Текст книги "Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)"

Автор книги: Кира Стрельнева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава 16

– Тебе стоит попытаться уснуть, – нарушил молчание Лев. Его голос прозвучал очень близко – он встал с кресла и теперь стоял в двух шагах от дивана, невидимый в темноте, но ощутимый всем существом. От него исходила волна тепла и того напряженного, бдительного спокойствия, которое, кажется, никогда его не покидало. – Рассвет ещё не скоро. А сон – лучшее лекарство.

– Я не думаю, что смогу, – честно призналась я, и голос мой звучал хрипло от усталости и переполнявших эмоций.

– Попробуй лечь. Закрой глаза. Дыши ровно. Не думай ни о чём. Слушай ветер. Он убаюкивает, если не сопротивляться.

Он говорил так, словно давал инструкцию по выживанию. Что, в общем-то, так и было. Выживание сейчас заключалось не только в том, чтобы не замерзнуть, но и в том, чтобы не дать треснуть по швам своей психике.

– А ты? – спросила я, поднимаясь с дивана. Ноги затекли и предательски дрожали.

– Я еще посижу. Посмотрю, как погода. Иди.

Его тон не оставлял пространства для дискуссий. Я кивнула, хотя он вряд ли видел этот кивок в темноте, и побрела к своей комнате. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав меня от его присутствия, но не от мыслей о нём.

Я легла, укуталась в одеяло, которое теперь пахло не только пылью и деревом, но и слабым, неуловимым отголоском его запаха – тот самый, что остался на рубашке. Закрыла глаза. Попыталась дышать глубоко и ровно, как он сказал. Слушала ветер. Он действительно выл уже не так яростно. Звук был монотонным, гипнотизирующим.

«Истинность – это проклятие».

Слова Льва эхом отдавались в голове. Я думала об Алексее. Если бы он не врал… если бы я и вправду была его истинной… Что ждало бы нас? Неужели только эта слепая, разрушительная одержимость, о которой говорил Лев? Без любви, без уважения, только животная тяга и неизбежное разочарование? Хотя, я обычный человек. На нас волчьи инстинкты не распространяются. То есть, я бы даже этого притяжения не чувствовала, а вот Леша… он был бы мной просто мной одержим. И это несколько… пугает. Когда двое одержимы друг другом – это одно, но когда одержим только один из партнеров, а второй не чувствует ничего подобного – звучит еще хуже. Получается, мне стоит радоваться тому, что Леша оказался не моим истинным.

Надеюсь, я никогда не встречу своего истинного. Не надо мне такого счастье. Лев прав. Строить свою судьбу лучше самому, без давления со стороны. Как же хорошо, что человек очень редко оказывается истинным оборотня…

А что насчёт Льва? Он так яростно отрицал саму идею, так боялся этой истинности и так желал свободы выбора... Складывается ощущение, что его изоляция – не просто выбор. Он от чего-то бежал. Или кого-то. Мне кажется, что-то произошло в его жизни. Что-то, что заставило его пересмотреть свои планы на жизнь. Он ведь сам говорил, что когда мечтал об истинной, но… Что же могло с ним случиться? Может… он встретил свою истинную, и их история закончилась не самым лучшим образом?

Мои мысли становились все более бессвязными, плавными. Усталость, наконец, начинала брать своё, тяжелой волной накатывая на сознание. Образы смешивались: золотые глаза Льва во тьме, искривлённая усмешка Алексея, белое безумие метели за окном… Я проваливалась в сон, но на этот раз он был без сновидений.

Глава 17

Открыла глаза. В гостевой комнате царил полумрак, но не тот, ночной и таинственный, а серый, бесцветный, унылый. Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Буря бушевала всё так же яростно. Неистовый вой ветра не стихал ни на секунду, а сквозь маленькое окошко, едва проглядывавшее из-под сугроба, было видно лишь белое месиво летящего снега. Мы были отрезаны от мира. Настоятельно, бесповоротно.

На комоде аккуратной стопкой лежала моя одежда – выстиранная и высушенная. Я дотронулась до джинсов – они были теплыми, будто их только что погладили. Значит, он вставал ночью или на рассвете, занимался хозяйством. Мысль об этом, о его тихой, незаметной заботе, вызвала неловкий комок в горле. Я быстро надела свои вещи, с странным чувством сожаления снимая его просторную, пахнущую лесом рубашку. Своя одежда казалась чужой, пахла городом, порошком и… прошлым.

Выйдя в главную комнату, я застала его за привычным делом – он стоял у печи, где в чугунной посудине что-то тихонько булькало. Запах был божественным – овсяная каша, настоящая, на воде, с лёгким дымком. На столе уже стояли две глиняные миски, деревянные ложки и кувшин с чем-то, что выглядело как мёд.

– Доброе утро, – произнесла я, останавливаясь у порога.

Лев обернулся. Его лицо в холодном утреннем свете казалось высеченным из гранита – те же резкие скулы, тот же твердый подбородок. Но глаза… глаза были спокойными.

– Утро, – коротко кивнул он. – Как самочувствие?

– Болит, но терпимо. Спасибо за одежду.

– Не за что. Садись. Каша готова.

Мы сели за стол, и этот простой, бытовой ритуал показался невероятно интимным. Мы ели молча, но тишина на этот раз не была гнетущей. Она была наполнена звуком ложек о глину, моим сдержанным вздохом от горячей еды, его тихим, ровным дыханием. Он ел быстро, эффективно, но без жадности. Просто подкреплял силы. Я украдкой наблюдала за ним: за тем, как двигаются мышцы его предплечья, как он аккуратно кладет ложку рядом с миской, как его взгляд на секунду задерживается на заледеневшем окне, оценивая силу стихии.

– Буря не утихает, – сказала я, больше чтобы сказать что-нибудь, разбить это странное, тягучее молчание, которое одновременно и успокаивало, и настораживало.

– Нет. Это надолго. Денёк-другой, может, три, – ответил он, отпивая чай из своей кружки. – Запасы есть. Дров хватит. Даже генератор на случай чего есть. Волноваться не о чем.

– Я не волнуюсь, – соврала я, отводя взгляд. – Просто… непривычно. Сидеть в четырёх стенах.

Лев слегка скосил на меня взгляд, и в уголке его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку.

– Четыре стены – это городская квартира. Здесь стены – живые. Они дышат. Защищают. Главное – не сходить с ума от собственных мыслей. Работа помогает.

– Работа? – удивилась я.

– Дрова колоть, снег расчищать у дверей, проверить ловушки на подходах к дому – мало ли диких гостей голодных забредёт. По хозяйству дел всегда хватает.

Он доел первым, встал, отнес свою миску к раковине и принялся мыть ее с той же методичной тщательностью, с какой делал все. Я наблюдала за его спиной, за игрой мышц под тонкой тканью футболки. Он казался одновременно и невероятно близким, и бесконечно далеким. Часть меня, обожженная предательством, кричала: «Держись подальше! Он такой же, как Алексей, только в дикой упаковке!». Но другая, более тихая и глубокая часть, шептала: «Он спас тебя. Он ничем не обязан. Он честен в своей дикости».

– Могу помочь, – предложила я неожиданно для себя. Сидеть сложа руки и грызть себя изнутри было невыносимо.

Лев обернулся, изучающе посмотрел на меня.

– Тебе лучше бы поберечь себя пока.

– Я не хочу просто сидеть, – возразила я с внезапным упрямством. – Я в состояние помочь.

Он помедлил, затем слегка кивнул в сторону небольшого чулана рядом с печью.

– Там веник и тряпка. Пол протереть можешь. Пыли намело.

Это было не приглашение, а разрешение. Разрешение занять себя, внести хоть какой-то вклад в это временное убежище. Я почувствовала странное облегчение. Действие. Пусть маленькое, но действие.

Глава 18

Я подошла к чулану. Дверца открылась с тихим скрипом. Внутри пахло сухой травой, воском и пылью. На небольшой полке лежал грубый веник. Его я и взяла.

Начала я с дальнего угла, от печи. Движения были медленными, неуклюжими – мешала скованность в плече, мешали разбегающиеся мысли. Я выметала легкий слой пепла, упавший с дров. Каждое движение заставляло мышцы ныть, но эта боль была целительной. Она напоминала: ты жива. Ты здесь. Ты действуешь.

Пока я работала, взгляд скользил по деталям, которые не разглядела вчера в полумраке и шоке. Книги на полке – не только справочники по выживанию и анатомии, но и томики классики, потрепанные философские трактаты, даже сборник стихов. На стене рядом с дверью висела потускневшая от времени карта региона, исписанная карандашными пометками. Это был мир одного человека. Мир, выстроенный по его правилам, для его нужд. В нем не было места для кого-то еще.

Отложив веник, я достала из чулана ведро, налила теплой воды из крана (этот бытовой комфорт в глуши все еще вызывал лёгкое потрясение), взяла тряпку и принялась за работу.

Я работала, а Лев занялся своими делами: проверил задвижку на трубе, перебрал какие-то припасы на полке, потом взял топор и скрылся в пристройке, откуда вскоре донеслись мерные, мощные удары – он колол дрова. Каждый удар отдавался в моей груди вибрацией, напоминая о его силе, о его звериной, нерастраченной энергии.

Вернувшись с охапкой поленьев, он сбросил их в корзину у печи и снял куртку, с которой осыпался снег. Его волосы были покрыты инеем, щеки покраснели от мороза. Он выглядел… живым. Ошеломляюще настоящим. Не как Алексей с его безупречным, будто сошедшим с глянца видом. Лев был частью этой стихии, он противостоял ей, черпал из нее силы.

– Спасибо, – сказал он, заметив мой взгляд на чистом полу. – Стало свежее.

– Все равно нечем заняться, – пробормотала я, отжимая тряпку.

Я закончила уборку, прополоскала тряпку, вылила воду. Мои движения стали увереннее, тело понемногу слушалось, хотя боль в плече напоминала о себе тупым, ноющим эхом.

Я поставила ведро на место, развесила тряпку на перекладине у печи и осталась стоять посреди комнаты, не зная, чем заняться дальше. Рутина закончилась, и снова нахлынула пустота, которую надо было чем-то заполнять, чтобы не думать. Не думать об Алексее, не думать о запертой в четырёх стенах реальности, не думать о странном, магнетическом присутствии хозяина этого дома.

Лев, скинув промокшие сапоги, подошел к полкам с книгами. Его движения были бесшумными, плавными, как у большого хищника. Он достал одну из потрепанных книг в темном переплете, перелистал несколько страниц и, казалось, погрузился в чтение, прислонившись к косяку двери. Но я заметила, как его взгляд время от времени скользит по окну, оценивая плотность снежной пелены, как его тело остается слегка напряженным, готовым в любой миг к действию.

Тишина снова стала звенящей. Я подошла к столу и села на лавку. За окном бесновалась белая тьма. Снег уже не падал хлопьями – его несло горизонтально, сплошной колющей стеной. Временами порывы ветра бросали в стены дома целые сугробы с крыши с глухим стуком, от которого вздрагивало сердце. Как же он, один, мог жить здесь постоянно? В этой вечной борьбе со стихией, в этом гробовом безмолвии, нарушаемом только воем ветра?

Лев закрыл книгу и поставил ее на полку. Он повернулся и пересек комнату несколькими бесшумными шагами, остановившись у массивного дубового стола напротив меня.

– Представляю как тебе здесь скучно без интерната и даже телевизора…

– Не то чтобы скучно, – сказала я. Голос прозвучал хрипловато. – Скорее… непривычно. Город никогда не бывает по-настоящему тихим. Даже ночью там что-то гудит, мигает, едет.

– И как ты справляешься с этой непривычной тишиной?

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушнее, чем чувствовала себя на самом деле. Непривычно – это было слабо сказано. Мой мозг, привыкший к постоянному информационному шуму, к уведомлениям на телефоне, к фоновому гудению города, сейчас буквально звенел от тишины. И эта тишина заставляла все внутренние демоны вылезать наружу, кружить вокруг воспоминаний об Алексее, тыкать в них острыми палками.

Не дождавшись от меня ответа, Лев отошел от стола и подошел к одному из массивных шкафов из темного дерева, стоявших в углу комнаты. Он открыл нижнюю дверцу, и раздался тихий скрип. Наклонившись, он что-то достал. Когда Лев выпрямился, в его руках была не книга, а прямоугольная деревянная коробка, потёртая временем, но явно добротная. Он поставил её на стол между нами с мягким стуком.

– Шахматы, – просто сказал он, откидывая крышку. – Умеешь играть?

Глава 19

Деревянные фигуры, выточенные, судя по всему, вручную из тёмного и светлого дерева, лежали на бархатном, выцветшем от времени ложе. Они не были идеальными, в некоторых чувствовалась лёгкая асимметрия, но от этого казались только живее, настоящие. Это была не покупная безликая вещь, а часть его мира, к которой он сейчас допускал меня.

– Умеешь играть? – повторил он свой вопрос, не глядя на меня, расставляя фигуры с привычной, почти машинальной точностью. Его большие, сильные пальцы бережно брали маленьких деревянных королей и ферзей, водружая их на свои клетки. Контраст был поразительным.

– Да, – выдохнула я, наконец сдвинувшись с места и подходя к столу. – Отец учил. Но… давно. Я не сильный игрок.

Его большие, сильные пальцы обращались с маленькими фигурками с удивительной нежностью и точностью. Я наблюдала, как он ставит на места королей, ферзей, слонов. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным.

– И не надо, – он поставил последнюю пешку и скрестив руки на груди. Его взгляд перешёл с доски на меня. – Это не соревнование. Это способ занять ум. Чтобы он не грыз тебя изнутри.

Он видел. Конечно, видел. Как я металась в тишине, как взгляд мои бесцельно скользил по стенам, как пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он предлагал не просто игру. Он предлагал спасательный круг. Маленький, деревянный, с шестьюдесятью четырьмя клетками.

– Бери белые, – сказал он, закончив расстановку и отодвигая коробку в сторону. – И ходи первой.

Мы играли. Первые ходы были робкими, пробными, как два хищника, оценивающих силу и тактику друг друга. Я пыталась сосредоточиться на комбинациях, на классических дебютах, но мои мысли раз за разом ускользали. Я видела не только фигуры, но и его руки, лежавшие по бокам доски, – широкие, с выступающими сухожилиями, покрытые лёгким тёмным волосом. Руки, которые могли вырвать дверь машины, нести меня сквозь метель, так аккуратно ставить деревянного короля.

– Ты играешь… очень терпеливо, – сказала я, наконец передвинула коня, пытаясь укрепить оборону.

– В шахматах, как и в лесу, терпение – главное оружие, – ответил он, его глаза не отрывались от доски. – Можно гоняться за добычей, потратить все силы и остаться ни с чем. А можно занять правильную позицию, подождать и позволить противнику самому прийти к тебе. Или совершить ошибку.

«Или совершить ошибку».

Слова отозвались эхом в душе. Алексей не ждал. Он действовал. Соблазнял, лгал, играл. И его игра была блестящей… до тех пор, пока я не услышала правду. Он не рассчитал этот фактор. Случайность. Ошибка в его безупречном плане. И теперь он проиграл. А Лев… Лев просто был. И ждал. Чего? Зачем он жил здесь, в глуши? Ждал ли он чего-то? Или кого-то?

Мой ход был поспешным, эмоциональным. Я попыталась форсировать события, напасть на его ладью. Лев медленно, почти с сожалением, покачал головой и взял моего центрального коня своей пешкой. Теперь его пешки надвигались на моего короля. Моя позиция рухнула за два хода.

– Сдаёшься? – спросил он тихо.

Я взглянула на доску. Да, сопротивление было бесполезно. Мой король был в ловушке.

– Да, – вздохнула я.. – Ты выиграл.

– Это была не победа, – сказал он, начиная расставлять фигуры обратно. – Это был урок. Ты играла против моих фигур. Но нужно играть против моих планов. Ты увидела локальную угрозу и бросилась её устранять, ослабив целое. В лесу так же. Если бежать за каждым шорохом, скоро потеряешь силы и не заметишь настоящей опасности, подкравшейся с другой стороны.

Он говорил о шахматах. Но каждое слово било точно в цель. Я так и поступила с Алексем. Увидела блестящую, локальную «угрозу» – возможность великой любви, избранности – и бросилась навстречу, ослеплённая, забыв обо всём остальном. О здравом смысле. О мелких нестыковках. О тихом голосе интуиции. И попала в расставленные сети.

– Ты думаешь, я наивна, – констатировала я, не спрашивая.

– Я думаю, ты ранена, – поправил он. – И раненый зверь часто действует импульсивно. Это не наивность. Это боль, затуманивающая разум.

Глава 20

Лев закончил расстановку и снова посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Была лишь та же безжалостная, чистая ясность.

– Ещё одну партию? На этот раз попробуй смотреть не на мои фигуры, а на пустые клетки. На то, куда они могут пойти. На то, что я хочу создать.

Мы сыграли ещё две партии. Вторую я проиграла так же быстро, но в третьей кое-что изменилось. Я перестала бояться. Перестала пытаться выиграть любой ценой. Я просто наблюдала. За его ходами. За тем, как он выстраивает пространство. И старалась не поддаваться на провокации, не бросаться в атаку там, где он этого ждал.

– Хитро, – пробормотал Лев, когда осознал мой замысел. Но было уже поздно. Его атака упёрлась в глухую оборону. Ещё несколько ходов – и его король оказался в кольце. Не таком стремительном и красивом, как в первой партии, но не менее неотвратимом.

Я не сказала «мат». Я просто посмотрела на него, потом на доску. Лев изучал позицию секунд десять, потом медленно кивнул, признавая поражение.

– Неожиданно, – произнёс он, и в его глазах горел не огонь досады, а уважение. Настоящее, неподдельное уважение соперника, которого сумели переиграть. – Ты рискнула всем. И выиграла.

– Иногда только так и можно, – тихо сказала я, и мои слова повисли в воздухе, наполненные двойным смыслом. Я говорила не только о шахматах.

Лев посмотрел на меня. Взгляд его был тяжёлым, пронизывающим, будто он видел не только моё лицо, но и тот крошечный, только что зажжённый огонёк гордости за эту маленькую победу.

– Иногда – да, – согласился оборотень. И вдруг протянул руку через стол. Не для рукопожатия. Он просто положил свою ладонь поверх моей, лежавшей у края доски.

Прикосновение было шоком. Оно обожгло кожу, послало ток по всему телу, заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с бешеной силой. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его огромной руки, накрывшей мою, такую маленькую и хрупкую в сравнении с его.

– Ты сильнее, чем думаешь, Даша, – сказал Лев, и его голос, всегда такой низкий и ровный, теперь звучал с новой, щекочущей нервы вибрацией. – И не только за доской. Ты выжила. Ты здесь. И ты борешься. Не сдаёшься. Это… много значит.

Я не могла говорить. Комок в горле перекрыл дыхание. Его слова, его прикосновение… это было не похоже на ничего из того, что я знала. Алексей говорил сладкие слова, гладил по волосам, целовал – и всё это было ложью, ширмой.

Я медленно, будто против своей воли, развернула ладонь и сомкнула пальцы с его. Это был крошечный ответ. Почти незаметный. Но его глаза вспыхнули. Золото в них заиграло, стало глубже, горячее. Он не стал сжимать мою руку сильнее. Просто позволил нашим пальцам сплестись в этом немом, пульсирующем рукопожатии.

Прошла минута. Две. Время потеряло смысл. Я чувствовала каждую шероховатость его кожи, каждое биение пульса у него на запястье. И свой собственный пульс, безумно отзывающийся где-то в висках, в горле, глубоко внизу живота. От него исходил жар. Тот самый, внутренний, звериный жар, что согрел меня в метели. Теперь он проникал в меня через это единственное прикосновение, растекался по венам, наполняя теплом даже кончики пальцев на ногах.

– Лев… – прошептала я, сама не зная, что хочу сказать.

Он поднял на меня глаза. Взгляд его был уже не просто изучающим. Он был… голодным. В нем я видела что-то древнее, пугающее и манящее одновременно.

Глава 21

Прикосновение его руки было якорем в бушующем море моих чувств. Я тонула в тепле его кожи, в пульсации крови, что отдавалась эхом в моих собственных жилах. Властные пальцы, способные на жестокую силу, сейчас лежали в моей ладони с невероятной, почти нереальной бережностью. Глаза его держали меня в плену. В них не было привычной отстраненности или анализирующей ясности. В них бушевала буря, зеркальная той, что неслась за стенами дома, но куда более жаркая и опасная.

– Лев… – снова прошептала я, и на этот раз в моем голосе прозвучала не просьба, не вопрос, а признание. Признание его силы. Признание того, что он здесь, настоящий, и что его прикосновение сводит меня с ума.

Он не ответил. Молчание Льва было красноречивее любых слов. Он медленно, давая мне время отпрянуть, вырвать руку, провел большим пальцем по моим костяшкам. Шероховатая подушечка скользила по коже, оставляя за собой след из мурашек и странного, сжимающегося трепета глубоко внизу живота. Мое дыхание участилось, стало поверхностным. Я боялась пошевельнуться, боялась спугнуть этот хрупкий, невероятный момент.

Шахматные фигуры стояли на доске забытыми свидетелями. Весь мир сузился до точки соприкосновения наших рук, до пространства между нашими лицами, до этого тягучего, электрического воздуха, который, казалось, вот-вот вспыхнет от одной искры.

Искрой стал мой взгляд. Я не смогла отвести глаз от его губ. Твердых, с четким изгибом, которые сейчас были слегка приоткрыты. Я вдруг с болезненной отчетливостью представила, каково это – прикоснуться к ним. Не как Алексей – с показной страстью, с заранее отрепетированной нежностью. А по-другому. Грубо? Нежно? Я не знала. Знала только, что хочу этого. Желание вспыхнуло во мне внезапно и яростно, сметая остатки страха и осторожности. Оно было диким, иррациональным, будто не мной рожденным, а спустившимся из самой сердцевины этой метели, этого леса, этой первобытной силы, что исходила от него.

Лев, казалось, прочел мою мысль. Золото в его глазах сгустилось, стало почти оранжевым, горящим. Его пальцы слегка сжали мою руку, не причиняя боли, но заявляя: Ты здесь. Сейчас. Со мной.

– Даша, – наконец произнес он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. Он звучал как предупреждение и как призыв одновременно. – Ты знаешь, что происходит? Ты понимаешь, к чему это ведет?

Я кивнула, едва заметно. Слова застряли в горле. Да, я понимала. Или думала, что понимала. Это вело к пропасти. К точке невозврата.

– Я боюсь, – выдохнула я честно, и это была не трусость, а констатация факта. Боялась его. Боялась той власти, которую он уже имел надо мной. Боялась снова обжечься.

– И правильно делаешь, – глухо сказал Лев, но его рука не отпускала мою. Наоборот, он потянул меня к себе, заставив встать из-за стола. Теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные лишь несколькими сантиметрами. – Бояться – это нормально. Страх оберегает. Но иногда… иногда нужно перестать бояться, чтобы выжить. Чтобы почувствовать, что ты еще жива.

Его слова попали прямо в цель. Я цеплялась за свой страх как за последний оплот разума, как за щит от новой боли. Но что, если этот щит стал уже клеткой? Клеткой, в которой я тлела, а не жила после предательства Алексея?

Я подняла свободную руку, дрожащую, и медленно, как во сне, коснулась его щеки. Кожа под моими пальцами была горячей, гладкой, с легкой щетиной. Он замер, закрыл глаза на секунду, и по его лицу пробежала тень какого-то древнего, глубочайшего страдания. Как будто это простейшее прикосновение было для него чем-то невероятным, запретным, болезненным.

– Ты тоже боишься, – осенило меня. Не вопрос, а открытие.

Он открыл глаза. В них было все то же пламя, но теперь в нем читалась уязвимость, которую он так тщательно скрывал.

– Не того, чего думаешь ты, – прошептал он, наклоняясь так близко, что его дыхание, теплое и пахнущее мятой, смешалось с моим. – Я боюсь не твоего отказа. Я боюсь… своей реакции. Ты ранена. Ты в моей власти. Мой зверь… он не всегда различает тонкие грани. Для него ты – самка, попавшая на территорию. Слабая. Нуждающаяся в защите. И он хочет эту защиту обеспечить. Любой ценой.