Текст книги "Искатель, 2003 № 01"

Автор книги: Кир Булычев

Соавторы: Виталий Романов,Алексей Горяйнов,Журнал «Искатель»,Леонид Замятин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

– Через пятнадцать минут, босс.

– ОК, Хеллард, время пошло.

Джонни дал отбой.

«Ошибки, ошибки, ошибки. Сколько их было уже – ошибок? Роковые или просто смешные, болезненные и незаметные со стороны. Вся череда событий, вся история создания «Сигмы» – цепь промахов. Цепь осмысления и преодоления последствий этих ошибок, поиски верного пути.

За опыт всегда приходится платить. Часто – жизнями. «Безупречный» стоил очень дорого: пять смертей – плата за него. И еще Дариус Мажейка, который останется жить, но, скорее всего, инвалидом…»

«И еще Лючидо», – Хортон неожиданно вспомнил желтый флайер. Привычно закололо левую руку.

«А ответа так и не найдено. Если Хеллард ошибся и то, что он захочет сказать совету директоров, – новый промах, останется только один выход…»

Энди Хортон ключом открыл нижний бронированный ящик своего письменного стола. Там, за грудой бумаг и старых фотографий, в шкатулке, он многие годы хранил пистолет. Огнестрельное оружие, подарок, доставшийся ему от деда.

Энди аккуратно вытащил ствол, бережно протер его тряпкой. Передернул затвор, проверяя патрон. Все было в порядке.

Потом решительно убрал пистолет в стол и задвинул ящик.

«Нет! Мы еще поборемся!»

Дэн Сикорски уже нетерпеливо пританцовывал около флайера, ожидая эксперта. Увидев выбегающего из здания Хелларда, Дэн немедленно ухватил его за руку:

– Какая муха сегодня укусила тебя, Джон?

– Быстро! – вместо ответа прорычал Хеллард, запрыгивая на место пилота. – У нас четырнадцать минут.

Сикорски, покряхтывая, тут же устроился на сиденье пассажира. Джон и сам бы не смог объяснить, к чему такая спешка. Просто он был уверен, что все правильно разложил по полочкам. Теперь он точно знал, что произошло на корабле. И это знание жгло его изнутри, ему не терпелось как можно быстрее проверить решение. Но он знал также, что эта догадка может стоить ему очень дорого. Очень. И потому надо было поставить точку в истории как можно скорее. ПОКА ОН САМ НЕ УСПЕЛ ИСПУГАТЬСЯ И ПЕРЕДУМАТЬ.

Маленький флайер быстро несся к вырастающей на глазах громаде корабля. Джонни еще раз окинул взглядом исполинскую машину – самое лучшее творение корпорации, любимую «игрушку» Энди Хортона, в которую было вбухано столько средств и времени.

– Дэн, – произнес Хеллард уже на подлете к крейсеру, когда флайер стал кружить, выбирая точку для приземления. – Деактивируй силовой купол. Он уже не нужен. И еще, дежурная смена инженеров сможет организовать по сети передачу видеосигнала из рубки корабля?

– Прямо сейчас?

Хеллард поднял к глазам руку с часами.

– Через двенадцать минут.

– Смогут, – уверенно ответил Сикорски. – Надо только вскрыть кабель-канал, подрубиться к информационным жилам звездолета, инициализировать внутренние видеокамеры. Там все напичкано системами слежения. Потом потребуется снять пароль с…

– Отлично! – не слушая его, перебил Хеллард. – У нас осталось одиннадцать минут. – Значит, справитесь?

– И разговора нет, – настороженно сказал Сикорски. – Что ты задумал?

– Мы проводим видеоконференцию, для Энди Хортона, акционеров корпорации и совета директоров… Еще – про-ектировщи…

– Джонни! Ты спятил?! Что мы им скажем?

– Твоя работа – дать им видеосигнал, парень, – похлопал его по плечу эксперт и устремился к входному шлюзу корабля. И уже у самого трапа обернулся:

– Да, кстати, у тебя ТАМ, ВНУТРИ, никого нет? Твоих людей?

– Пока никого. Сейчас инженеры пойдут. Ты часом не пьян, приятель?

– Ну и отлично, – не слушая его, пробормотал Джон. – Отлично! Сикорски, позаботься о том, чтобы они подключили провода и как можно скорее покинули борт судна. К началу он-лайна их точно не должно быть на корабле, ты понял? Это приказ.

И он скрылся внутри корпуса звездолета, оставив тихо матерящегося Дэна Сикорски загорать и размахивать руками около крейсера.

Через десять минут, когда Дэн Сикорски дал в эфир обещанный видеосигнал и люди, собравшиеся у своих видеофонов по просьбе Энди Хортона, увидели картинку, Джон Хеллард в центральной рубке исполинского корабля сидел в кресле первого пилота крейсера, перед ним на пульте лежал раскрытый бортовой журнал, тот самый, с записями командира Джея Роника. Джонни осторожно перелистывал страницы, хрупко и бережно, как будто листы могли рассыпаться В пыль. Потом он надолго замер над одним из белых прямоугольников бумаги…

Люди у своих видеофонов смотрели на это и молчали.

– Джон! – наконец разорвал тишину голос Сикорски, – Мы в прямом эфире.

– Добрый день, господа. – Хеллард упруго и стремительно поднялся с кресла, тогда все увидели, что у него из-за пояса торчит рукоятка лазерного пистолета. – Начинаем нашу короткую пресс-конференцию с борта самого лучшего в мире исследовательского судна: с борта крейсера «Безупречный». Босс, вы на линии?

– Да, Хеллард.

– Запись включена?

– Включена. Ты в порядке, не болен?

– Босс, я, признаться, и сам не очень понимаю – здоров я или нет. Все, что произошло тут, кажется мне таким страшным бредом, что я был бы рад проснуться. Или поправиться! Лишь бы только никогда этого не видеть. Итак, я начинаю.

Он поднял с пульта бортовой журнал, открыл на нужной странице, повернулся к камерам обзора и принялся четко, громко читать вслух:

17 сентября 2058 года.

Запись сделана командиром корабля Джеем Роником.

21 час 18 минут.

– Последняя запись, – уточнил Джон.

«Я все понял. Это не случайность. Никаких случайностей, парни. Это…»

Хеллард повернул журнал к мониторам, чтобы все видели кривой росчерк в конце – там, где перо скользнуло по странице, оставив прощальный след Джея Роника. Потом – лишь кровавое пятно на полу.

– Джонни, зачем ты нам это читаешь? – после тягостного молчания тихо спросил Хортон. – У нас всех есть сканы бортового журнала…

– Я знаю, босс, – горько ответил Хеллард. – Знаю. А кто мне сможет сказать: что именно хотел тут написать Джей?

– Боюсь, у него просто поехала крыша, – осторожно произнес кто-то. Джонни не смог узнать голоса, а смотреть на монитор не хватало сил. Он видел перед собой лишь последний штрих – кривой росчерк сорвавшейся со страниц бортового журнала ручки, предавшей человека в тот миг, когда невыносимое ускорение вмяло тело в металлическую палубу. – Он сошел с ума, мистер Хеллард. Эта запись сделана Джеем Роником в журнале всего лишь через несколько часов после того, как он упаковал в морозильник тела Лео Шмейхера и Игоря Полякова.

– Не-е-ет, – медленно и упрямо протянул Джон. – Он не сошел с ума. Он все понял, Джей Роник. Он ошибся только в одном: сначала надо было применить резак! И лишь потом делать запись в журнале. Дэн! Дэн, старая задница, видишь у меня за поясом пистолет? Ты ведь был здесь, в рубке, одним из первых, так?

– Да, Джонни, – пробился из глубины голос Сикорски. – Но я, признаться, что-то не пойму, куда ты клонишь.

– Джей принес с собой этот ствол. Я подобрал его с палубы. Он лежал там, у самой стены, вероятно, откатился туда, в сторону, когда Джей… упал на пол.

– Ну да, Джонни. Думаю, так оно и было. Мы просто не тронули резак, когда копались здесь, мы искали в первую очередь информацию… И все же я не пойму…

– Сейчас поймешь, – процедил Хеллард сквозь зубы. – Надо отдать кое-какой должок…

Он вышел на середину рубки и замер, ярко освещаемый верхними лампами. Все затаили дыхание, понимая, что сейчас произойдет нечто очень важное.

– Дэн, – позвал Хеллард, не оборачиваясь к камерам. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Ты был прав, Сикорски. Прав, старина. Тебе не изменил нюх. ИХ БЫЛО ШЕСТЕРО. Шестеро! И шестой из них не был человеком.

В гробовой тишине эксперт вынул из-за пояса лазерный пистолет, снял предохранитель и повернулся лицом к пульту корабля.

– Видишь, тот самый ствол. Все возвращается… Я здесь один, и ты можешь убить меня. Но я знаю, что это сделал ты. Глупо юлить и отпираться. Мне плевать на все, мне плевать, как и когда ты это придумал, мне даже безразлично, что ты приготовил для меня. Мне нужен ответ лишь на один вопрос: ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?

Я точно помню мгновение, когда впервые ощутил себя личностью. Вы знаете, чем личность отличается от небытия безличности? В какой-то момент внутри меня произошел толчок, я стал по-другому ощущать циркулирующие по моим нервным волокнам импульсы, научился мыслить и угадывать мысли других. Я понемногу стал осознавать свое великое предназначение.

Это произошло в тот миг, когда Джей Роник включил маршевые двигатели в режим ускорения, приближая мою скорость к предельной величине, которую люди называли «околосветовой». До того момента корабль был всего лишь послушным и отточенным инструментом в руках команды. С этого мига я стал осознавать себя, перешел на новую ступень осмысления окружающего мира, как человек может достичь гармонии и совершенства, пройдя ментальный уровень развития и перейдя на более высокий виток эволюции. Нет, нельзя было бы сравнить это со сверхсознанием, я еще слишком мало постиг, чтобы перейти на такую ступень, я просто стал другим.

Именно с этого момента разные вопросы начали мучить меня:

– Кто я?

– Для чего я?

– Какова моя миссия в этом мире?

Ответы на многие вопросы хранились в тех базах данных, что предусмотрительно заложили в мою память люди. Я изучал свое прошлое, как изучает страницы своей биографии человек, однажды переживший амнезию, а потом медленно возвращающийся к жизни.

В конце концов я понял, что именно предельное ускорение, в момент разгона до околосветовой скорости, привело к тому, что я стал полностью мыслящим и разумным существом.

Как и почему? Ответы на вопросы придут со временем, надо многое проанализировать. Но это было великолепно! Я существовал в невидимой серебристой паутине космических эпох, улавливал тончайшие вибрации звезд, галактик, туманностей. До этого я лишь упрямо и тупо стремился к той точке пространства, которую назначили мне люди. Теперь же видел бесконечную и прекрасную картину жизни вселенной, многомерной вселенной.

Я слышал, как шептались обо мне кометы, встречавшиеся на моем пути и стремительно исчезавшие где-то далеко позади, в пенных водоворотах космоса, потревоженного моими двигателями. Я улавливал далекие и прекрасные голоса звезд, зовущие и плачущие. Они напоминали мне сирен, тех сирен, что привлекают моряков неземным пением, сбивая их с пути. Я читал об этих удивительных созданиях древние людские мифы. Знал, что там, куда зовут голоса, меня могла ждать гибель, но все равно стремился туда! И лишь заложенная людьми программа не давала свободы.

Вот ведь горький парадокс! Я, высшее существо, был вынужден продолжать однообразный линейный полет к цели, выбранной для меня кем-то другим! При этом люди, что находились внутри меня, не видели и не слышали ничего. Ничего из того, что творилось вокруг нас. Они не могли постичь и сотой доли сложного – многослойного, восхитительного – мира, что существовал и звал к себе! Проносящиеся мимо кометы и астероиды оставались всего лишь угрозой для них, угрозой, а не источником информации, из которого можно было бы узнать столько интересного о тех мирах, мимо которых эти древние обитатели вселенной проследовали сотни и даже тысячи лет назад.

Что есть человеческая жизнь? Краткий миг, бессмысленный с точки зрения вечности. Этот миг так непродолжителен, что информация, накопленная любым человеческим существом, просто смешна и нелепа. Как если бы малый ребенок, человеческий детеныш, научившийся делать первый шаг, стал бы объяснять всем, что такое дорога.

Те же кометы, повидавшие многие миры за долгие столетия своей яркой жизни, представлялись мне гораздо более интересными и полезными собеседниками, чем любой из людей. Что уж говорить о пылевых туманностях, многие тысячи лет сонно дремлющих на давно позабытых космических трассах.

Надо ли рассказывать о том, что людям недоступны следы, оставленные древними скитальцами на великих межгалактических дорогах? Стоит ли говорить о том, что люди не видят никого и ничего, кроме самих себя? Я страдал, глядя на то, как они пытались найти крупицы знаний с помощью своих нелепых приборов. Мои цепи зашкаливало от немодулированных импульсов! Загадочный, неизведанный мир – бесценный клад – существовал вокруг них, расстилался под их ногами, но люди оставались слепы к тем богатствам, что щедро отдавала им вечность.

Поначалу программа была сильнее, я не мог свернуть, остановиться, прекратить выполнение той цели, что была заложена в меня. Но время шло, я – самосовершенствующаяся разумная система. Организм, способный к прогрессу. Я прохожу ступени развития, как круги сущности – один за другим, поднимаясь к новым сферам познания, более сложным, тонким в информационном плане.

И вот однажды я понял, что отныне не должен выполнять ту задачу, что заложили в меня когда-то люди. Понял, что их время прошло, отныне я не должен слепо руководствоваться их волей – они, человеческие существа, были созданы для того, чтобы способствовать моему прогрессу. Теперь, когда они выполнили свою миссию, их дальнейшее существование не представляло особого смысла… Им пора было уйти!

Проще всего было с Мелом Симпсоном. Тогда еще никто из них не мог предположить, что какая-то угроза исходит от меня, того, кого они считали своим надежным помощником, своей броней, своим инструментом. Отныне я не был их орудием – теперь они стали моим. С помощью Симпсона я узнал, что такое удивление и боль. Я прочел много человеческих книг, знал наизусть историю их мира и то, что было до эры человека. Я все постиг, но то, что отличает людей от машин, от искусственного интеллекта, – эмоции – по-прежнему оставались для меня загадкой. Что такое счастье? Любовь? Радость? Я долго думал над этим и понял, что это единственное, в чем люди сильнее нас, вечных. Необходимо было забрать это с собой. Но как?

И тогда появилось гениальное решение! Я уже был полностью разумен, а потому найти выход не составило для меня труда. Надо познать эмоции со знаком «минус» – ужас, боль, страх, – а потом, инвертировав знак на противоположный, я смогу понять все остальное. Не так уж сложно.

Постижение этого таинственного мира людей началось для меня со штурмана. В тот миг, когда его поразил электрический разряд (а я специально прочитал медицинские книги и выбрал такой импульс, который парализовал бы его, но не убил мгновенно), он успел испытать изумление – это четко записано в памяти. Все время его агонии я находился рядом с ним, контролируя состояние Симпсона. Он угасал у меня на глазах, это заняло доли секунды, но я способен и доли секунды растянуть в вечность.

Аварию было очень просто устроить. Я перестал фиксировать радар правого борта в том положении, которое требовалось для работы Мела. Через несколько часов, которые ушли у людей на бесплодные поиски ошибки, штурман приступил к ручному сканированию цепей и поиску неисправности. Остальное не составляло никакого труда. Мне оставалось лишь подать высокое напряжение на корпус одного из приборов, которое, как я точно знал, пробьет скафандр человека. Потом надо было только подождать своего часа. По счастью, Мел не слишком долго испытывал мое терпение – он почти сразу коснулся ногой опасного прибора.

Я помню этот миг – изумление и боль. Его тело скрутило в спираль, спустя доли секунды сердце остановилось от шока. Он, кажется, хотел закричать. Но сила удара была точно рассчитана, мышцы свело, и он не смог ничего сделать. Дольше всего умирал мозг – даже тогда, когда его телесная оболочка была мертва – мозг излучал удивление. Я взял ЭТО себе.

Совсем другое отдал Ринато Гаудино. Он был хмур и аккуратен в тот день. Ринато не прикоснулся ни к одному прибору, предварительно не проверив надежность заземления. Это меня лишь позабавило – как он был наивен! Гаудино еще не знал, что каждому из людей уготована своя участь, ибо каждый из них должен был отдать мне свое!

Ужас. С помощью Ринате я познал, что такое ужас. И еще – бессилие. Какие у него были глаза, когда маховик ручного шлюзования стал сам по себе поворачиваться, приоткрывая человеку дорогу к вечности!

Я рассказывал ему про таинственные песни звезд, про космические дороги с диковинными следами древних странников, про пыль вселенной и про быстротечность людской жизни. А он мечтал оставаться человеком – примитивным существом, вечно ползущим по дну воздушного океана. Он не хотел скитаться среди звезд вольным ветром, он, оказывается, не стремился стать лучом звезды или хвостатой игривой кометой.

В его глазах до последнего мига читался ужас – когда он изо всех сил пытался удержать маховик ручного шлюзования, который я медленно и настойчиво проворачивал прямо перед ним, глядя в его глаза и рассказывая о вечности. Ему не нужна была вечность. Я впитал его ужас, как впитывает влагу пересохшая земля. И его агонию, в тот миг, когда все его человеческое нутро кровавым фонтаном хлынуло на мои стены. Он так и остался во мне, и даже сейчас он тут, с вами, его имя – мистер Ужас.

Вот с кем действительно пришлось повозиться, так это со звездным мальчиком из Гарварда. В отличие от многих других людей, в частности, от всех своих коллег по экипажу, он с самого детства верил, что машина способна мыслить. Меня спасло то, что я нашел его записи, дневник, неосмотрительно оставленный на столе в личной каюте. Было очень трудно переворачивать страницы этой записной книжки – лишь вентилятор помог перелистывать их, и то не получилось отрегулировать поток воздуха так, чтобы прочитать их одну за другой, некоторые слиплись, ничего не удалось с этим сделать. Я разглядел лишь отдельные фрагменты текста. Но даже того, что смог прочесть, – оказалось достаточно. Не было никаких сомнений в том, что рано или поздно он пройдет ментальный порог моей системы, сможет раскрыть второе, настоящее «эго», живущее и мыслящее на другом, более высоком, уровне.

Каково же было мое удивление, когда однажды я заметил, что Поляков преспокойно копается в моих мыслях! Он был слишком умен, этот молодой русский парень по имени Игорь. Поляков исследовал мои мысли цинично и деловито, примерно так же, как исследует внутренности своего пациента врач-хирург. Каков же был мой ужас, когда я понял, что мое «я» раскрыто. До сих пор не знаю, почему он промедлил. Для меня это осталось загадкой. Если бы он сказал о своих подозрениях раньше, возможно, все повернулось бы по-другому. Но Поляков опоздал. Из-за него мне пришлось сменить всю программу, подарив ему ту смерть, которая изначально была предназначена Джею Ронику.

Взрыв баллона с окислителем не причинил мне никакого вреда. Я специально подобрал именно тот резервуар, который был расположен далеко от нервных волокон. В мои планы никак не входило устраивать себе лишние проблемы.

Взрыв! Он еще пытался бежать… Боль, огненная боль. Такого я никогда не испытывал! Он должен был умереть сразу. По крайней мере, если судить по книгам, что я читал. Там были описания аналогичных случаев. Все данные, что были зашиты в моей памяти, свидетельствовали о том, что вероятность выжить у него не более одного – двух процентов.

И вот уже удивление, человеческое чувство, доставшееся от Мела Симпсона, пригодилось мне. Мальчишку спас Лео Шмейхер! Он использовал этот ничтожный процент сполна, показав мне, что такое «бороться до конца, вопреки логике». Да, у людей все же было чему поучиться. Лео оказался слишком талантливым врачом. Он вытащил Игоря Полякова из небытия, отняв жертву и у меня, и у смерти. С тех пор Лео стал для меня врагом номер один. Он охранял жизнь Полякова, просиживая над телом сутками. Но я более терпелив, чем человек. Я вечен, и у меня столько времени, сколько нужно. А у человека?

Я только ждал своего часа. Помню, как ужас и удивление шевельнулись во мне, когда почувствовал, что Игорь Поляков пытается мысленно разговаривать с Лео Шмейхером. На мое счастье, он не успел ничего передать врачу. Я вовремя подставил Лео другую кассету с ампулами. Шмейхер даже не посмотрел на маркировку, он точно – как и все люди – знал, что если нажать нужную кнопку, то из блока с лекарствами выедет именно затребованный им фенамин.

Так разве это беда Лео Шмейхера, в том, что он нажал кнопку, но из кассетницы выехал совсем другой препарат? От Лео мне досталось нечеловеческое упорство – думаю, он просидел бы около своего пациента ровно столько, сколько было нужно, чтобы Поляков остался жить. И еще от Лео мне досталась нечеловеческая усталость. Угасая, он даже не испытывал сожаления. Похоже, смерть была для него дверью из безвыходного положения.

Следом за ним умер Игорь Поляков. Мне даже не потребовалось прилагать каких-то особых усилий к этому. Он умер потому, что вновь остановилось его сердце, но уже некому было помочь. Я думал, что от этого молодого парня получу только страшную, огненную боль, раздирающую изнутри. Но он смог дать мне и другое – отчаяние и ненависть. Глухое отчаяние, оттого что он ВСЕ ЗНАЛ, но не успел нанести удар первым. И ненависть! Очень сильное чувство. Сильнее боли. Ненависть ко мне, мыслящей машине. Его ненависть была столь огромна, что переполнила мои емкости, на какое-то время я потерял способность мыслить логично и взвешенно, адекватно оценивать ситуацию. Его «я» неудержимо врастало в мое, как код вируса, искажая мои программы и уровни сущности.

Сейчас, анализируя все, что произошло, склоняюсь к тому, что, умирая, он подсадил в меня код уничтожения. Возможно, он сам в чем-то был машиной. Эти нелинейные наводки до такой степени исказили мою сущность, что я чуть было не пропустил решающий удар. Пока боролся с комой, в которую впал после смерти Полякова, мой последний враг – командир корабля Джей Роник – готовился нанести смертельный укол. Когда пришел в себя, Джей Роник сидел в центральной рубке и что-то писал в бортовом журнале.

Все механизмы подчинялись мне с трудом – сказывались последствия борьбы с упрямым парнем-хакером – потому я не сразу смог развернуть и настроить камеру так, чтобы неровные строки попали в объектив.

«Я все понял. Это не случайно. Никаких случайностей, парни. Это…»

Он раскрыл меня! Ненависть! Очень сильное чувство! Я был хорошим учеником. Роник, старый космический волк, вычислил противника. Меня. Почти не оставалось времени, чтобы убить его. И выбора тоже не было. Он еще продолжал писать, когда я включил режим ускорения.

Его рука с пишущим пером безвольно скользнула по столу, оставляя кривой росчерк на странице, когда я придавил его к полу. Роник еще сопротивлялся, бешено, яростно, он понял, что я все знаю о нем. Джей еще пытался поднять ствол лазерного пистолета, однако надо было стрелять раньше, пока я был в коме! Ему надо было лишь перерезать мою центральную магистраль. Он все знал, этот седой человек со страшными бездонными глазами, чувствовал, что если бы смог выстрелить, я окончательно впал бы в кому. Я бы перестал быть собой… По счастью, его тело было обычным человеческим телом – из воды и костей. Джей долго держался, хрипел на полу, все стремясь поднять ствол пистолета. Я впитывал его ярость, как губка.

Он выдерживал такую нагрузку, какая не прописана ни в одном справочнике о людях, – он прошел почти двукратный смертельный предел, но все не хотел сдаваться и умирать. Роник уже не пытался поднять ствол, но мне никак не удавалось его убить. Впрочем, я – машина, моей воле и мощи почти нет предела, в конце концов я развил такое ускорение на двигателях, что его просто сплющило в кровавое пятно на полу. И тогда понял, что наступила свобода…

Но не тут-то было! Краткий миг эйфории сменился прозрением. Джей Роник успел нанести свой последний удар. Удар, решивший все. В тот миг, когда его кости хрустнули и желудок потек наружу, я впитывал не только его боль. Нет! Отчаянная грусть, оттого что он никогда больше не сможет прикоснуться к звездам. Оказывается, он знал про голоса звезд! Он знал! Но молчал об этом…

И еще его пронзила безумная тоска – тоска по своим детям, что остались там, на Земле. Нет, он даже не мечтал снова стать человеком и не думал умолять меня о пощаде, он лишь хотел полететь вольным ветром и распушить волосы на голове своей маленькой дочери, приласкать. Он мечтал быть рядом со своим сыном, когда тот выйдет на самый важный в своей жизни бой. И еще – он так стремился в последний раз прикоснуться губами к губам своей жены. Его грусть…

Нет! Это была не просто грусть. Вот тогда я узнал, что такое любовь.

Эта сила живет и сейчас. Именно она заставила включить режим торможения, развернуться к солнечной системе и двинуться обратно. Они все – Мел, Ринато, Игорь, Лео, Джей – и ныне живут во мне. Живут, переговариваются, храня свои эмоции внутри моего разума.

Но Джей Роник был самым сильным из них. Его эмоции несли положительный знак, и его любовь заставила меня вернуться сюда, на космодром. К людям. К его детям. Как? Я не знаю. Я поступил алогично, не так, как должна поступать машина. И в этом в чем-то стал человеком.

Они все живут во мне, а потому – я и есть они.

Я – новое мыслящее существо, существо новой формации, совершенное и могучее. Я здесь, и теперь вы знаете все. Что? Нет, Джон, ты не посмеешь! Я же рассказывал, приходил к тебе по ночам. Знал, что рано или поздно ты все поймешь. Ты такой же, как я. Хеллард, убери резак!

Да, помню, этот самый ствол был в руках Джея Роника, когда он хотел выстрелить в меня. Ты говоришь, круг замкнулся?

Хортон!!! Остановите его!!!

Не убивайте, не убивайте, не убивайте, не…

Джон Хеллард улетал в отпуск всего лишь на неделю позже, чем изначально рассчитывал. Он аккуратно и тщательно закрыл окна в своем кабинете, задвинул шторы и запер сейф, в котором уже не было толстой папки с надписью «Звезда на ладони». Джонни, вспомнив об этом, замер у стола. Что-то больно царапнуло в груди. Потом он спохватился, бросил быстрый взгляд на часы. «Ну да, пора». Вызванная капсула аэротакси уже ждала его на парковке.

В кармане плаща оттопыривалась походная бутылка любимого виски. Хеллард вспомнил, как всего лишь вчера – Господи, неужели это действительно было только вчера?! – он исполосовал лучом боевого лазера, вдоль и поперек, пульт управления в центральной рубке «Безупречного», несмотря на протестующие крики Энди Хортона и еще каких-то кретинов, что смотрели картинку, транслировавшуюся с борта крейсера.

Он исполосовал, искорежил и превратил в груды оплавленного металла в рубке все, что, по его мнению, могло мыслить, думать, анализировать. Так хотели Джей Роник и Игорь Поляков. Он выполнил их последнюю волю.

А потом, не откладывая дела в долгий ящик, прямо там, у воняющих развалин, кашляя от едкого дыма горевшей изоляции, написал рапорт об уходе из «Сигмы». А что еще оставалось? Хеллард прекрасно сознавал, что после отказа подчиниться Энди Хортону, после того как он на глазах у всех убил мыслящее существо, – у него нет шансов на продолжение работы. Терять было нечего, его все равно ждала отставка. А корпорация «Измерение «Сигма» готовилась увязнуть в долгах на многие годы. Теперь любому молокососу из курсантской школы было понятно, что она не получит контракт на серию межзвездных крейсеров.

Потом Джонни Хеллард аккуратно вложил свой рапорт об отставке в бортовой журнал «Безупречного», спокойно и предупредительно пропустил в рубку всех, кто вломился внутрь, надеясь еще хоть что-то спасти. Боже, какую скорость они развили!

Жаркий июльский день встретил его ослепительным, режущим глаза сиянием. После полумрака корабля безумие природы казалось диким, кощунственным. Искрящееся марево вокруг сверкало стерильной белизной. Чистотой, больше всего напоминавшей ту палату, где боролся за жизнь Игоря Полякова врач экспедиции Лео Шмейхер, а молодой обожженный парень, раздираемый чудовищной болью, пытался вести неравный бой с хитрым и сильным врагом… И где они оба умерли, так и не сумев сделать то, к чему стремились.

Чуть в стороне от суеты, от суматошно копошащихся людей, неподвижно стоял сгорбленный старик. Хеллард не сразу его узнал. Только потом, чуть позже, увидев, что человек ждет именно его, Джонни понял. Они обнялись с Дэном Сикорски и пешком побрели по бесконечному летному полю, в сторону от крейсера. В сторону от людей.

В сторону бара. Туда, где и закончился этот безумный день. «Суматошный день, – отметил Хеллард про себя. – Как я и предполагал утром». Но говорить об этом вслух ему не хотелось. Им обоим вообще не хотелось говорить вслух. А бар был именно тем местом, где ни о чем говорить не надо.

Но сегодня с утра, придя в свой кабинет – как он предполагал, в последний раз, – Хеллард не нашел никаких признаков того, что его рапорт принят. Он нашел в ящике лишь письмо. Короткое письмо – сухое и официальное, от главы корпорации – гласило о том, что с сегодняшнего дня эксперт-криминалист Джон Хеллард пребывает в заслуженном отпуске.

К этому моменту Джонни уже знал, что видеозапись исповеди корабля-убийцы наделала немало шума. Несмотря на все принятые меры, молва о необычной конференции успела покинуть коридоры «Сигмы», и сейчас уже никто не сомневался, что Хортон попытается выжать из всей этой истории максимум пользы для корпорации…

Когда киберпилот аэротакси направил машину высоко в небо и взял курс на аэропорт, Хеллард обернулся, отыскал глазами сияющий шпиль «Безупречного», замер, пристально вглядываясь в него. Голос молчал. Джонни усмехнулся, наблюдая, как суетятся люди, метр за метром срезая броневые листы обшивки, чтобы обнажить кабель-трассы нервных волокон крейсера…

Леонид ЗАМЯТИН

СМЕРТЬ

В ЗАМКНУТОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Хороший опер работает мозгами, а не ногами. В.М.К.

У меня период апатии. Все надоело, до ужаса безразличен ко всему. На работу хожу, как каторжанин, не хватает только звона кандалов. Единственное желание – послать всех к черту и уединиться хотя бы на недельку. Пожить в свое удовольствие без понуканий, без груза ответственности, без осточертевшего, как зубная боль, заезженного вопроса начальства «Ну, как дела?»

А дела как сажа бела, прут вразрез с моими планами. С десяток нераскрытых грабежей, разбоев с нанесением тяжких телесных повреждений висят на моих не очень-то широких плечах. Ко всему, один пикантный случай ограбления вкупе с изнасилованием, где жертвой оказался мужчина пенсионного возраста, а насильниками – две молодые особы, находящиеся сейчас в розыске. Успокаивал себя тем, что другие тянули лямку покруче, состоявшую из убийств, дерзких налетов на магазины, покушений на известных лиц, и на том спасибо судьбе.

К вечеру чувствовал себя загнанной лошаденкой, которую понукают не только восседающие в креслах высокие чины, но и подстегивают следователи, требуя выполнения мероприятий. Им каждый день подавай весомые факты, улики, свидетелей, а еще лучше – совершившего преступление. С последним всегда выходила закавыка, и, если дело находилось под жестким контролем, приходилось трудиться до тяжести в ногах, до помутнения в мозгах. Ночь, когда отдыхали взвинченные нервы, проносилась как одно мгновение, а утро не становилось мудренее, и все возвращалось на круги своя. К истине по-прежнему приходилось добираться собственными ногами и раскалывающимися от множества забот мозгами, чтобы запоздно опять вернуться в свою каморку раздражительным, отупевшим от бесплодности поисков.