Текст книги "Старый английский барон"

Автор книги: Клара Рив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Быстро же ему удалось завоевать вашу благосклонность, – заметил барон.

– Признаюсь вам, – сказал рыцарь, – первое, что в нем тронуло мое сердце, барон, это сильное сходство с человеком, который был моим дорогим другом, – сходство и в облике, и в манерах. Своими достоинствами он заслужил более высокое положение, если вы уступите его мне, я усыновлю его и введу в свет как своего родственника. Что вы скажете на это?

– Сэр, – ответил барон, – ваше желание благородно, а я слишком привязан к молодому человеку, чтобы стать помехою его благополучию. Правда, я намеревался сам обеспечить его будущность, но, вверив его вам, я сделаю для него больше, ибо ваши великодушие и расположение, не ограниченные другими обязательствами, со временем, возможно, позволят Эдмунду достичь наивысшего положения, какого он только заслуживает. У меня лишь одно условие: он должен сам сделать выбор, ибо, если он не захочет оставить мой дом, я не стану принуждать его.

– Вы рассудили верно, – согласился сэр Филип. – Я и сам не взял бы его на других условиях.

– Решено, – сказал барон. – Позовем сюда Эдмунда.

За юношей послали слугу. Он явился без промедления, и барон обратился к нему с такими словами:

– Эдмунд, ты должен быть вовеки благодарен этому джентльмену. Заметив в тебе некоторое сходство со своим другом и видя твое примерное поведение, он настолько проникся к тебе расположением, что пожелал усыновить тебя. Я же не могу позаботиться о тебе лучше, нежели вверив ему твою судьбу, поэтому, если ты не станешь возражать, он возьмет тебя с собою, когда отправится домой.

Эдмунд слушал барона и менялся в лице: выражение нежности и благодарности уступило место глубокой печали. Почтительно поклонившись барону и сэру Филипу, он после некоторого колебания ответил так:

– Я всецело сознаю, сколь обязан этому джентльмену за его благородное и щедрое предложение, и не в силах передать чувства, вызванные его добротою ко мне, крестьянскому сыну, о котором он узнал лишь благодаря незаслуженно лестному отзыву вашей милости. Я буду вечно ему признателен за необычайное великодушие. Но вам, мой досточтимый господин, я обязан всем, даже хорошим мнением этого джентльмена, – вы первый заметили меня в безвестности, а после вас я почитаю ваших сыновей своими добрейшими и дражайшими благодетелями, ибо они обратили на меня ваше внимание. Мое сердце навеки принадлежит этому дому и этой семье, и заветнейшее мое желание состоит в том, чтобы посвятить жизнь служению вам. Но если вы знаете за мною тяжкие провинности, заставляющие вас отлучить меня от вашей семьи, если вы вверяете меня заботам этого джентльмена, дабы избавиться от меня, – я подчинюсь вашей воле, как подчинился бы любому вашему приказу, будь это даже смертный приговор.

В продолжение всей этой речи по щекам Эдмунда текли слезы, и оба его благородных слушателя в конце также прослезились, проникнувшись чувствами юноши.

– Дорогое дитя! – воскликнул барон. – Ты растрогал меня своей преданностью и благодарностью. Я не знаю за тобой никаких провинностей и не желаю избавиться от тебя. Я думал оказать тебе услугу, подвигнув принять предложение сэра Филипа Харкли, который и может, и хочет позаботиться о тебе, но, если ты предпочитаешь служить мне, я не расстанусь с тобою.

При этих словах Эдмунд упал перед бароном на колени и обнял его ноги:

– Милорд, мой господин! Я ваш слуга, всегда им буду и не променяю вас ни на кого из смертных, прошу лишь позволить мне жить и умереть, служа вам.

– Вы сами видите, сэр Филип, сколь трогает сердце этот мальчик, – сказал барон. – Как мне расстаться с ним?

– Не стану вас долее упрашивать, – ответил сэр Филип. – Вижу, что моя просьба неисполнима, но оттого лишь еще более уважаю вас обоих: юношу – за благородное сердце, а вас, барон, – за истинное великодушие. Да хранит Господь вас обоих!

– О сэр! – воскликнул Эдмунд, пожимая рыцарю руку. – Не сочтите меня неблагодарным, я всегда буду помнить вашу доброту и молить Небо, чтобы Оно вознаградило вас за нее. Имя сэра Филипа Харкли навсегда запечатлено в моем сердце рядом с именами моего господина и его родных.

Сэр Филип поднял юношу с колен и обнял его, говоря:

– Если тебе понадобится друг, вспомни обо мне. Ты можешь рассчитывать на мое покровительство до тех пор, пока будешь его достоин.

Эдмунд ответил низким поклоном и удалился. Глаза его были полны слез от избытка чувств и благодарности. По его уходе сэр Филип сказал:

– Я думаю, что, хотя сейчас юный Эдмунд не нуждается в моей помощи, в будущем моя дружба может ему пригодиться. Меня не удивит, если, обладая столь редкими качествами, он однажды столкнется с завистью и наживет себе врагов. Из-за этого он может лишиться вашего благоволения, и в том не будет ни вашей, ни его вины.

– Весьма признателен вам за предостережение, – отозвался барон, – однако, надеюсь, этого не случится. Но если я когда-нибудь расстанусь с Эдмундом, то отправлю его к вам.

– Благодарю вас, барон, за любезный прием, – ответил рыцарь, – и желаю всего наилучшего вам и вашей прекрасной семье. А теперь позвольте проститься с вами.

– Неужели вы не останетесь в замке на ночь? – осведомился хозяин. – Вы здесь столь же желанный гость, как и в былые времена.

– Ценю вашу доброту и гостеприимство, но этот дом полон печальных для меня воспоминаний. Я вошел под эти своды с тяжелым сердцем, здесь ему не станет легче, но я всегда буду вспоминать вас, милорд, с чувством глубочайшего уважения и молите Бога, чтобы Он хранил вас и множил дарованные вам милости!

Церемонно откланявшись, сэр Филип покинул замок и направился к Уайетам в мыслях о превратности человеческой судьбы и о переменах, которые нашел в замке.

По возвращении в хижину он застал всё семейство в сборе. Сэр Филип сказал, что хотел бы снова остаться на ночлег в их доме, и его слова встретили с радостью, ибо, проведя прошлый вечер за беседой с ним, Уайеты хорошо узнали своего гостя и его общество было им приятно. Сэр Филип поведал крестьянину о том, как лишился в дороге верного слуги, и заметил, что хотел бы найти ему замену для обратного пути. Юный Джон просительно посмотрел на отца, и тот с одобрением взглянул на него в ответ.

– Сдается мне, тут найдется тот, кто почтет за честь служить вашей милости, – произнес Уайет. – Боюсь только, ему недостает хорошего воспитания.

Джон покраснел от волнения и, не удержавшись, вступил в разговор:

– Сэр, я могу поручиться, что вы оцените мою преданность, усердие и быстроту ног, а коли я малость неотесан, так всегда рад подучиться, дабы угодить моему благородному господину, лишь бы он соблаговолил испытать меня.

– Ты хорошо сказал, – одобрил его сэр Филип. – Я уже удостоверился в твоих достоинствах и рад, что ты желаешь служить мне. Если твой отец не возражает, я беру тебя к себе.

– Возражать, сэр! – воскликнул крестьянин. – Да я горжусь, что могу отдать его в услужение столь благородному рыцарю. Я не стану выдвигать никаких условий, а предоставляю вашей милости воздавать ему тем, что он заслужит.

– Превосходно, – сказал сэр Филип, – вы не пожалеете. Я обязуюсь заботиться о молодом человеке.

На том и порешили, после чего сэр Филип приобрел у крестьянина лошадь для Джона.

На следующее утро, щедро вознаградив добрую чету, напутствовавшую его благословениями и молитвами, рыцарь отправился в дорогу вместе с Джоном. Остановившись в месте, где был похоронен его верный слуга, сэр Филип заказал молебен за упокой его души, а затем не торопясь продолжил путь и благополучно прибыл в свое имение. Домочадцы обрадовались его приезду, нового слугу рыцарь оставил при себе. По возвращении он принялся искать в округе тех, кто нуждался в его помощи, видя, как попирается добродетель, сэр Филип был рад утешить и поддержать ее. Он проводил свои дни в служении Создателю и прославлял Его, неся добро Его созданиям. Часто он размышлял обо всем, что приключилось с ним во время его недавнего путешествия на запад, и на досуге записал все в подробностях.

Далее в манускрипте пропущено четыре года: {31} видимо, это входило в замысел автора. Последующий текст написан другой рукою, а начертание букв выглядит более современным.

В это время стало сбываться предсказание сэра Филипа Харкли, что рано или поздно Эдмунд своими достоинствами вызовет зависть и наживет себе врагов. Сыновья и родственники его покровителя стали искать случая уличить юношу в каком-нибудь проступке и представить в невыгодном свете. Старший сын и наследник барона, мастер Роберт, не раз ссорился из-за этого с мастером Уильямом, вторым сыном барона, поскольку тот испытывал привязанность к Эдмунду и не единожды защищал его от злобных наветов брата и других родственников, среди которых были Ричард Уэнлок и Джон Маркхэм, сыновья сестер лорда Фиц-Оуэна, а также некоторые из числа его дальней родни. Тайные завистники старались преуменьшить незаурядные достоинства Эдмунда в глазах барона и его семьи. Мало-помалу они возбудили в мастере Роберте неприязнь к Эдмунду, которая со временем укоренилась в душе юноши и превратилась в открытую враждебность.

Ненависть молодого Уэнлока укрепляло еще одно обстоятельство: он питал всё возраставшую страсть к единственной дочери барона, леди Эмме, а у любви орлиная зоркость, и он замечал (или, возможно, лишь внушал себе), что Эмма смотрит на Эдмунда благосклонно. Случайные услуги, которые тот оказал ей, пробудили в ней благодарность и некоторый интерес к юноше. Она изо дня в день видела его прекрасное лицо и достоинства, что, вероятно, способствовало тому, чтобы ее уважение переросло в более нежное чувство, хотя сама она не сознавала этого, полагая, что лишь платит дань признательности и дружбе.

Однажды на Рождество барон со всем семейством отправился навестить своих знакомых в Уэльсе. Когда они перебирались вброд через реку, лошадь леди Эммы, ехавшей позади своего кузена Уэнлока, оступилась и упала, сбросив всадницу в воду. Эдмунд в мгновение ока спрыгнул с коня, кинулся леди Эмме на помощь и вынес ее на берег столь быстро, что не все даже успели заметить произошедшее. С этого дня Уэнлок всячески старался уронить Эдмунда в ее мнении, леди Эмма же полагала долгом благодарности и справедливости защищать юношу от злобных нападок врагов. Как-то раз она спросила Уэнлока, почему он так старается заслужить ее расположение, наговаривая на Эдмунда, которому она многим обязана. Он не нашелся, что ответить, но обида глубоко укоренилась в его уязвленном сердце, и с тех пор любое слово, сказанное в похвалу Эдмунду, точно отравленная стрела терзало душевную рану Уэнлока, воспалявшуюся с каждым днем всё сильнее. Порою, рассуждая о мнимых прегрешениях Эдмунда, он находил им оправдания, с тем чтобы при другом случае приписать юноше грех неблагодарности. Злоба разрушительнее всего воздействует на сердце, стремящееся утаить ее, искусно скрываемая, она часто является под личиной прямодушия. Так Уэнлок и Маркхэм злоупотребляли доверчивостью мастера Роберта и других родственников барона, один мастер Уильям устоял против всех их наветов.

Той же осенью, когда Эдмунду исполнилось восемнадцать лет, барон объявил о своем намерении с наступлением весны послать молодых людей, принадлежавших его дому, во Францию поучиться ратному искусству и показать свою смелость и ловкость.

Недруги Эдмунда столь искусно скрывали свою вражду к нему, что его покровитель ни о чем не догадывался, однако среди слуг, нередко самых внимательных соглядатаев жизни господ, ходили о ней толки. Эдмунд пользовался любовью слуг, и, надо полагать, не без основания, ибо они редко когда доброжелательно относятся к приживалам или вошедшим в доверие челядинцам и обычно питают к ним зависть и неприязнь. Эдмунд был любезен с прислугой без фамильярности, чем и снискал ее расположение, которого особо не добивался. Среди слуг барона был старик по имени Джозеф Хауэлл, который в свое время служил старому лорду Ловелу и его сыну. А когда молодой лорд умер и сэр Уолтер продал замок своему зятю, барону Фиц-Оуэну, Джозефа, единственного из прежних слуг, оставили там, поручив следить за порядком до прибытия нового владельца, последний же взял его к себе на службу. Джозеф был человеком, который мало говорил, но много размышлял, он молча усердно занимался своим делом, более озабоченный исполнением собственного долга, нежели стяжанием милостей, и, казалось, не стремился подняться выше, вполне довольствуясь своим нынешним положением. Этот старик, когда вокруг никого не было, подолгу любовался Эдмундом, а порою глубоко вздыхал, и по его щеке катилась слеза, как ни пытался он ее удержать. Однажды Эдмунд заметил, что слуга растроганно вытирает глаза ладонью, и спросил:

– Мой добрый друг, почему ты смотришь на меня так пристально и с такой нежностью?

Старик ответил:

– Потому что люблю вас, мастер Эдмунд, и желаю вам добра.

– Я от души благодарен тебе, но могу отплатить тебе за любовь лишь ответной любовью, поверь, самой искренней.

– Спасибо, сэр, – молвил старик. – Это всё, чего я желаю, и больше, нежели заслуживаю.

– Не говори так, – возразил Эдмунд. – Если бы я мог лучше отблагодарить тебя, я не произносил бы так много слов, но, увы, кроме слов, у меня ничего нет.

Сказав так, он пожал руку Джозефу, и тот, желая скрыть свои чувства, поспешил уйти, бормоча:

– Да благословит вас Господь, мастер Эдмунд, и да ниспошлет вам судьбу, достойную вас! Ну как не думать, что вы рождены для более высокого положения?!

– Ты же знаешь, что это не так, – произнес Эдмунд, но Джозеф уже удалился и не услышал его.

Внимание и интерес посторонних, любовь отдельных обитателей замка вместе с тем осознанием своих достоинств, которое дано незаурядным натурам, порою разжигали в сердце Эдмунда огонь честолюбия, но юноша не позволял ему разгореться, напоминая себе о своем низком происхождении и зависимом положении. Он был скромен, но отважен, кроток и учтив со всеми, общителен и искренен с любящими его, с ненавидящими – сдержан и любезен, щедр и полон сострадания к несчастьям ближних, почтителен без подобострастия со своим покровителем и знатными особами.

Однажды, когда он мужественно защищался от злокозненных измышлений, мастер Роберт обвинил его в том, что он спесив и высокомерен с родственниками барона. Эдмунд отрицал это обвинение смиренно, но твердо. Тогда мастер Роберт резко спросил:

– Как смеешь ты возражать моим кузенам? Уж не хочешь ли ты уличить их во лжи?

– Я не скажу ни слова, сэр, – ответил Эдмунд, – но буду вести себя так, что вы сами им не поверите.

Мастер Роберт надменно приказал ему молчать и помнить свое место, впредь не вступая в спор с людьми, столь превосходящими его во всех отношениях.

Из-за приготовлений к отъезду во Францию раздоры несколько утихли. Мастер Роберт перед отбытием должен был явиться ко двору, где его, как все надеялись, ожидало посвящение в рыцари. Барон хотел назначить ему в оруженосцы Эдмунда, но давние недруги юноши воспрепятствовали этому, уговорив Роберта остановить свой выбор на человеке из числа его собственных слуг, некоем Томасе Хьюсоне, которого смутьяны неустанно подстрекали к соперничеству с Эдмундом и который не упускал случая задеть юношу. Однако это решение лишь сильно уронило мастера Роберта во мнении всех, кто знал о достоинствах Эдмунда и счел, что молодой человек показал себя весьма недалеким, если не сумел оценить и вознаградить оные.

Эдмунд испросил у своего господина разрешения стать слугою мастера Уильяма.

– А когда его посвятят в рыцари, что, без сомнения, произойдет в один прекрасный день, – добавил Эдмунд, – он обещал сделать меня своим оруженосцем.

Барон исполнил просьбу Эдмунда, и тот, будучи избавлен от необходимости прислуживать остальным членам семьи барона, всецело посвятил себя служению своему дражайшему мастеру Уильяму, который обращался с ним на людях как с доверенным слугою, а наедине как с задушевным другом и братом.

Тогда его враги устроили заговор {32}и, обсудив вместе, как дать выход своей ненависти, решили до отъезда во Францию относиться к Эдмунду с равнодушием и небрежением, а после тем или иным способом заставить всех усомниться в его доблести и, подтолкнув его на какой-нибудь безрассудно-опасный поступок, избавиться от юноши навсегда.

В те дни Англию постигла невосполнимая утрата – скончался великий герцог Бедфордский {33}. Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, стал регентом Франции {34}, многие провинции которой восстали {35}и перешли на сторону дофина Карла {36}. Одно сражение следовало за другим, сдавались и брались города {37}, и молодому поколению обеих стран выпало множество случаев испытать свою доблесть и ратное искусство.

Молодые люди из дома барона Фиц-Оуэна были представлены регенту. Мастера Роберта посвятили в рыцари, а с ним и еще нескольких отпрысков знатных семейств, многократно отличившихся боевым духом и решимостью. Молодые люди, что ни день, участвовали в военных учениях, а нередко и в боевых действиях, и сумели показать себя с наилучшей стороны.

Враги Эдмунда использовали различные ухищрения, чтобы подвергнуть его опасности, но все их усилия оборачивались против них и служили лишь к его вящей чести. Ему довелось проявить мужество столько раз, что сам сэр Роберт стал оказывать ему знаки внимания, к безграничному неудовольствию своих родственников. Они продолжали строить козни против юноши, но всё было тщетно.

Далее многие места манускрипта стерты временем и повреждены сыростью. Сохранились лишь отдельные фразы, которых, впрочем, недостаточно, чтобы продолжить нить повествования. В них упоминаются сражения, в которых участвовали молодые люди, из текста также можно понять, что Эдмунд показал себя неустрашимым в бою, добрым, великодушным и скромным во дни перемирий и что он привлек всеобщее внимание и заслужил личную похвалу регента.

Последующие фрагменты остались почти не поврежденными, и их удалось переписать, за исключением нескольких первых страниц, которые утрачены. Тем не менее мы можем судить об их содержании по сохранившемуся тексту рукописи.

Заговорщики собрались в палатке сэра Роберта, и мистер Уэнлок держал речь:

– Друзья, вы видите, что все наши усилия поставить на место этого выскочку служат к его возвеличению, и его гордыня возносится все выше. Необходимо что-то предпринять, не то нашими стараниями слава о нем достигнет наших краев раньше нас, а мы станем фоном, на котором его достоинства будут казаться лишь заметнее. Чего бы я ни отдал тому, кто отомстил бы ему за нас.

– Остановись, кузен Уэнлок! – воскликнул сэр Роберт. – Хотя я считаю Эдмунда тщеславным и заносчивым и готов участвовать в любом предприятии, чтобы напомнить ему, кто он такой, и поставить его на место, – я никому не позволю использовать для этого столь низменные методы. Эдмунд храбр, и недостойно англичанина прибегать к бесчестным средствам ради мести. Если вы воспользуетесь одним из них, я первый предам виновного в руки правосудия, а услышу еще хоть слово о подобных намерениях – расскажу обо всем моему брату Уильяму, который сообщит Эдмунду о ваших гнусных замыслах.

Эти слова заставили участников заговора умолкнуть, а мистер Уэнлок поспешил заверить сэра Роберта, что имел в виду лишь обуздать гордыню Эдмунда, напомнив тому о его истинном положении. Вскоре сэр Роберт удалился, и остальные тотчас вернулись к своему замыслу. Слово взял Томас Хьюсон:

– Завтра вечером пошлют отряд перехватить обоз с провиантом для осажденных Руана {38}. Я внушу мистеру Эдмунду присоединиться к этому отряду, а, когда завяжется бой, мы отступим и оставим его одного. Уж враги разделаются с ним так, что он не будет более досаждать вам.

– Отлично придумано, – сказал мистер Уэнлок. – Но сохраним это между нами, а от обоих моих кузенов скроем. Если они захотят примкнуть к отряду, я их удержу, ты же, Томас, если преуспеешь в своей затее, можешь рассчитывать на мою вечную благодарность.

– И мою, – добавил Маркхэм, а вслед за ним это повторили и остальные.

На другой день начали собирать отряд, и Хьюсон, как обещал, убедил Эдмунда записаться одним из добровольцев. В отряд пожелали вступить также несколько знатных молодых людей, среди прочих – сэр Роберт и его брат Уильям. Мистер Уэнлок отговорил их, в самых ярких красках описав опасности предприятия. Кончилось тем, что сэр Роберт сослался на зубную боль и уединился в своей палатке. Эдмунд явился к нему туда и, судя о храбрости патрона по своей собственной, так обратился к сэру Роберту:

– Я весьма опечален, дорогой сэр, что нынче вечером мы окажемся лишены вашего общества, и, зная, как вы будете страдать из-за невозможности участвовать в сражении, хотел бы просить вашего позволения взять ваше оружие и девиз, – обещаю не опозорить их.

– Нет, Эдмунд, я не могу согласиться на это. Благодарю тебя за великодушное предложение, никогда его не забуду, но я не способен присвоить честь, заслуженную другим. Ты напомнил мне о моем долге. Я тоже отправлюсь, и мы с тобою поспорим за славу. Уильям пойдет с нами.

Через несколько часов они были готовы выступить. Уэнлоку с Маркхэмом и их приверженцам, чтобы сохранить доброе имя, пришлось вопреки своим намерениям участвовать в предприятии. С тяжелым сердцем они присоединились к отряду. Ехали в молчании, снося ужасы непроглядной ночи и тяготы размытых дорог. Обоз перехватили там, где и ожидали, и тотчас завязалась жестокая схватка. Некоторое время победа казалась сомнительной, но вот за спиною у англичан взошла луна, давая им преимущество. Они увидели расположение сил противника и не замедлили этим воспользоваться. Эдмунд, опередив остальных, вступил в схватку с предводителем французов и сразил его. Мистер Уильям устремился вперед, чтобы помочь своему другу, сэр Роберт – чтобы прикрыть брата, Уэнлок и Маркхэм последовали за ними, подгоняемые стыдом.

Томас Хьюсон и его товарищи дрогнули и отступили, французы, заметив это, перешли к нападению. Эдмунд бросился вперед, все знатные юноши последовали за ним, и, сломив сопротивление, они остановили подводы. Командующий отрядом призвал воинов не сдавать позиций, и вскоре противник был разгромлен, а провиант с триумфом доставлен в английский лагерь.

Эдмунд был представлен регенту как главный герой сражения. Ни у кого не повернулся язык молвить хоть слово против него; умолкли даже зависть и злоба.

– Приблизьтесь, молодой человек, – сказал регент, – дабы я мог пожаловать вам рыцарское звание, которое вы вполне заслужили.

Тут мистер Уэнлок не выдержал.

– Рыцарское звание – награда для джентльмена, – произнес он. – Оно не может быть присвоено крестьянину.

– О чем вы, сударь? – воскликнул регент. – Разве этот юноша – крестьянин?

– Да, – ответил Уэнлок, – и он не посмеет отрицать этого.

Эдмунд, смиренно поклонившись, молвил:

– Это правда, я крестьянин, и такая честь слишком высока для меня, ведь я всего лишь исполнил свой долг.

Герцог Йоркский, как никто гордившийся знатностью своего рода, немедля вложил меч в ножны.

– Хотя я не могу наградить тебя, как хотел, – сказал он, – я позабочусь, чтобы ты получил значительную часть сегодняшней добычи, и объявляю во всеуслышание, что ты первый в числе достойных воинов, отличившихся в этом сражении.

Томас Хьюсон и его товарищи имели жалкий вид, выслушивая со всех сторон порицания за свое бегство. Хьюсон был ранен, но сильнее раны уязвлен исходом своей неудачной затеи. Он не смел поднять глаз на Эдмунда, а тот, не ведая об их злых намерениях, старался всячески утешить провинившихся воинов. Он заступился за них перед командующим, оправдывая их поведение непредвиденными обстоятельствами. Тайно наведавшись к ним, он отдал им часть дарованной ему добычи; доблестью и благородными поступками он надеялся завоевать сердца тех, кто из зависти ненавидел и чернил его. Но когда ненависть порождена завистью к чужим достоинствам, каждое проявление таковых лишь предоставляет для нее новую пищу.

Далее следует еще один пропуск.

Знатные молодые господа, сочувствовавшие Эдмунду, не могли способствовать его возвышению, поскольку Уэнлок и его сообщники не упускали случая напомнить всем о низком происхождении юноши и укорить его за гордыню и заносчивое желание держаться с джентльменами как с ровней.

Несколько страниц рукописи далее невозможно разобрать. В них упоминается о смерти леди Фиц-Оуэн, однако ее причина не названа.

Уэнлок с радостью обнаружил, что его интриги возымели действие и с приближением зимы его вместе с остальными должны отозвать домой. Барон был рад предлогу послать за ними, поскольку отсутствие детей после кончины их матери стало для него невыносимо.

Далее в манускрипте опять много страниц испорчено, затем, однако, письмена становятся более четкими; остальной текст хорошо сохранился.

После того как молодые люди возвратились из Франции, враги Эдмунда приложили все силы к тому, чтобы погубить его во мнении барона и добиться изгнания юноши из замка. Они приписывали ему всевозможные неблаговидные поступки, якобы совершенные им во Франции и потому оставшиеся неизвестными барону; однако, расспросив наедине двух старших сыновей, барон убедился, что в наветах не было ни слова правды. Сэр Роберт, хотя и недолюбливал Эдмунда, считал ниже своего достоинства подтверждать возводимую на него клевету. Мистер Уильям говорил о юноше с теплотою братской любви. Барон понял, что его родственники невзлюбили Эдмунда; но доброе сердце мешало ему разглядеть всю их низость. Недаром говорят, что капля камень точит; так и эти беспрестанные наветы исподволь усиливали холодность покровителя к Эдмунду. Если юноша проявлял силу духа, в этом усматривали гордыню и заносчивость, в его великодушии видели лишь неблагоразумие, скромность истолковывали как лицемерие, за которым притаилось честолюбие. Эдмунд терпеливо сносил все унижения и, хотя душа его страдала, не желал оправдываться, обвиняя других, пусть даже своих врагов. Возможно, его кроткий дух в конце концов не вынес бы подобных испытаний, если бы Провидение не позаботилось об Эдмунде и с помощью случайных, казалось бы, обстоятельств не привело к перелому в его судьбе.

Отец Освальд, наставник молодых людей, как никто знавший прекрасное сердце Эдмунда, питал к юноше сильную привязанность. Он видел насквозь все низменные уловки, направленные на то, чтобы лишить Эдмунда его благоволения, и, наблюдая за ними, стремился расстроить коварные замыслы.

Этот добрый человек частенько прогуливался в обществе Эдмунда; они беседовали о различных предметах, и юноша жаловался ему на свое несчастное положение и странные обстоятельства, преследовавшие его. Святой отец благими советами укреплял в нем силу духа и поддерживал решимость сносить неизбежное зло с кротостью и стойкостью, которые даются сознанием своей правоты и верою в вечную награду в будущем.

Однажды, когда они гуляли в лесу неподалеку от замка, Эдмунд спросил святого отца, что означают приготовления к строительству, которые тут ведутся, зачем рубят деревья и обжигают кирпичи?

– Как, – произнес Освальд, – неужели ты не слышал, что милорд намерен пристроить к замку новое крыло с западной стороны?

– Зачем же милорду входить в расходы, – удивился Эдмунд, – когда есть восточное крыло, которое всегда пустует?

– Эти покои, как ты мог заметить, всегда заперты, – сказал святой отец.

– Я часто об этом думал, – ответил Эдмунд, – но не позволял себе задавать вопросы.

– Стало быть, – промолвил Освальд, – ты менее любопытен и более осмотрителен, нежели свойственно твоему возрасту.

– Вы возбудили во мне любопытство, – признался Эдмунд, – и мне бы хотелось, чтобы вы его удовлетворили, насколько сочтете возможным.

– Мы здесь одни, – начал Освальд, – и, полагаясь на твое благоразумие, я приоткрою тебе сию тайну. Ты должен знать, что эти покои занимал до женитьбы последний лорд Ловел. Он женился, когда еще был жив его отец, и тот хотел уступить сыну собственные покои, а сам переселиться в эти, но сын воспротивился его намерению, предпочитая прежние свои покои всем другим. Через три месяца после свадьбы его отец, старый лорд, скончался от лихорадки. А год спустя после вступления в брак молодой лорд был призван королем Генрихом Четвертым в поход на Уэльс {39}, куда и отправился в сопровождении множества воинов и слуг. Он оставил беременную супругу в беспокойстве и тревоге о его благополучном возвращении.

После того как король покарал мятежников и отпраздновал победу, лорда Ловела со дня на день ожидали домой. Опережая его, в замок пришли разные известия: один гонец доставил сообщение, что его светлость жив и здоров, однако вскоре прискакал другой посланец с ужасной вестью, что молодой лорд пал в бою. Его родственник, сэр Уолтер Ловел, прибыл сюда погостить, желая поддержать госпожу, и остался ждать возвращения лорда. Ему-то и выпало передать леди Ловел горестную новость.

Услышав печальное известие, она упала без чувств, но, придя в себя, собрала все силы и решимость и объявила, что ее долг – снести страшный удар с христианской стойкостью и терпением, прежде всего ради ребенка, которого она носит под сердцем, последней памяти о возлюбленном супруге и наследника благородного рода. В продолжение нескольких дней она являла образец кротости и смирения, но затем, внезапно отбросив их, разразилась потоком гневных и яростных обвинений. Она твердила, что ее дорогой супруг подло убит, что ей явился его дух и поведал о постигшей его участи. Она призывала Небо и землю отомстить за свершенное зло, говоря, что никогда не перестанет молить Бога и короля о правосудии и возмездии.

Тогда сэр Уолтер сказал слугам, что после смерти супруга леди Ловел лишилась рассудка от горя, но он по-прежнему питает к ней сильные чувства и, если только она поправится, будет ей опорою и женится на ней. А пока несчастную миледи заперли в этих самых покоях, и не прошло даже месяца, как ее не стало. Она погребена в семейном склепе в церкви Святого Остина {40}, в деревне. Сэр Уолтер вступил во владение замком, а также всем остальным имуществом и принял титул лорда Ловела.

Вскоре начали поговаривать, что в замке появились привидения: несколько слуг встречали призраки лорда и леди Ловел. Тех, кто оказывался в их покоях, пугали необычные звуки и странные видения, оттого эти комнаты наконец заперли, а слугам запретили входить туда и даже упоминать о них. Однако история на этом не закончилась: шепотом рассказывали, что новый лорд Ловел не может по ночам смежить веки, словно кто-то тревожит его, лишая сна; и, не в силах жить здесь, он в конце концов продал замок и владения предков своему зятю, барону Фиц-Оуэну, которому они принадлежат ныне, сам же покинул наши края.