышенного связана с представлениями об огромности, неопределенности, вечности и бесконечности, с «отрицательными состояниями» пустоты, темноты, неизвестности, одиночества и безмолвия, с ощущением лишенности(света, опоры, другого, языка и т. п.) [39]39
  См.: Лаку-Лабарт Ф.Проблематика возвышенного / Пер. А. Магуна // Новое литературное обозрение. 2009. № 1(95). С. 18.


[Закрыть]. Подобные состояния, а также разнообразные величественные объекты и явления – сумрачный лес, крутые горные уступы, грандиозные архитектурные сооружения, грозно колышущиеся морские волны, низвергающиеся водопады, неистовая игра природных стихий во время непогоды – вызывают, по мысли Бёрка, «своего рода восторженный ужас» [40]40
  Бёрк Э.Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного / Пер. Е. С. Лагутина. М.: Искусство, 1979. С. 159.


[Закрыть](«delightful horror»), смешанное чувство страха и восхищения (delight), отличного от удовольствия (pleasure), которое возникает при виде прекрасного. Именно страх автор «Философского исследования…» считал основным стимулом возвышенного: «‹…› все, что каким-либо образом устроено так, что возбуждает идеи неудовольствия и опасности, другими словами, все, что в какой-либо степени является ужасным или связано с предметами, внушающими ужас или подобие ужаса, является источником возвышенного; то есть вызывает самую сильную эмоцию, которую душа способна испытывать» [41]41
  Там же. С. 72.


[Закрыть]. Предвосхитившее некоторые более поздние философские концепты (среди которых – дионисическое Фридриха Нищие, нуминозное Рудольфа Отто, жуткое Зигмунда Фрейда), возвышенное в интерпретации Бёрка стало одним из ключевых понятий предромантической эстетики и нашло многоплановое отражение в литературной и художественной практике последних десятилетий XVIII века – в частности, в системе образов и повествовательной технике готической прозы.

Следует заметить, что суждения, близкие или тождественные предромантическим, в разрозненном виде нередко появлялись на страницах английских эстетических трактатов, опытов и эссе еще в первой половине столетия, в пору господства просветительского классицизма. В статьях и очерках Аддисона, опубликованных в журнале «Спектейтор» в 1711—1712 годах, встречаются наблюдения о «величественной простоте», естественности и поэтичности старинных английских баллад, о «великих от природы гениях», в творениях которых присутствует «нечто возвышенно дикое и необычайное», вызывающее восхищение у их современников и изумление у потомков, о странном чувстве удовольствия и даже восторга, возбуждаемом картинами бед и опасностей, о «волшебной манере письма» и «благородной необузданности фантазии», которые с «великим совершенством» демонстрировали Спенсер, Шекспир, Мильтон в полных «приятного ужаса» сверхъестественных эпизодах своих произведений, о сцене с призраком в «Гамлете» как шедевре применения выразительных средств поэзии, и т. п. [42]42
  [ Аддисон Дж.] Указ. соч. С. 129, 142, 211—212, 214—216, 94.


[Закрыть]. Шотландский философ Фрэнсис Хатчесон в «Исследовании о происхождении наших идей красоты и добродетели» (1725) констатировал (предвосхищая рассуждения Бёрка о возвышенном), что «бо́льшая часть ‹…› предметов, вызывающих у нас сначала ужас, может стать основаниями для удовольствия, когда опыт или разум устранят этот страх; так происходит в случае с хищными животными, бурным морем, обрывистым ущельем, темной тенистой долиной» [43]43
  Хатчесон Ф.Исследование о происхождении наших идей красоты и добродетели / Пер. Е. С. Лагутина // Хатчесон Ф., Юм Д., Смит А. Эстетика. М.: Искусство, 1973. С. 104.


[Закрыть]. Идеи иррегулярности, живописности, разнообразия, игравшие ключевую роль в эстетике предромантизма, ранее получили разработку в теории и практике английского пейзажного садоводства, стремительно входившего в моду на протяжении первой половины XVIII века; тогда же о своем предпочтении этих принципов заявили, казалось бы, верные классическим вкусам философы – в частности Шефтсбери, воспевший в «Моралистах» (1709) «грубые скалы», «покрытые мохом пещеры», «гроты неправильные и никем не вырытые» и «навевающие страх прелести диких и неприступных мест» [44]44
  Шефтсбери.Указ. соч. С. 206.


[Закрыть], и Хатчесон, заметивший, что пренебрежение «строгой регулярностью при разбивке парков» с целью «добиться подражания природе даже в виде некоторых запущенных, диких мест» «доставляет больше удовольствия, чем более ограниченная аккуратность регулярной разбивки» [45]45
  Хатчесон Ф.Указ. соч. С. 82.


[Закрыть]. Элементы страшного и сверхъестественного, ставшие основополагающими в художественном мире готической прозы, задолго до возникновения последней активно культивировала (с различными целями и функциями) английская поэзия XVIII века [46]46
  Подробнее об этом см.: Spacks P. M.The Insistence of Horror: Aspects of the Supernatural in Eighteenth-Century Poetry. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1962.


[Закрыть] – начиная со знаменитой поэмы Поупа «Элоиза Абеляру» (опубл. 1717), в образный строй которой входят и «затхлый гнет промозглых подземелий», и «мрачный ужас мхом поросших келий», и «ветхость хладных стен», и «мрачные пещеры, | Могилы и пустые островки» [47]47
  Поуп А.Элоиза Абеляру / Пер. Д. Веденяпина // Поуп А. Поэмы. М.: Худож. лит., 1988. С. 125, 126, 131.


[Закрыть]. Однако эти и им подобные пассажи, вполне «предромантические» по смыслу и фразеологии, имеют эпизодический, фрагментарный и зачастую ситуативный характер, соседствуя с высказываниями прямо противоположного толка; поэтому усматривать в них, как это нередко делалось в прошлом и как порой предлагается сегодня [48]48
  См.: Вершинин И. В.Эстетика и поэтика английского предромантизма // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. Общественные и гуманитарные науки. 2003. № 3(5). С. 170; Луков Вл. А.Указ. соч. С. 54, 160.


[Закрыть], первые симптомы предромантического видения мира или ранние манифестации предромантической эстетики едва ли справедливо. Лишь в середине – второй половине XVIII века эти разрозненные идеи, интуиции и рефлексии раннепросветительского сознания начали оформляться в связный понятийный круг, отмеченный общностью ориентиров, ценностей и приоритетов, обретать системный и концептуальный вид в серии трактатов и манифестов, близких программным установкам будущего романтизма. Иначе говоря, предромантизм как феномен зрелогои позднегоПросвещения явился закономерным следствием достигших критической массы «возмущений» внутри классической эстетической парадигмы, которые вскрыли ее несоответствие динамическому многообразию актуальной художественной практики.

Ранний готический роман стал опытом транспонирования вышеописанных идей и эстетических устремлений в область сюжетно-повествовательной прозы. Предтечей, а возможно, и первым образцом жанра можно считать двухтомный роман ирландского священника и историка Томаса Лиланда (1722—1785) «Длинный Меч, или Граф Солсбери» (опубл. 1762), посвященный судьбе внебрачного сына английского короля Генриха II Уильяма Плантагенета, 3-го графа Солсбери, по прозванию Длинный Меч (ок. 1176—1226). Основываясь на отдельных фактах его биографии, задействуя связанные с его жизнью исторические фигуры и реальные имена, автор развернул на этом условно-средневековом фоне авантюрно-моралистическое, не лишенное мелодраматических коллизий повествование на тему узурпации власти, получившую широкое распространение в ранней готической литературе. Несмотря на отсутствие каких-либо элементов сверхъестественного и нечастую в готических сюжетах благополучную развязку (противоречащую истинной судьбе графа Солсбери, который, как предполагается, умер насильственной смертью), роман Лиланда ввел в зарождавшийся жанр принципиально важные персонажные типы злодея-узурпатора, страдающей добродетельной героини – безвольной игрушки в руках тирана – и преступного монаха (выступающего здесь в роли неудачливого отравителя главного героя). Однако жанрообразующую роль в истории готической прозы все же довелось сыграть не сочинению Лиланда, а уже упоминавшемуся выше небольшому роману Горация (Хорэса) Уолпола (1717—1797) «Замок Отранто». Положившая начало новой разновидности литературы, эта книга в свою очередь стала естественным порождением специфических культурных интересов и художественных увлечений ее создателя, вписавших примечательную страницу в летопись «готического возрождения» XVIII века.

Потомок старинного аристократического рода, младший сын сэра Роберта Уолпола (премьер-министра Великобритании от партии вигов в 1721—1742 годах) [49]49
  Впрочем, еще в первой пол. XIX в. достоянием печати стал восходивший ко временам юности Г. Уолпола слух о том, что настоящим его отцом был не Роберт Уолпол, а лорд Карр Харви (1691—1723) и что самому наследнику знаменитой фамилии было об этом известно. Столетие спустя авторитетные биографы писателя У. Ш. Льюис и Р. У. Кеттон-Кремер уверенно дезавуировали это предположение, однако совсем недавно оно было реанимировано и поддержано в заслуживающей внимания работе Э. Уильямс (см.: Williams A.Reading Walpole Reading Shakespeare // Shakespearean Gothic / Ed. by Christy Desmet and Anne Williams. Cardiff: University of Wales Press, 2009. P. 13—36; о сомнительности отцовства Р. Уолпола – P. 20—25).


[Закрыть], получивший классическое образование в престижном Итонском колледже, а затем в Кингз-колледже Кембриджского университета, Гораций Уолпол уже в силу биографических обстоятельств обладал всеми возможностями для реализации своих умственных и духовных запросов; последние же с ранней его юности лежали в сфере изящных искусств, истории и литературы, а после традиционного для молодого британского аристократа «большого путешествия» на континент (совершенного совместно с Томасом Греем в 1739—1741 годах) стали все заметнее сдвигаться в область исторического прошлого, а точнее, английского и европейского Средневековья. Унаследовав после смерти отца в 1745 году немалое состояние и занимая несколько весьма доходных должностей, Уолпол вскоре смог реализовать свои пристрастия в зримом и впечатляющем художественном проекте, который на протяжении многих десятилетий был известен широкой публике гораздо больше, чем самые значительные из его сочинений. В 1747 году он арендовал, а спустя два года приобрел в собственность поместье, расположенное в живописной местности на берегу Темзы, близ городка Туикнем (ныне это – район на юго-западе Большого Лондона), и названное им Строберри-Хилл (Земляничный холм). Это решение биографы считают поворотным моментом в судьбе Уолпола, событием, которое придало его комфортному, спокойному и размеренному существованию эмоциональную полноту и осмысленность, подарило ему его «главную жизненную страсть» [50]50
  Ketton-Cremer R. W.Horace Walpole. L.: Methuen, 1964. P. 109.


[Закрыть]. В январе 1750 года он написал своему другу, британскому послу в Тоскане сэру Хорэсу Манну, что собирается построить в Строберри-Хилл «маленький готический замок» [51]51
  The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence: In 48 vol. / Ed. by W. S. Lewis [et al.]. New Haven; L.: Yale University Press, 1960. Vol. 20. P. 111.


[Закрыть], – и последующие два десятилетия его жизни были посвящены реализации упомянутого замысла. За это время доставшееся Уолполу «бесформенное асимметричное строение, с архитектурной точки зрения лишенное всякого интереса» [52]52
  Ketton-Cremer R. W.Op. cit. P. 112.


[Закрыть], постепенно трансформировалось в неоготический замок-особняк с круглой башней, часовней, винтовыми лестницами, витражами, резными потолками, лепными каминами, старинной мебелью и увешанными средневековым оружием стенами. Вместе с тем конструкция и облик пересозданной усадьбы оказались весьма далеки от канонов средневекового замкового зодчества; напротив, в планировке и отделке ее помещений переплелись приметы нескольких культурных эпох, эклектично соединились элементы различных в стилистическом и функциональном отношении построек, превратившие Строберри-Хилл в «причудливое собрание аналогий»: [53]53
  Ames D. S.Strawberry Hill: Architecture of the «as if» // Studies in Eighteenth-Century Culture. 1979. Vol. 8. P. 352.


[Закрыть]двери обрели сходство с церковными порталами, внешний вид одного из каминов был скопирован с надгробия из Вестминстерского аббатства, а антураж столовой – с монастырской трапезной. По-видимому, эта пестрота была намеренной – во всяком случае, в иллюстрированном описании своего поместья, опубликованном в 1774 году, Уолпол прямо заявил о стремлении совместить «старинный дизайн интерьеров и наружной отделки» с «современным убранством» и признался, что «вовсе не имел в виду сделать свой дом столь готическим, чтобы исключить этим благоустроенность и преимущества современной роскоши» [54]54
  Walpole H.A Description of the Villa of Mr. Walpole at Strawberry Hill near Twickenham, Middlesex // The Works of Horatio Walpole, Earl of Orford: In 5 vol. L.: G. G. and J. Robinson, 1798. Vol. 2. P. 397.


[Закрыть]. Создатель замка Строберри-Хилл был одновременно и его обитателем, и очевидно, что «наряду с умелой стилизацией „под старину“ его заботила еще и проблема комфорта, приспособленности помещений для жизни человека, привыкшего к удобствам просвещенного века» [55]55
  Креленко Н. С.Историческая тема в английском предромантизме // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М.: Едиториал УРСС, 2002. Вып. 9. С. 161.


[Закрыть]. Старинные монеты, декоративные раковины, статуэтки, гербы, девизы, доспехи, оружие и прочие артефакты материальной культуры прошлого, заядлым собирателем которых он был, мирно сосуществовали в его сознании – и, соответственно, в его жилище – с достижениями прогресса цивилизации. Продолжительную реконструкцию усадьбы и постоянное пополнение своей коллекции антиквариата Уолпол умудрялся сочетать с созданием ученых трудов на различные темы, участием в работе парламента, светским и дружеским общением, активной перепиской (полное комментированное издание которой, предпринятое в XX веке, составило 48 томов) и даже издательской деятельностью: в 1757 году он оборудовал в замке небольшую частную типографию «Сгроберри-Хилл-пресс», где в разное время были напечатаны произведения Томаса Грея, Джозефа Спенса, Ханны Мор и многих других авторов, а также ряд исторических, искусствоведческих и художественных сочинений самого Уолпола.

Ил. 1.Гораций Уолпол (1717—1797), английский писатель.

Ил. 2.Г. Уолпол в библиотеке усадьбы Строберри-Хилл.

Ил. 3.Вид усадьбы Г. Уолпола Строберри-Хилл (южная сторона) в местечке Туикнем, Миддлсекс. 1784.

Ил. 4.Вид Строберри-Хилл – с авантитула «Описания виллы мистера Горация Уолпола, младшего сына сэра Роберта Уолпола, графа Орфорда, в Строберри-Хилл…» 1774 г., посвященного интерьерам и коллекции Г. Уолпола.

Ил. 5.Усадьба Строберри-Хилл. Современная фотография.

Ил. 6.Замок Отранто, Южная Италия, в 1785 г.

Ил. 7—9.Титульные листы изданий «Замка Отранто» 1764 и 1765 гг., а также эдинбургского издания 1811 г. с предисловием В. Скотта.

Ил. 10.Изабелла вступила в подземелье, оставив служанку у дверей. Сцена из первой главы «Замка Отранто». Фронтиспис «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1826 г.

Ил. 11.Маркиз Фредерик да Виченца встречает скелет, облаченный в рясу отшельника. Сцена из пятой главы «Замка Отранто». Иллюстрация из уолполовского экземпляра итальянского издания 1791 г.

Ил. 12.Теодор и Изабелла в подземельях замка Отранто. Сцена из первой главы «Замка Отранто». Иллюстрация к «парному» английскому изданию «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1883 г.

Ил. 13.Теодор, Матильда и князь Манфред у гробницы Альфонсо Доброго. Сцена из пятой главы «Замка Отранто». Иллюстрация к «парному» английскому изданию «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1883 г.

Ил. 14.Титульный лист итальянского издания «Замка Отранто» 1791 г.

Ил. 15.Титульный лист «парного» издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона», ок. 1880 г.

Ил. 16—17.Титульные листы «парных» изданий «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1826 и 1883 гг.

Ил. 18.Титульный лист французского издания «Старого английского барона» 1787 г.

Ил. 19.Титульный лист немецкого издания «Старого английского барона» 1787 г.

Ил. 20.Титульный лист иллюстрированного английского издания «Старого английского барона» 1811 г.

Ил. 21.Титульный лист русского издания «Старого английского барона» 1792 г.

Ил. 22—24.Вид Мистер-Ловелл-холла, прототипа замка Ловел в «Старом английском бароне». Современные фотографии.

«Замок Отранто», опубликованный тиражом 500 экземпляров в конце декабря 1764 года (с датировкой «1765») без указания имени подлинного автора [56]56
  Следует заметить, что среди исследователей жизни и творчества Уолпола в настоящее время нет единого мнения о том, где в действительности был напечатан роман. На титульном листе первого издания значится: «Лондон, 1765», а также имя лондонского издателя и книготорговца Томаса Лаундза; этим выходным данным доверяет большинство биографов и комментаторов, которые полагают, что сомневавшийся в успехе романист-дебютант стремился избежать каких-либо ассоциаций со своей персоной и потому отдал книгу другому издателю (см.: Ketton-Cremer R. W.Op. cit. P. 194; Gamer M.Introduction // Walpole H. The Castle of Otranto / Ed. with Introduction and Notes by Michael Gamer. L.; N.Y.: Penguin Books, 2001. P. XVI). Однако авторитетный американский исследователь готики Ф. С. Франк в подготовленном им недавно обстоятельном критическом издании «Замка Отранто» уверенно утверждает, что роман, официально заявленный как продукция Лаундза, де-факто печаталсяв «Строберри-Хилл-пресс» (см.: Walpole H.The Castle of Otranto: A Gothic Story, and The Mysterious Mother: A Tragedy / Ed. by Frederick S. Frank. Peterborough (ON): Broadview Press, 2003. P. 11, 16, 44).


[Закрыть], стал своеобразным литературным продолжением антикварно-археологических штудий и неоготических архитектурных экспериментов владельца Строберри-Хилл. Как заметил еще Вальтер Скотт (предпринявший в 1811 году переиздание уолполовской книги и написавший к ней обстоятельное критико-биографическое предисловие), Уолпол, «обогащенный множеством сведений, которые дало ему изучение средневековой старины», «решил показать публике образец применения готического стиля в современной литературе, подобно тому как он уже сделал это в отношении архитектуры» [57]57
  Вальтер Скотт о «Замке Отранто» Уолпола / Пер. В. Е. Шора // Уолпол Г. Замок Отранто. Казот Ж. Влюбленный дьявол. Бекфорд У. Ватек. Л.: Наука, 1967. С. 234.


[Закрыть]. И хотя о своих художественных предпочтениях автор книги открыто заявил не сразу (подзаголовок «готическая повесть» появился лишь во втором издании, вышедшем в свет в апреле 1765 года, в первой же публикации «Замок Отранто» именовался просто повестью), ее эстетическая и литературная новизна была налицо. Необычным выглядело уже название, решительно не похожее на традиционные «авантюрные» и/или «персонажно-биографические» заглавия романов века Просвещения («Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо», «История Тома Джонса, найденыша» и т. п.). Еще более непривычными для читающей публики 1760-х годов были напряженный драматизм событий, выдвижение в центр повествования героя-злодея, несущего тяжкое бремя трагической вины, экзотические место и время действия, хронотоп замка как пространственная и идеологическая доминанта книги и, конечно, открытая манифестация сверхъестественных сил, «смелое утверждение реального бытия привидений и призраков» [58]58
  Там же. С. 239.


[Закрыть]. Все эти элементы поэтики «Замка Отранто» очевидно и решительно расходились с художественными канонами просветительского романа – ведущего прозаического жанра эпохи, который отличала разумно постижимая, узнаваемо жизнеподобная, претендовавшая на бытовую и психологическую достоверность и социально-историческую актуальность картина мира. Уолпол подчеркнуто пренебрег конвенциями романной прозы XVIII века – равно как и традиционным предубеждением тогдашних критиков против демонстрации чудесного и фантастического в современной литературе – и сделал сверхъестественное полноправной сюжетообразующей единицей не комического или сатирического, а серьезногопо тону и содержанию произведения. Фабульную основу его книги составляет драматичное противостояние реального и ирреального, развернутое в величественных интерьерах замка Отранто.

Замок выступает в книге Уолпола в метафорической функции, которая в дальнейшем станет типичной для готической литературы: он «насыщен временем, притом историческим в узком смысле слова, то есть временем исторического прошлого» [59]59
  Бахтин М. М.Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики: Исследования разных лет. М.: Худож. лит., 1975. С. 394.


[Закрыть], он концентрирует в себе это прошлое и связанные с ним настроения, нравы, обычаи и легенды. «Сама атрибутика замка, его история, его молчаливое свидетельство смены многих поколений, ‹…› уходящих, но оставляющих в его стенах свои портреты, доспехи, наконец, могилы, способствуют своеобразной консервации прошлого в его пределах» [60]60
  Ладыгин М. Б.Предромантические тенденции в романе Х. Уолпола «Замок Отранто» // Проблемы метода и жанра в зарубежной литературе. М.: МГПИ, 1977. С. 21.


[Закрыть]. Помимо этих зримых примет, прошлое присутствует в замке как смутное воспоминание о трагедии, разыгравшейся некогда в его стенах, о тяжком преступлении, совершенном одним из прежних его обитателей. Главный герой книги Уолпола, князь Манфред, – внук преступника, отравившего своего сюзерена Альфонсо Доброго и узурпировавшего его владения. Последствия этого греха сказываются и в настоящем – облеченные автором в архаичную форму рокового предопределения, они детерминируют весь ход событий романа. И Манфреду, и его подданным известно старинное пророчество, гласящее, что «замок Отранто будет утрачен нынешней династией, когда его подлинный владелец станет слишком велик, чтобы обитать в нем» [61]61
  Уолпол Г.Замок Отранто: Готическая повесть / Пер. В. Шора. СПб.: Азбука: Азбука-Аттикус, 2011. С. 60.


[Закрыть]. Чтобы сохранить Отранто за своим родом и снять тяготеющее над ним проклятье, Манфред планирует женить своего единственного сына Конрада на Изабелле да Виченца, представительнице боковой ветви законной династии, а когда Конрад внезапно погибает, решает жениться на ней сам. Стремясь любой ценой достичь своей цели, Манфред преследует Изабеллу по подземным коридорам замка, разыскивает ее в окрестных селениях, грозит смертью молодому крестьянину Теодору, который помог девушке скрыться. Однако все попытки героя «переиграть» судьбу безрезультатны – уготованное преступному роду возмездие неотвратимо настигает самого Манфреда и его семью: в финале романа князь убивает свою дочь Матильду, в ревнивом ослеплении приняв ее за Изабеллу, и тем самым собственными руками губит свой род. Появляющийся затем гигантский призрак Альфонсо Доброго восстанавливает права законной династии, торжественно провозглашая Теодора своим потомком и подлинным владельцем Отрантского княжества. Тщетная борьба человека с роком и олицетворяющие этот рок сверхъестественные силы, которые утверждаются как безусловная реальность и активно влияют на человеческую жизнь, – таковы сюжетно-тематические доминанты книги Уолпола, подхваченные и развитые последующей готической литературой.

При этом первое издание «Замка Отранто» содержало в себе мистификационную установку: не особенно рассчитывая на читательский успех романа, Уолпол изначально выдал его за перевод средневекового итальянского сочинения, авторство которого приписал некоему Онуфрио Муральто, канонику церкви Св. Николая в Отранто. События книги он приурочил к эпохе Крестовых походов, а название замка и княжества, ставших местом действия, позаимствовал у старинного города в Южной Италии; позднее, в ноябре 1786 года, в письме леди Элизабет Крейвен он утверждал, что случайно обнаружил этот топоним на карте Неаполитанского королевства уже после того, как роман был написан, и выбрал из множества других как наиболее звучный и выразительный [62]62
  См.: The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1980. Vol. 42. P. 178.


[Закрыть]. (Многие исследователи, впрочем, сомневаются в правдивости этого рассказа и предполагают, что название «Замок Отранто» и сама игра в «перевод с итальянского» восходят к анонимно опубликованной в 1721 году книге «Тайная история Пифагора», подзаголовок которой гласил: «Переведено с подлинной рукописи, недавно найденной в Отранто»; экземпляр этой книги имелся в домашней библиотеке Уолпола.) [63]63
  См.: Mehrotra K. K.Horace Walpole and the English Novel. A Study of the Influence of «The Castle of Otranto», 1764—1820. Oxford: Basil Blackwell, 1934. P. 11; Summers M.The Gothic Quest: A History of the Gothic Novel. L.: The Fortune Press, 1938. P. 201; см. также новейшую работу, специально посвященную этой теме: Neklyudova M.Pythagorean Mysteries of Otranto: Horace Walpole and «Secret Histories» // The Real life of Pierre Delalande: Studies in Russian and Comparative Literature to Honor Alexander Dolinin. Stanford: The Department of Slavic Languages and Literatures, Stanford, 2007. Pt. 2. P. 700—712.


[Закрыть]В Южной Италии же имели место и те подлинные события, которые, судя по всему, подсказали Уолполу ряд фабульных линий и сюжетных деталей романа. Ключ к этой скрытой исторической канве повествования дал сам автор, обронивший в предисловии к первому изданию скупую фразу о том, что действие книги происходит «где-то между 1095-м и 1243 годами, то есть между первым и последним Крестовыми походами, или немного позже» [64]64
  Уолпол Г.Указ. соч. С. 43.


[Закрыть]. Обмолвка «немного позже» особенно примечательна: в сюжете «Замка Отранто» действительно просматриваются определенные аналогии с событиями итальянской истории второй половины XIII века, относящимися к концу правления в Сицилийском королевстве германской династии Штауфенов. Своеобразным прототипом князя Манфреда, вероятно, стал носивший это имя внебрачный сын Фридриха II Гогенштауфена (1194—1250), императора Священной Римской империи в 1220—1250 годах. В 1258 году, спустя несколько лет после смерти Фридриха и его законного сына и наследника Конрада IV, Манфред – наместник Южной Италии – взошел на престол в обход малолетнего Конрадина (сына Конрада IV и внука Фридриха II), доверившись ложному слуху о его кончине, и тем самым узурпировал власть в Сицилийском королевстве; в 1266 году он был свергнут братом французского короля Людовика IX Карлом Анжуйским при поддержке папского Рима. Внезапное появление в замке Отранто маркиза Фредерика да Виченца (считавшегося погибшим в Палестине) сюжетно реализует распространенную легенду, согласно которой Фридрих II не умер в апулийском замке Фьорентино в декабре 1250 года, а на время тайно покинул Италию, удалившись в добровольное изгнание, и позднее должен вернуться и восстановить свои права на престол [65]65
  Подробнее см.: Глогер Б.Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде / Пер. А. Беленькой. СПб.: Евразия, 2003. С. 212—213, 225—231, 258—264.


[Закрыть]. Эти и некоторые другие исторические аналогии, не проявляясь открыто в тексте «Замка Отранто», как бы брезжат за романным сюжетом, отбрасывают на литературный вымысел отсвет реальных событий европейского Средневековья [66]66
  На переклички истории Манфреда с легендой о Фридрихе II и с судьбой его рода впервые указала французская исследовательница А. Киллен (см.: Killen A. M.Le roman terrifiant ou roman noir de Walpole à Anne Radcliffe et son influence sur la littérature française jusqu’en 1840. P.: Honoré Champion, 1923. P. 5).


[Закрыть].