Текст книги "Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)"

Автор книги: Кира Стрельнева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава 27

Слова застряли у меня в горле, когда я произнесла эту последнюю фразу. Зависимость. Потеря контроля. Проклятие, о котором он говорил с такой горечью всего несколько часов назад. И теперь я – причина, по которой это проклятие может обрушиться на него. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них ответ, но видела лишь отражение собственной растерянности.

– Ты боишься за меня, – тихо сказал Лев, и это был не вопрос. Он шагнул ближе, опустился передо мной на колени, и теперь наши лица оказались на одном уровне. Так странно – видеть этого огромного, дикого мужчину у своих ног, смотрящего на меня снизу вверх с такой уязвимостью, что сердце сжималось. – Боишься, что я стану тем, кого сам всегда презирал – одержимым, слепым, зависимым.

– Ты сам так говорил, – прошептала я, не в силах отвести взгляд. – Говорил, что истинность – это ад в золотой обертке. Что она лишает выбора. Что лучше одиночество, чем эта клетка.

– Говорил, – кивнул он. – И верил в это. Каждое слово. Потому что видел достаточно пар, которые разбивались об эту «связь», как корабли об скалы. Видел, как сильные становились рабами, а слабые – тиранами. Как истинность превращалась в цепь, а не в крылья.

Он замолчал, и в тишине я слышала лишь бешеный стук собственного сердца и далекий вой метели за стенами. Лев протянул руку и взял мою ладонь в свои – огромные, горячие, чуть шероховатые. Поднес к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Медленно. Бережно. Так, будто это было самое интимное прикосновение в мире.

– Но с нами, – продолжил он, не отрываясь от моей руки, – с нами все иначе, Даша. Ты чувствуешь это? Ты должна чувствовать.

– Что именно? – мой голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От той самой вибрации, что все еще не утихла в воздухе после его вспышки.

– Я узнал тебя раньше, чем понял, что ты – моя истинная, – выдохнул Лев, и его глаза, темные и глубокие, впились в мое лицо. – Ты успела мне понравиться. Не как «пара», не как объект охоты моего зверя. Как ты. Даша. Которая, несмотря на боль и шок, вызвалась мыть полы, чтобы не сидеть без дела. Которая смотрела на меня с вызовом, даже когда боялась. Которая обыграла меня в шахматы, потому что перестала бояться проиграть.

Каждое его слово ложилось на мою душу теплым, исцеляющим бальзамом. Он видел меня. Не жертву, не спасенную, не объект для защиты. А меня. Со всей моей глупостью, упрямством, страхами и маленькими победами.

– Я почувствовал тягу к тебе в тот момент, когда впервые прикоснулся, обрабатывая твои раны, – продолжал Лев, и его голос звучал глухо, с оттенком того самого потрясения, которое я видела в его глазах несколько минут назад. – Но я не понял. Списал на изоляцию, на то, что давно не был рядом с женщиной. На то, что ты просто красивая и беззащитная, а мой зверь – дурак, который реагирует на слабость. Я запретил себе думать об этом. Запретил себе хотеть.

– А потом? – выдохнула я, завороженная его исповедью.

– А потом ты пришла ко мне сама, – он горько усмехнулся. – Стояла в моей рубашке посреди комнаты, с мокрыми волосами и глазами, полными боли, которую я не мог вылечить. И я понял, что пропал. Что эта тяга – не просто физиология. Что ты мне нужна. Не для того, чтобы защищать, не для того, чтобы обладать. А просто – нужна. Рядом. Чтобы видеть, как ты хмуришься над шахматной доской, как заправляешь прядь за ухо, когда волнуешься, как сжимаешь кружку с чаем обеими руками, будто это последнее тепло в мире. Ты стала мне нужна, Даша. До того, как мой дар подтвердил то, что мое сердце уже знало.

Он замолчал, и я смотрела на него, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. Но теперь это были другие слезы. Не горькие, не обжигающие стыдом. Теплые. Целительные.

– А дар, – продолжил Лев, и в его голосе появились новые нотки, – дар… он просто подтвердил. Он признал тебя. Не как цель для защиты, не как объект одержимости. А как часть меня. Понимаешь? Он не взбесился, не вышел из-под контроля в привычном смысле. Он… обнял тебя. Он никогда так не делал. Ни с кем. Это не та истинность, о которой я рассказывал тебе со злостью и болью. Это что-то другое. Что-то, чего я не знал и боялся даже представить.

Я сглотнула ком в горле.

– И что же это?

– Это выбор, – тихо сказал Лев, и его глаза вспыхнули золотом, но мягко, тепло, без той пугающей дикости. – Это не зов крови, который лишает воли. Это признание. Мой зверь признал в тебе ту, ради которой готов сложить голову. Моя магия признала в тебе ту, кого будет защищать, даже если я прикажу ей атаковать. А я, Лев, тот, кто боялся истинности больше всего на свете… я признаю, что хочу быть с тобой. Не потому что должен. Не потому что связан древним инстинктом. А потому что ты – та, кто заставил меня почувствовать себя живым после долгих лет просто существования.

Он поднес мою руку к своей груди, туда, где под горячей кожей ровно и мощно билось сердце.

– Чувствуешь? Оно бьется не потому, что я нашел «свою пару» по запаху. Оно бьется потому, что ты здесь. Потому что ты смотрела на меня без страха, когда я рассказал тебе самое страшное. Потому что ты не сбежала, когда увидела мой дар в действии. Потому что ты – Даша. Просто Даша. Которая ворвалась в мою тихую, размеренную жизнь, как та самая метель, и перевернула все вверх дном. Не думаю, что в нашем случае истинность – это проклятие.

Я слушала его и понимала, что мир вокруг снова меняется. Не рушится, как несколько часов назад, когда я узнала правду об Алексее. Не взрывается, как во время вспышки его дара. Он просто… перестраивается. Вокруг новой оси. Вокруг нас.

– Я все еще боюсь, – призналась я честно. – Боюсь, что это сон. Что я проснусь, и ничего этого не будет. Или хуже – что это окажется таким же обманом, как с Алексеем. Я не выдержу еще одного удара, Лев. Я разобьюсь окончательно.

– Я знаю, – он кивнул, и в его глазах не было обиды, только понимание. – Я не прошу тебя доверять мне слепо. Не прошу забыть прошлое и броситься в омут с головой. Я прошу только об одном.

– О чем?

– Позволь мне быть рядом, пока ты будешь учиться доверять снова. Не требуя ничего взамен. Не давя. Не торопя. Мы можем начать нашу историю иначе. Не с той слепой одержимости, которой я так боялся, а с… дружбы? С уважения? С того самого выбора, которого, как я думал, у оборотней не бывает. Мой дар дал нам этот шанс. Он не заставил меня потерять голову, он просто… открыл мне глаза. Показал, что ты – та самая. А что мы построим на этом фундаменте – зависит только от нас.

Глава 28

Я просыпаюсь от тепла.

Это первое, что осознаёт мой сонный мозг – тепло. Не сухое, обжигающее тепло печи, а живое, пульсирующее, исходящее от чего-то большого и очень твёрдого, что прижимается ко мне со спины. И только потом приходит понимание: рука на моей талии, тяжёлая, но не давящая, размеренное дыхание, щекочущее волосы на затылке, и запах. Тот самый мужской, который за эти дни стал для меня таким… естественным.

Лев.

Лев. Его рука тяжелым, но невесомым грузом лежит на моей талии, прижимая меня к нему вплотную. Я чувствую спиной его грудь – широкую, твердую, обжигающе горячую даже сквозь ткань его рубашки, в которой я сплю. Слышу его дыхание – ровное, глубокое, чуть замедленное. Он спит. По-настоящему спит, отключившись от мира, от контроля, от вечной готовности к опасности.

Он позволил себе это рядом со мной.

Я замираю, боясь пошевелиться и спугнуть этот момент. Воспоминания вчерашнего вечера накатывают волной. Долгий разговор у камина. Его исповедь – страшная, честная, выворачивающая душу. Мой страх. Его открытие, перевернувшее всё. И потом… потом мы просто говорили. Часами. Обо всем и ни о чем. О книгах, которые он любит. О моей бабушке, которая печет лучшие пироги в мире. О лесе, который стал ему домом. О городе, из которого я сбежала. Мы сидели на этом диване, я – подобрав ноги, он – на полу у моих колен, и говорили, говорили, не в силах остановиться. Будто всю жизнь копили слова друг для друга.

А потом он просто взял меня за руку и повел в спальню. Не для того, что было между нами до разговора. Просто – спать. Вместе. Обняв меня, укрыв своим телом, своим теплом, своей тишиной. Я уснула практически мгновенно, уткнувшись носом в подушку, пахнущую им.

И проспала. Без снов. Без кошмаров. Без метаний.

Я осторожно поворачиваю голову, чтобы видеть его лицо. Он спит, откинув голову на подушку, черные волосы разметались по льняной наволочке, ресницы отбрасывают тени на острые скулы. Во сне он кажется моложе. Исчезает та вечная напряженность, которая делает его лицо жестким, почти пугающим. Сейчас это просто мужчина. Красивый. Уязвимый. Мой.

«Мой».

Слово вспыхивает в голове и отдается эхом где-то в груди. Я не имею права так думать. Мы не обсуждали это. Мы не договаривались. Вчера он сказал, что не будет торопить, не будет требовать, даст мне время – учиться доверять заново. Но как можно не думать об этом, когда его рука на моей талии, его дыхание на моем затылке, его запах – везде, во мне, на мне?

Я чувствую, как внутри разливается странное, пугающее счастье. Оно не похоже на те бабочки, которые я ловила с Алексеем – нервные, трепетные, граничащие с истерикой. Это другое. Глубокое. Тихое. Как этот предрассветный час. Как утихшая метель. Как уверенность, что ты в безопасности.

Не знаю, сколько времени проходит времени, прежде чем Лев шевелится, вдыхает глубже, и я чувствую, как меняется напряжение его тела – он просыпается. Мгновение – и его глаза открываются. Сначала мутные, сонные, они в следующую секунду фокусируются на мне, и я вижу, как в их глубине загорается узнавание. И тепло. Такое настоящее, открытое тепло, от которого у меня перехватывает дыхание.

– Доброе утро, – хрипловато со сна произносит он. Голос его низкий, вибрирующий, и от этого простого приветствия по моей коже бегут мурашки.

– Доброе, – шепчу я в ответ, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец.

Он улыбается. Едва заметно, только уголками губ, но в этой улыбке столько нежности, что мне хочется плакать. Лев протягивает свободную руку и осторожно убирает прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются на виске, там, где ещё вчера была ссадина.

– Как голова? Плечо?

– Лучше, – отвечаю я честно. Боль почти утихла, осталась только лёгкая, ноющая память о ней. – Гораздо лучше.

– Хорошо, – он кивает и вдруг притягивает меня к себе, обнимая обеими руками, утыкаясь носом в макушку. Я зарываюсь лицом в его грудь, вдыхая этот ставший родным запах, и чувствую, как его сердце бьётся под моей щекой – ровно, сильно, успокаивающе.

Мы лежим так долго. Может, минуту, может, час. Я не знаю. И мне всё равно. Буря за окном, кажется, начала стихать – вой ветра стал тише, реже. Но я не думаю об этом. Не думаю о том, что скоро, возможно, дороги расчистят, и мне придётся уезжать. Не думаю об Алексее, о бабушке, о городе. Я просто есть. Здесь. С ним.

– Лев, – тихо зову я, когда молчание становится слишком тягучим, чтобы его не нарушить.

– М-м-м? – отзывается он, не размыкая объятий.

– Ты знаешь, какой сегодня день?

Чувствую, как он задумывается на секунду. Потом его рука чуть сжимается на моей спине.

– Тридцать первое декабря, – отвечает он. Не вопрос, утверждение. – Последний день года.

– Да, – я приподнимаю голову, чтобы видеть его лицо. – Сегодня последний день этого года. А завтра – новый.

Лев смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое. Внимание. Интерес. И лёгкая, едва уловимая тень неуверенности.

– Ты поэтому спросила? – тихо говорит он. – Из-за праздника?

Я киваю, кусая губу. Сама не знаю, зачем завела этот разговор. Может, чтобы проверить. Может, чтобы услышать ответ. Может, чтобы просто зафиксировать: мы здесь, вместе, в этот особенный день, когда весь мир замирает в ожидании чуда.

– В городе, наверное, уже вовсю готовятся, – зачем-то добавляю я. – Ёлки наряжают, салаты режут, гирлянды вешают. Люди суетятся, покупают подарки, ждут полуночи...

– А ты? – перебивает он мой бессвязный монолог. – Ты хотела бы этого? Суеты, подарков, шума?

Я задумываюсь. Ещё пару дней назад, до всего этого, я точно знала ответ. Я хотела встретить Новый год с Алексеем, в его уютной квартире, с бокалом шампанского и дурацкими обещаниями под бой курантов. Это была моя идеальная картинка. Теперь от неё остался только горький пепел.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Раньше хотела. А теперь... Теперь мне всё равно, где его встречать. Главное – с кем.

Я замолкаю, понимая, что сказала лишнее. Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Но Лев не даёт мне возможности спрятаться. Его рука ложится на мою щеку, поворачивая моё лицо так, чтобы я смотрела прямо на него.

– Даша, – говорит он, и его голос звучит серьёзно, почти торжественно. – Я понимаю, что мы знакомы всего ничего. Я понимаю, что у тебя была причина не доверять никому из нас, оборотней. Я понимаю, что между нами произошло слишком много всего за эти дни, и у тебя голова идёт кругом. Но я должен спросить.

Он делает паузу. Я замираю, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее в предчувствии чего-то важного.

– Ты встретишь этот Новый год со мной?

Глава 29

Я смотрю в его глаза – золотые, глубокие, в которых сейчас нет ни тени той пугающей дикости, что я видела раньше. Только вопрос. Только надежда. И что-то очень хрупкое, спрятанное глубоко внутри, – боится ли он моего отказа? Этот огромный мужчина, альфа, ведьмак, проживший в изоляции годы, боится, что я скажу «нет».

– Ты встретишь этот Новый год со мной?

Слова повисают в воздухе, и я чувствую, как время замирает. Где-то за окном еле слышно воет ветер – последние вздохи бури, что держала нас взаперти эти дни. В комнате полумрак, только отблески снега за окном да тепло его тела, прижатого ко мне. И этот вопрос. Такой простой. Такой важный.

Я не могу сдержать улыбку. Она рождается где-то в груди и медленно расплывается по лицу, согревая всё вокруг.

– Лев, – тихо говорю я, – я и так здесь. С тобой. Куда я денусь посреди леса в метель?

Он не принимает шутливого тона. Смотрит серьёзно, ждёт настоящего ответа.

– Я не про то, что ты здесь физически, Даша. Я про другое. Про то, захочешь ли ты встречать этот праздник именно со мной. По своей воле. Не потому, что застряла, не потому, что деваться некуда. А потому, что... – он замолкает, подбирая слова. – Потому что тебе этого хочется. Хочется быть здесь, в этом доме, со мной. Встречать полночь, загадывать желания, смотреть на огонь. Просто быть рядом.

Его рука на моей щеке, большим пальцем он гладит скулу, и от этого простого жеста у меня внутри всё переворачивается. Он даёт мне выбор. Не требует, не настаивает, не давит. Просто спрашивает. Впервые в жизни меня спрашивают, а не решают за меня.

Я приподнимаюсь на локте, чтобы видеть его лицо лучше. Света мало, но мне и не нужно много – я уже выучила каждую черту. Резкие скулы, твёрдый подбородок, эти губы, которые умеют быть такими жёсткими и такими нежными одновременно.

– Ты правда думаешь, что я могу ответить «нет»? – шепчу я, и мой голос дрожит от переполняющих эмоций.

– Я думаю, что ты имеешь право ответить как угодно, – он чуть заметно пожимает плечами. – Я не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга или безвыходности.

– Лев, – я кладу свою ладонь поверх его, прижимая к своей щеке, – я хочу. Я очень хочу встретить Новый год с тобой. Не потому, что застряла. Не потому, что больше не с кем. А потому, что... – я замолкаю, собираясь с духом. – Потому что рядом с тобой я чувствую себя... живой. Настоящей. Впервые за долгое время.

Он смотрит на меня, и в его глазах разгорается тот самый золотой свет, но теперь он мягкий, тёплый, обволакивающий. Лев притягивает меня к себе и целует – не жадно, не торопливо, а благодарно. В этом поцелуе всё: его радость, его удивление, его нежность, которую он так долго прятал.

– Спасибо, – шепчет он, отрываясь от моих губ. – Спасибо, что даёшь мне шанс.

Я улыбаюсь и прячу лицо у него на груди, слушая, как его сердце бьётся где-то под моей щекой. Ровно, сильно, чуть быстрее обычного.

Глава 30

Мы лежим ещё какое-то время, просто существуя в этом тёплом, тихом коконе, отгороженном от всего мира. Говорить не хочется – слова кажутся лишними, когда можно слушать дыхание друг друга, чувствовать биение сердца, переплетение пальцев. Но мысли о празднике, о последнем дне года, о том, что этот вечер мы проведём вместе, не отпускают меня.

– Лев, – снова нарушаю я молчание, – а у тебя вообще есть хоть что-то праздничное? Ну, знаешь, еда, которая ассоциируется с Новым годом? Мандарины там, шампанское?

Он хмыкает, и я чувствую вибрацию смеха у него в груди.

– Ты думаешь, я запасаюсь шампанским в лесу? – в его голосе звучит лёгкая ирония. – Но кое-что найдётся. В погребе есть пара бутылок сухого красного, я его для себя держу. Мандаринов, извини, нет. Зато есть варенье из лесных ягод, собственное.

– Варенье, – мечтательно повторяю я. – Звучит почти как праздник. А что мы будем есть?

– А что ты хочешь?

Я задумываюсь. В моём воображении новогодний стол всегда был определённым набором блюд: оливье, селёдка под шубой, бутерброды с икрой, горячее. Но здесь, в этом доме, где пахнет деревом и дымом, эти городские стереотипы кажутся такими же чужими, как и моя прошлая жизнь.

– Не знаю, – честно признаюсь я. – Что-то тёплое. Сытное. Домашнее. Может быть, мясо? Ты говорил, у тебя есть запасы.

– Мясо есть, – кивает Лев. – И овощи в погребе. Картошка, морковь, лук. И кое-какие травы сушёные. Если хочешь, можем приготовить что-то вместе.

– Вместе? – я приподнимаю голову, удивлённо глядя на него. – Ты умеешь готовить?

В его глазах мелькает усмешка.

– Я живу один много лет, Даша. Если бы я не умел готовить, то давно бы умер с голоду. Конечно, умею. Может, не ресторанные изыски, но сытно и вкусно – вполне.

Я представляю его, такого огромного, дикого, у плиты, и эта картина вызывает у меня невольную улыбку.

– Знаешь, я всегда думала, что оборотни в лесу питаются сырым мясом, – вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык, боясь его обидеть.

Но Лев не обижается. Он смеётся – тихо, коротко, но в этом смехе столько искренности, что у меня тепло разливается в груди.

– Некоторые, может, и питаются, – отвечает он, всё ещё улыбаясь. – Но я предпочитаю цивилизацию в этом вопросе. Мясо, приготовленное на огне с травами – это искусство. Особенно если знать, какие травы добавлять.

– Так ты ещё и травник? – удивляюсь я.

– Приходится, – он пожимает плечами, и это движение отдаётся в его руках, которые всё ещё обнимают меня. – В лесу аптек нет. Если заболел – лечись тем, что растёт под ногами. Научился за эти годы.

Мы замолкаем, но это молчание наполнено новым смыслом. Он открывается мне с новой стороны – не только как сильный, опасный альфа, не только как ведьмак с разрушительной силой внутри, но и как человек, который умеет выживать, заботиться о себе, создавать уют в этом суровом месте.

– Так что, – нарушает он тишину, – принимаешь предложение? Состряпаем праздничный ужин вместе?

Я смотрю на него, на его глаза, в которых сейчас нет ни тени той отчуждённости, что была в первые дни. Только тепло, ожидание и лёгкое, едва уловимое волнение – боится, что откажусь?

– Принимаю, – улыбаюсь я. – С огромным удовольствием.

Глава 31

Мы встаём далеко не сразу. Ещё какое-то время лежим, прижавшись друг к другу, словно набираясь сил перед этим днём. Но когда наконец выбираемся из-под одеяла, я чувствую непривычную лёгкость во всём теле. Боль в плече почти прошла, голова не кружится, и даже синяк под глазом, кажется, стал меньше. Или это просто счастье так влияет на восприятие?

Лев уходит в душ, а я, натянув свою одежду (которая после его огромной рубашки кажется почти невесомой), выхожу в общую комнату. За ночь буря действительно утихла. В окна бьёт не колючий снег, а льётся ровный, холодный свет. Снегопад почти прекратился, только редкие снежинки лениво кружатся в воздухе. Но сугробы за окном выросли до невероятных размеров – дом занесло едва ли не по окна.

Я подхожу к печи, подбрасываю пару поленьев в почти потухшие угли и сажусь на лавку, глядя, как разгорается пламя. Мысли текут медленно, спокойно. Никакой паники, никакого страха. Только предвкушение.

Лев выходит из душа через несколько минут – влажные волосы, лёгкая щетина на щеках, простая футболка и штаны. Он выглядит таким... домашним. Невероятно. Огромный дикий альфа, ведьмак, способный уничтожить всё вокруг одним неконтролируемым выплеском силы, а сейчас просто мужчина, который идёт на кухню готовить ужин.

– С чего начнём? – спрашивает он, останавливаясь рядом.

– С осмотра запасов, – деловито отвечаю я, вставая. – Нужно понять, что у нас есть, и решить, что будем готовить.

Мы идём в кладовку – небольшое помещение за кухонной зоной, где Лев хранит припасы. Там прохладно, пахнет деревом, сушёными травами и чем-то ещё, неуловимо лесным. Полки ломятся от банок с соленьями и вареньем, мешков с крупами, вязанок сушёных грибов и трав. В углу стоит большой деревянный ящик с песком – в нём, как объясняет Лев, хранятся овощи: картошка, морковь, свёкла, лук.

– Ничего себе у тебя запасы, – удивляюсь я, оглядывая это богатство. – Ты тут на год вперёд заготовился.

– Приходится, – пожимает он плечами. – Зимой из леса много не добудешь. Всё лето и осень работаю. Охота, рыбалка, грибы, ягоды. Зато зимой можно не выходить неделями, если метель.

Мы выбираем продукты: картошку, морковь, лук, несколько крупных кусков мяса (оленина, как поясняет Лев), банку солёных огурцов, сушёные грибы и баночку того самого ягодного варенья, о котором он говорил.

– Что готовить будем? – спрашивает он, когда мы раскладываем всё на столе.

Я задумываюсь, рассматривая продукты.

– Мясо по-охотничьи, – предлагаю я. – С овощами и грибами в горшочках. У тебя есть глиняные горшочки?

– Найдутся, – кивает Лев и лезет в нижний шкафчик, откуда действительно извлекает пару объёмных глиняных горшков, покрытых глазурью.

– А на гарнир – картофельное пюре, – продолжаю я, входя во вкус. – И салат из солёных огурцов с луком и маслом. Просто, но сытно. И по-домашнему.

– Звучит отлично, – одобряет Лев. – Приступаем?

И мы начинаем.

Это удивительно – готовить вместе с ним. Он двигается по кухне уверенно, привычно, но при этом постоянно оглядывается на меня, словно проверяя, не нужна ли помощь, не устала ли я. Я чищу картошку и лук (от лука текут слёзы, и Лев, заметив это, молча забирает у меня луковицу и быстро дочищает сам), а он занимается мясом – ловко нарезает его крупными кусками, приправляет какими-то травами из своих запасов.

– Что это? – интересуюсь я, принюхиваясь к пряному аромату.

– Тимьян, розмарин, немного можжевеловых ягод, – перечисляет он, не отрываясь от дела. – Для оленины хорошо.

Я смотрю на его руки – большие, сильные, но как бережно они обращаются с продуктами, как точно режут мясо, как аккуратно смешивают специи. Контраст с той силой, что я видела вчера, поразителен.

– У тебя хорошо получается, – говорю я тихо.

Он поднимает на меня глаза и чуть заметно улыбается.

– Спасибо. Учился долго. Первые годы было много испорченных продуктов, – в его голосе звучит самопрония. – Но голод – хороший учитель.

Мы работаем в тишине, но это не неловкое молчание. Оно наполнено чем-то тёплым, домашним. Я чищу картошку и краем глаза наблюдаю, как Лев укладывает мясо в горшочки, сверху забрасывает нарезанную морковь и лук, заливает всё водой, добавляет грибы и какие-то травы. Его движения спокойные, уверенные, без лишней суеты.

Когда горшочки отправляются в печь (у Льва, оказывается, есть и духовка, работающая от того же генератора), мы принимаемся за пюре. Я варю картошку, а Лев достаёт масло и молоко – настоящее, деревенское, которое, как выясняется, он иногда покупает у знакомого фермера за много километров отсюда.

– Тут есть цивилизация? – удивляюсь я.

– Относительная, – пожимает плечами Лев. – Километрах в сорока отсюда есть деревня. Там живут люди, которые знают обо мне. Иногда я выбираюсь за продуктами, которые сам не могу добыть. Мука, масло, крупы. Но редко. Стараюсь обходиться своим.

Я мну картошку, добавляю масло, молоко, и аромат разносится по всей комнате. Настоящий, домашний, уютный. За окном медленно падает снег, в печи потрескивают дрова, мы стоим рядом у стола, и это так правильно, так естественно, что у меня сжимается сердце.

– Лев, – тихо говорю я, не глядя на него, – спасибо тебе.

– За что? – он поворачивается ко мне.

– За этот день. За то, что я здесь. За то, что ты... ты есть.

Он молчит несколько секунд, а потом я чувствую его руку на своей талии – осторожно, бережно, словно я могу разбиться. Лев притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его грудь.

– Это тебе спасибо, – шепчет он мне в макушку. – За то, что ворвалась в мою жизнь. За то, что не испугалась. За то, что дала шанс.

Мы стоим так, обнявшись, посреди кухни, а вокруг нас пахнет картошкой, мясом и праздником. И я понимаю, что именно так и должен выглядеть Новый год. Не в шумной компании, не за богатым столом с салатами, не под бой курантов по телевизору. А вот так – в обнимку с тем, кто стал тебе дорог, в маленьком доме, занесённом снегом, с простой едой и теплом в груди.

Пюре почти готово, мясо в печи уже начало источать умопомрачительный аромат. Лев накрывает на стол – достаёт две тарелки, простые, глиняные, как и всё в этом доме, вилки, ножи, и даже пару потёртых, но чистых салфеток. Я нарезаю солёные огурцы, добавляю лук и поливаю душистым подсолнечным маслом.

И в этот момент я чувствую себя чертовски счастливой.