Текст книги "Ледяная принцесса для мажора, Дилогия (СИ)"

Автор книги: Кейт Хартли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

ГЛАВА 5. ПРЕДЕЛ ДОЗВОЛЕННОГО

Деймон

Она целует меня в ответ. Целует!

Эта мысль взрывается в голове – ослепительная, оглушающая. Я ожидал пощечины. Ледяного презрения. Слов, которые вонзились бы в самое сердце.

Вместо этого мне достается поцелуй. Жаркий, отчаянный, ненасытный.

Огонь вспыхивает в моей крови. Тени вокруг нас сгущаются, обвивают нас коконом темноты, отрезая от мира. Моя вторая магия – мертвая, темная – впервые в жизни чувствует себя правильной. Потому что защищает ее. Прячет. Делает только моей.

Моя? Моя. Моя!

Слово пульсирует в висках с каждым ударом сердца.

Прижимаю ее к стеллажу. Чувствую, как ее пальцы зарываются в мои волосы.

Ее тело выгибается навстречу – мягкое, податливое. Оно идеально вписывается в мои руки.

Она создана для меня одного. Каждый изгиб, каждый вздох, каждый тихий стон, который срывается с ее губ, когда я углубляю поцелуй. Все – только мне одному!

Две недели я смотрел, как она улыбается другим. Как этот щенок Эрик держит ее за руку. Как она смеется его шуткам – тем самым смехом, который должен принадлежать только мне.

Две недели я обнимал Кейтлин – и чувствовал только отвращение. К ней. К себе.

Отрываюсь от ее губ – мне нужен воздух, нужно увидеть ее лицо.

Ее глаза затуманены, потемневшие от желания. Губы припухли от моих поцелуев. На щеках румянец, которого я не видел две недели.

Красивая. Невозможно красивая.

Что-то ломается во мне. Что-то, что я не выпускал из себя с той ночи, когда сказал друзьям о пари. Когда увидел, как гаснет свет в ее глазах. Когда понял, что уничтожил единственное настоящее в своей жизни.

Прижимаюсь лбом к ее лбу. Дышу ее дыханием. Закрываю глаза.

– Я не могу... – голос хриплый, чужой. – Не могу видеть, как он касается тебя. Как ты улыбаешься ему. Как...

Слова застревают в горле.

– Ты сам... – отвечает она, и в ее голосе – осколки льда. Осколки той боли, что я причинил ей – Ты сам это сделал со мной...

– Знаю.

Целую ее снова. Не даю договорить. Потому что боюсь услышать правду. Боюсь, что она скажет то, что я и так знаю: я не заслуживаю ее. Никогда не заслуживал. И никогда не получу ее.

Мои губы скользят по ее подбородку, по линии челюсти, по шее. Нахожу чувствительное место под ухом – она так дрожала, когда я его целовал в ту ночь. Касаюсь языком – и да, она дрожит снова. Выгибается. Ее ногти впиваются в мои плечи сквозь рубашку.

– Дей… – шепчет она, и ее голос дрожит. Я уже знаю, что она скажет. – Я не прощу тебя. Не жди.

– Не жду.

– Я не буду твоей.

– Ты уже моя.

Она вспыхивает – гневом, возмущением, чем-то еще. Пытается оттолкнуть меня. Не даю. Держу крепче.

– Пусти!

– Нет.

– Деймон!

– Нет.

Целую ее снова. Глотаю ее ярость, ее боль, все ее проклятия. Целую, пока она не перестает сопротивляться. Пока не обмякает в моих руках. Пока ее пальцы снова не зарываются в мои волосы – уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе.

Подхватываю ее под бедра, и она обвивает меня ногами. Так легко и правильно, будто это происходит уже не впервые. Прижимаю ее к стеллажу – тени защищают нас от падающих книг, вырастая над нами куполом.

Отдаю мысленный приказ, и вместо меня ее держат тени.

Пальцы быстро скользят по пуговицам на ее рубашке. Расстегивают одну за другой, пока она борется с моим ремнем. Распахиваю рубашку на ее груди. Накрываю ладонью, сжимаю, ощущая приятную тяжесть и тепло.

Вырываю нежный стон из ее губ. Нежный и такой порочный, что мне сносит крышу.

Целую ее в шею, и она откидывает голову назад. Выгибается, подставляя себя под поцелуи.

На горле бешено бьется голубая жилка. Целую ее. Втягиваю в рот кожу, помечая алым соцветием.

Моя!

Ты моя, Элара! Хочешь ты того или нет.

И я – твой. Только твой.

Пусть еще сам не до конца осознаю это.

Ее руки, наконец, отбрасывают в сторону ставший ненужным ремень. Проникают под пояс штанов. И я задыхаюсь от прикосновения.

Ее нежные пальчики обхватывают меня. Скользят по всей длине. Растирают каплю смазки.

Элара смотрит на меня осоловелым взглядом. Словно сама не понимает, что творит.

Но я вижу – она хочет этого. Хочет меня.

– Дей…

Боже, как она стонет! Я готов кончить от одного ее голоса.

Качаю головой. Не так быстро.

Провожу языком по ее шее. Врываюсь в ее рот – тараню ее языком.

Элара кусает губу, когда я задираю подол ее юбки. Отодвигаю в сторону промокшее белье.

– Ты уже намокла, – шепчу ей в шею. – Моя порочная принцесса.

– Ненавижу тебя… – стонет она, выгибаясь сильнее, когда мои пальцы скользят по ее влажному лону.

– Говори это себе почаще.

– Не-на… ви-жу… – Она задыхается, но продолжает дразнить меня. Или говорит искренне – я не знаю. Я не могу соображать.

Меня разрывает от желания. Две недели я мечтал об этом. И теперь она снова моя.

Так что пусть ненавидит. Пусть проклинает.

Только пусть продолжает так сладко стонать и выгибаться от моих ласк.

Дразню ее пальцами, довожу до предела. Она хнычет нетерпеливо. Целует так, будто сама умоляет скорее ее трахнуть.

И я уступаю.

Вхожу в нее одним мощным толчком. Глубоко. Резко.

Она горячая и влажная внутри. Узкая настолько, что у меня темнеет перед глазами. В венах – огненный яд. В ушах – ее хриплые стоны. Под руками – ее упругие бедра. Ее горячее дыхание на моей шее. Ее острые коготки под рубашкой на моей спине.

Я – в ней. И она – во мне.

Мы единое целое.

Мы снова горим. Плавимся. Зажигаемся друг о друга. Сгораем друг в друге.

Ненависть. Страсть. Голод. Ярость. Любовь?

– Дей… Дей… Я… – она стонет с каждым моим толчком. Мычит мне в рот, переплетая язык с моим.

– Да, моя девочка… Да…

Я не могу позволить нам кончить слишком рано.

Замираю, подведя ее к самому краю, но не дав сорваться. Перехожу на поцелуи, пока она жадно толкается бедрами, пытаясь перехватить инициативу. Смеюсь ей в кожу, отчего она вздрагивает.

И снова начинаю двигаться.

Ее начинает выгибать все сильнее. Я держу ее за бедра, не давая сорваться с моего члена. Она кричит все громче, хотя голоса почти не осталось.

Ее стоны – протяжные, жалобные, смешиваются с моими – хриплыми, рваными. Мы оба на пределе.

Я знаю – как только мы кончим, она снова станет собой. Я ненавижу это. И ничего не могу сделать.

Наша страсть – это перемирие на поле боя. Минутная слабость, чтобы протянуть еще несколько дней друг без друга.

И как только мы насытимся, мы снова станем притворяться. Делать вид, что не замечаем друг друга. Что счастливы друг без друга.

Потому что я знаю – она меня не простит.

Не после того, что я с ней сделал.

– Люблю тебя… – шепчу так тихо, чтобы она не услышала. Не хочу, чтобы она сочла это ложью. Но и держать в себе больше не могу.

И в этот миг она срывается. Толкается яростно, впивается ногтями. Задыхается от крика.

Я ловлю его, пытаюсь заглушить поцелуем. И падаю вслед за ней.

Лечу в пропасть, где меня встречает огонь. Сгораю заживо. Содрогаюсь всем телом.

И понимаю – передышка окончена.

Отворачиваюсь, давая ей время привести себя в порядок. Застегиваю брюки, поправляю рубашку. А когда снова смотрю на нее – ее глазах уже затягивает льдом равнодушия.

А я пытаюсь добиться ответа, который не получил перед вспышкой.

– Чем он лучше меня, Элара?

Перегораживаю ей выход. Не собираюсь отпускать, пока не получу ответ.

Она моргает – ресницы опадают и взлетают вспугнутыми бабочками. На лице – ни следа страсти, что только что сожгла нас дотла.

– Всем. – Коротко, как приговор. Но мне мало.

– Чем? – практически рычу. Как мазохист хочу знать все подробности. – Он больше? Нежнее? Щедрее? Чем он взял тебя, чего нет у меня?

Элара вздрагивает и замирает. Я вижу след боли, мелькнувший в ее глазах.

Молчание затягивается.

А потом она встряхивает головой и смотрит прямо, без единой эмоции. Словно я заглядываю в бездну – так глубок и холоден лед в ее глазах.

– Люди бывают разные, Аркрейн, – она говорит ровно, но я замечаю, как по ее пальцам расползается иней, тонким кружевным узором покрывая хрупкие запястья. – Есть такие, как Эрик – светлые и добрые. Те, кто искренне любят и заботятся.

А есть те, кто просто берет то, что хочет. Силой. Не спрашивая. Такие, как ты.

Она судорожно сжимает запястье, и я слышу тонкий хруст льда под ее пальцами.

Сердце рвет в тряпки и обжигает холодом.

Так вот, каким она меня видит? Грязным насильником, который заставил дружков притащить ее к себе, а после надругался, не спрашивая разрешения?

Но я давал ей выбор! Я освободил ее. Дал возможность уйти. И она осталась.

– Я не насиловал тебя, – твердо отвечаю я и встречаю в ее глазах застарелую боль. Воздух резко исчезает.

– Ты – нет, – кивает она.

Обходит меня, обдавая ароматом снежных роз и бросает, не оборачиваясь.

– Не нужно больше ко мне приближаться, Деймон. Пожалуйста.

И исчезает, оставляя меня с невыносимой болью, что впивается прямо в душу.

ГЛАВА 6. УДАР

Элара

Письмо приходит утром – в тот самый момент, когда я начинаю думать, что справляюсь.

В то время, когда я начинаю верить, что рана затягивается.

С того безумия в библиотеке проходит неделя. Еще одна неделя притворства. Неделя улыбок, флирта, попыток выплыть и перестать кричать по ночам от невыносимой нехватки Деймона Аркрейна.

Я порвала с Эриком. Не хотела больше использовать его. Объяснила, что он заслуживает большего, чем быть орудием мести в моих руках.

Он хороший. Он все понял и совсем не злился.

А на следующий день я услышала, как Кейтлин жалуется на то, что Деймон ее бросил.

Стало ли мне легче? Не знаю.

Я все равно ему не верю. Не будет Кейтлин – будет другая. Любая другая на ее месте. На моем месте.

В ту ночь у стеллажей мы так яростно любили друг друга, что я надеялась, что это никогда не закончится. Но мне слишком хорошо с ним, чтобы суметь не сорваться в пучину наслаждения. И когда все закончилось, Аркрейн снова стал собой – эгоистичным мерзавцем, который не умеет думать ни о ком, кроме себя.

И вот теперь – стук в дверь – ранний, требовательный. Лина уже в столовой, а я задерживаюсь. Так что письмо получаю без свидетелей.

Беру конверт. Официальная печать академии – тяжелая, восковая, с гербом Арканума. Сердце екает от предчувствия. Ничего хорошего не может быть в таком письме. Еще и с пометкой “Срочно”.

Мой дар откликается мгновенно, едва пальцы касаются пергамента. Покалывание в кончиках пальцев, волна чужих эмоций. Холодное, какое-то бюрократическое равнодушие. И немного сочувствия.

Пальцы дрожат, пока я ломаю печать и разворачиваю письмо.

Пробегаюсь глазами по ровным строчкам, и сердце падает куда-то глубоко вниз. В бездну отчаяния и бессилия.

“В ходе внеочередного заседания Совета Попечителей… ”,

“...решение о пересмотре бюджетной политики…”,

“Постановил приостановить действие Программы академических стипендий…”,

“...выражаем искреннее сожаление…”,

“...произвести оплату стоимости обучения…”

За официальными сухими фразами читается главное – мою стипендию аннулировали!

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с утроенной силой. Мне не хватает воздуха.

В течение месяца я должна внести остаток стоимости обучения за год. Иначе они “будут вынуждены”... Иначе меня просто вышвырнут из академии!

Но ведь прошло всего четыре месяца с начала года! Почему так резко пересмотрели бюджет? Богатеньким деткам не хватает деликатесов за ужином?

Я падаю на кровать и пытаюсь дышать ровно. Не выходит. Грудь вздымается так быстро, что у меня начинает кружиться голова.

За месяц мне нужно достать пятьсот империалов! Пятьсот! Невозможная для меня сумма.

Иначе…

“Мы будем вынуждены, с глубоким сожалением, инициировать процедуру отчисления…”

С глубоким сожалением! Им жаль!

Я стискиваю письмо, и дар подсказывает – им действительно жаль.

Вот только эти чувства принадлежат тому, кто выводил эти ровные строчки на казенном листе. Мисс Марлоу – молоденькая секретарь ректора. Ей и правда жаль.

И я очень сомневаюсь, что попечительскому совету есть дело до одной единственной стипендиатки, которую они лишили надежды.

Перечитываю. Еще раз. И еще.

Буквы расплываются перед глазами.

Пятьсот империалов.

Изморозь ползет по пергаменту от моих пальцев. Буквы скрываются под тонким слоем льда.

Я в панике оглядываю комнату. Я отдала десять империалов Лине за порванное платье. Она не хотела брать, но я настояла – не в моих принципах было оставаться в долгу.

Мне даже не надо заглядывать в мой маленький тайник в ящике стола. Я и так знаю, что в нем найдется лишь пятьдесят три империала. Все, что я сумела скопить за четыре месяца.

Нужно еще четыреста сорок семь. За тридцать дней.

Взгляд мечется по всему, что принадлежит мне. А это не так много. Я судорожно пытаюсь понять, что можно продать.

Первое издание “Слова льда”, которое я приобрела в букинистическом магазине в каком-то безумном порыве, отдав за него почти пятнадцать империалов. Повезет, если смогу вернуть хотя бы за семь.

Серебряное колечко с потускневшим камнем – единственное, что осталось от мамы – не продам ни за что. А даже если бы и попыталась – получила бы за него горсть медяков.

А больше у меня ничего и нет.

Форма академии, учебники, тетради, старая сумка со стертыми боками – все мое богатство.

Мысли мельтешат в голове, перескакивая с одного на другое.

Я когда-то читала, что в некоторых странах девичья честь дорого ценится. И бедные девушки порой не гнушаются и таким способом заработка.

Меня разбирает нервный смех, переходящий в полноценную истерику.

У меня даже и этого больше нет! Мою честь забрали, не спрашивая.

Браслет. Тот великолепный браслет из розового золота, что я вернула Аркрейну. Он наверняка стоил как половина годового обучения.

Я падаю на спину, задыхаясь от смеха.

А всего-то и нужно было, что уступить высокомерному мажору и продаться за его цацки!

Сейчас бы достаточно было надуть губки и попросить немного денег у своего покровителя.

Меня накрывает приступом тошноты. Смех обрывается, а в голове медленно проясняется.

За такие деньги Аркрейн сделал бы меня своей комнатной собачкой. И я уже сказала ему – я не продаюсь.

Значит, надо искать выход.

Я поднимаюсь с кровати, вытираю выступившие от смеха слезы и бегу в библиотеку. Пока бегу, в голове щелкают бусинки счетов. Сейчас я работаю на половину ставки. Если возьму еще четверть ставки в будние дни и полную ставку на выходных, за неделю смогу получать не пять, а все девять империалов.

Пока слежу за порядком в библиотеке, смогу писать по две-три работы в день для ленивых адептов вроде Эрика. Это еще несколько десятков в неделю.

Я справлюсь!

Остальное займу у Лины. Спрошу у Триши или Ханны. Они не откажут! Они всегда были добры ко мне.

Буду отдавать потом весь год со своей зарплаты. Буду весь год бесплатно писать за них сочинения.

Но я не сдамся!

Влетаю в библиотеку так спешно, что мистер Торн, библиотекарь, хмурит седые брови, глядя на меня с неодобрением.

– Что это вы… – В светлых глазах мелькает узнавание. А потом на лицо старика наползает тень. – А, мисс Вейн. Подойдите, пожалуйста.

Что-то в его голосе подсказывает: ничего хорошего меня не ждет.

– Да, мистер Торн, – мой голос дрожит от волнения.

– Мне жаль, мисс Вейн. – У него на глазах слезы. И мне делается страшно от предчувствия.

Он протягивает конверт. Еще одна официальная печать.

– Мне очень жаль, – повторяет он тихо. – Это не мое решение. Мне приказали.

Открываю. Читаю.

«...в связи с поступившей жалобой о порочащих связях между студентами... Академия не может терпеть подобного поведения от своих сотрудников... увольнение с немедленным вступлением в силу...»

Смотрю на господина Торна. Он не выдерживает моего взгляда, отворачивается.

– Кто? – голос звучит хрипло. – Кто подал жалобу?

– Глава попечительского совета. – Он качает головой и кивает на бумагу в моих руках. – Приказ пришел только что.

Я сжимаю письмо в пальцах, а потом начинаю разглаживать его. Хочу найти имя того, кто отдал приказ.

Если я поговорю с ним лично. Смогу убедить в том, что я не такая… Смогу отстоять свою репутацию…

Взгляд падает на алую печать внизу страницы. Под ней размашистая подпись – вся из вензелей и закорючек. Ничего не разобрать.

А еще ниже аккуратным почерком имя моего палача.

Мирабэлла Аркрейн.

ГЛАВА 7. СЛОМ

Элара

Стипендия аннулирована. Работы не осталось.

Два письма на официальном пергаменте с печатями академии лежат в ящике моего стола, и я больше не достаю их. Не хочу чувствовать то холодное удовлетворение, которое мой дар улавливает на бумаге. Не хочу видеть эту подпись – витиеватую, надменную: “Мирабэлла Аркрейн, глава Попечительского совета”.

Так он отомстил мне?

За мои слова, брошенные тогда в библиотеке. Просьбу больше не приближаться ко мне.

Руками матери отобрал у меня все, что я имела.

Меня разрывает от отчаянной злости. Я хочу подойти к нему и потребовать объяснений. Потребовать вернуть мне все, что он отобрал.

Я не делаю этого.

Не хочу, чтобы он знал, что снова переиграл меня.

Не хочу снова видеть торжество в его глазах и его ледяную ухмылку.

Вместо этого я трачу драгоценное время на поиск работы.

Три дня я встаю затемно и обхожу все лавки, мастерские и конторы. И везде получаю один ответ. Никто не готов нанять адептку, не окончившую академию.

И только в самом дальнем и грязном районе я слышу долгожданное “да”. И вместо Ледяной Принцессы становлюсь королевой грязного белья.

Прачечная каждый день встречает меня паром, запахом мыла и грязных носков.

Каждый день – адский труд.

Руки краснеют от горячей воды и щелока. Хозяйка прачечной – Бетти – показывает, как правильно тереть ткань, как полоскать, как выжимать, чтобы не оставалось ни капли воды. Это выглядит просто, когда делает она. Когда пробую я, руки скользят, ткань выпадает обратно в чан, вода брызгает мне в лицо и на одежду.

Уже на следующий день кожа на костяшках начинает трескаться. Через два – на ладонях появляются волдыри. Спина ноет так, будто меня избили, пальцы горят огнем, а в легких засел едкий запах мыла.

Дни сливаются в один бесконечный кошмар.

Утром – еще до завтрака – первая смена в прачечной. Потом бегом в академию на лекции, которые успеваю посетить. Часть приходится пропускать – я попросту не успеваю. Потом – снова в прачечную до самой ночи, если достаточно заказов.

Бетти кормит меня обедом, хоть это и не входит в условия договора. Ей просто жаль меня.

Она не сразу соглашается нагрузить меня работой, но я умоляю ее. У меня нет выбора.

Бетти рада бы платить мне больше, но не может. Она и сама работает с рассвета и до закрытия – лишь бы свести концы с концами.

Я стараюсь не плакать при ней – мне и без того стыдно от ее жалости. Но она будто все понимает без слов.

– Ешь, Ларочка, ешь – приговаривает она, подкладывая мне еще хлеба за обедом. – На тебе уже живого места нет. Куда тебе столько работы? Тебе гулять надо. Жить. А не гнить здесь вместе со мной.

– Учеба, – отвечаю коротко. – Мне нужно заплатить за учебу.

Она вздыхает, качает головой, но больше не расспрашивает. И я благодарна ей за это. Не хочу говорить. Не хочу объяснять, как один из самых богатых адептов Арканума уничтожил мое будущее из мести.

И как глупа я была, что поверила ему. Дважды.

К концу первой недели мои руки покрыты незаживающими трещинами. Спина непрерывно болит. В голове туман – я пытаюсь учиться ночью и сплю все меньше и меньше.

Лина смотрит на меня с ужасом и жалостью. Приносит мне еду из столовой и щедро одалживает мне почти все свои сбережения – двести империалов.

Я обещаю отдать ей все до медяка. Но понимаю, что мне нужно еще больше смен, чтобы хотя бы просто остаться в академии.

* * *

Полторы недели проходят как в тумане.

Я почти не соображаю. Делаю одни и те же движения по кругу. Бездумно. Бессмысленно – за одним кругом следует новый. И так до бесконечности.

Стираю, полощу, выжимаю, развешиваю. Снова стираю.

Перестаю думать. Перестаю чувствовать.

Ни боли. Ни страха за свое будущее. Ни этой пустоты в груди, которая поселилась после той ночи.

Ничего.

Единственное, что я делаю – считаю дни. И монеты.

Дни тянутся бесконечно долго и при этом проносятся слишком быстро. Быстрее, чем копятся деньги.

Я все понимаю. Я знаю, что не успею.

Мне нужно работать круглые сутки и иметь еще две пары рук, чтобы успеть. Но я продолжаю тереть чужие простыни, выводить застарелые пятна с чужого белья.

Что-то внутри меня – упрямое, яростное, – отказывается сдаваться. Я буду бороться до последнего дня. До последней минуты. Назло всем, кто решил, что от меня можно избавиться. Назло ему.

Особенно – назло ему.

И хотя бы в одном эта каторжная работа помогает: я не думаю о Деймоне Аркрейне. Почти не думаю. Слишком устала для этого.

* * *

Сегодня особенно тяжело.

Я не спала почти двое суток – вчера работала до самой ночи, а потом писала эссе для Эрика. Он все так же не справляется сам. Зато за три часа работы я получила почти столько же, сколько за целую смену в прачечной.

И теперь стою у чана с очередной горой белья и двигаюсь как во сне. Погружаю ткань в воду, тру, выжимаю. Снова и снова. Вода мутная, серая, пахнет чем-то прогорклым. Руки саднят – как и каждый день.

Мыслей почти нет. Только усталость – тяжелая, вязкая, бесконечная. Она давит на плечи, на веки.

Зато я не думаю о нем.

Эта мысль приносит странное, горькое удовлетворение. От меня почти ничего не осталось. Я едва держусь на ногах. Уже стемнело, но впереди еще много работы.

Но я больше не вспоминаю о его поцелуях. О его губах на моей коже. О его руках на моей талии. О бархате его голоса.

В сердце замирает тупая боль. Неужели я еще способна чувствовать?

– Ларочка, ты как, успеваешь?

Бетти входит с новой корзиной белья и ставит на пол.

– Да, все отлично! – Я натягиваю улыбку, не желая снова видеть жалость в ее взгляде. – Сегодня готова задержаться до закрытия.

В выходной я могу взять еще больше смен. И неважно, что я уже забыла, что значит отдых.

– Смотри у меня! – шутливо грозит пальцем она. Оставляет корзину и уходит в соседнюю дверь, где занимается глажкой и сортировкой.

Я поворачиваюсь обратно к чану с грязной водой, а потом вскидываю голову.

Потому что дверь, ведущая в переулок, открывается.

И на пороге появляется он.