Текст книги "Похититель сердец (ЛП)"

Автор книги: Кер Дьюки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

24

МОНА

Я распахиваю глаза. И тут же, тяжело дыша, вскакиваю. Все вокруг раскачивается, ревет двигатель. Мы на лодке. Нет!

– Ты проснулась. Отлично, – холодно говорит мой отец.

– Я не собираюсь возвращаться! Нет! Остановись! – кричу я.

– Я добавлю тебе еще одну дозу, – предупреждает убийственным тоном отец.

Я встаю, оглядываюсь по сторонам и вижу, как в лучах заката растворяется дом Колта.

«Нет, нет».

С каждой секундой отдаляясь от Колта, я чувствую, как все больше умирает моя душа. Он не мог быть тем, кто убил Клару. Конечно, я бы это почувствовала.

До встречи с ним я была такой потерянной. Он пробудил меня, а потом разбил на тысячу кусочков.

Но ведь все подтверждает вину Колта! На тех кадрах отчетливо видно, как он грубо с ней обращается, как он жесток. Той ночью она умерла, ее тело нашли на их территории. Слишком много доказательств, свидетельствующих против него, и все же что-то подсказывает мне, что это невозможно.

У меня в горле застревает отчаянный всхлип.

– Все в порядке. Когда мы вернемся, ты сможешь покаяться, – усмехается отец.

Он хватает меня за волосы, запрокидывая мою голову назад, и я морщусь от боли.

– Только посмотри на этот мусор у себя на лице. Они сделали из тебя свою шлюху точно так же, как из твоей сестры?

У меня на лице всего лишь ароматизированный блеск для губ.

– Ты знал о них с Кларой? – хнычу я.

– Конечно, я знал. Их отец об этом позаботился. Какое же он мерзкое создание. Неудивительно, что жена бросила его, чтобы возродиться вместе с нами.

– Где Джудит? – спрашиваю я, желая понять, что с ней случилось.

– Джудит нарушила наши законы, – презрительно говорит он, отпуская меня резким толчком. Я натыкаюсь на Илая, который смотрит скорее на океан, чем на меня. – Она бросила нас, чтобы обратиться за медицинской помощью. Ее вера была недостаточно сильна. Вот почему я перестал брать людей из внешнего мира. Только чистокровные верующие благословлены его светом.

Илай даже не моргает, верный маленький слуга, не перечащий грубому обращению, которое так любит демонстрировать мой отец.

– Зачем ты за мной приехал? Разве я не должна последовать судьбе Джудит? Я нарушила ваши драгоценные законы.

Внезапно он бьет меня наотмашь, оставляя на моей скуле огненный след. Я впиваюсь зубами в десну, на языке разливается медный вкус. Ублюдок.

Слово, которым Колт называет своего отца, идеально подходит и для моего. Они оба ублюдки.

– Наши правила придуманы не просто так, Мона. А чтобы уберечь наш народ от порочного, токсичного яда внешнего мира. Над ними нельзя насмехаться и нарушать. Ты моя дочь, и ты наивна. Тебя ждет наказание, потом ты выйдешь замуж и искупишь свою вину.

– А если я не захочу выходить замуж? Что тогда, отец?

– Илай – хороший человек, готовый закрыть глаза на твою оплошность в суждениях. Считай, что тебе повезло, и делай то, что тебе говорят.

– Илай? – зову я, и в моем голосе слышится гнев. – Илай? Ты хоть что-нибудь скажешь?

Он поворачивается ко мне, в его глазах пустота.

– Тебе было предначертано быть моей женой, Мона. Ты это поймешь.

– Нет, – плачу я, глядя на воду.

Выживу ли я, если брошусь вниз?

– Даже не думай, – цедит сквозь зубы мой отец, снова зажимая мне рот.

Я пытаюсь сопротивляться этому, но оно слишком сильное. Мои легкие наполняет дурман и погружает меня во тьму.

Я просыпаюсь в своей комнате, у меня такое чувство, будто мой череп раскололся и все его содержимое вывалилось наружу. У меня двоится в глазах, размывая все вокруг. Я замечаю, что на моей кровати все еще лежит спичечный коробок, и засовываю его в карман. Я касаюсь шеи и вздыхаю с облегчением. Ожерелье Клары все еще на ней.

Я встаю, восстанавливая равновесие.

Пытаюсь открыть дверь, но она заперта.

– Мама? – пробую позвать я, но мне вторит лишь пустое безмолвие.

Я смотрю на окно. Оно по-прежнему плотно заколочено гвоздями.

– Отец? – плачу я.

Неужели Колт просто смирится с тем, что я ушла, и даже не будет меня искать?

Я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы разбить стекло. Вытащив из комода ящик, я швыряю его в оконное стекло, он отскакивает и едва не попадает мне в лицо. Дерьмо. Я пробую снова, развернув его под другим углом и приложив больше силы. Ящик ломается, стекло сыплется, словно конфетти.

Не теряя времени, я пролезаю в окно. Стекло режет мою кожу, и бедро пронзает острая боль.

Я пробегаю десять шагов, и в меня врезается Илай, сбив с ног и выбив из моих легких воздух.

– Я не могу позволить тебе снова уйти.

Я потираю грудь, пытаясь восстановить контроль над дыханием.

– Илай, я не могу выйти за тебя замуж

– Я знаю. Твой отец знает. Он готовит очищение.

– Что?

– Тебя вообще волнует, каковы будут последствия твоих действий?

– Я заслуживаю свободы воли. Бог создал нас, чтобы мы были свободными людьми.

– У тебя здесь есть обязательства. Твоя мать заключена в тюрьму из-за твоего эгоизма. Ты совсем как Клара.

– Жизнь не может быть полной наполовину, Илай.

Он протягивает руку, хватает цепочку на моей шее и срывает ее. Задыхаясь, я тянусь за ней, но промахиваюсь мимо его руки.

– Я думал, что, отдав тебе это, утолю эту потребность в утешении.

– Что?

– Она была полной тьмы, Мона, такой неуправляемой, и она бы вернулась за тобой.

– Илай? Нет…

– Теперь я вижу, что она уже слишком сильно запятнала тебя, чтобы я мог тебя спасти.

Он лезет в карман куртки. В лунном свете блестит лезвие.

– Нет, – выдыхаю я.

«Ни за что. Пожалуйста, нет».

Мне в ноги ударяет прилив энергии, и я срываюсь на бег. Я добегаю до линии деревьев и исчезаю под их кроной. По лицу меня хлещут ветки, под ногами ломаются сучья, выдавая то, куда я направляюсь. Я размахиваю руками, мозг бурлит от этой новой информации, пытаясь придумать безопасное место, где я могла бы спрятаться. Я меняю направление, удаляясь от мест, где мы часто вместе гуляли. Лес становится гуще, темнее. Я бегу дальше.

В лунном свете меня преследуют тени. Любая из них может оказаться Илаем. У меня совсем нет времени. Я замечаю скопление скал, которых никогда раньше не видела, и направляюсь к ним. В них я нахожу отверстие, достаточно большое, чтобы в него мог пролезть человек. Проскользнув внутрь, я спотыкаюсь о ветку и падаю на грязную землю. Здесь очень темно. Пространство тесное, примерно восемь футов в длину и четыре фута в ширину. В меня впиваются плотные ветки, разрывая кожу. Я роюсь в кармане, достаю спички и пытаюсь одну зажечь. У меня дрожат руки, поэтому мне это удается только после нескольких попыток. Я опускаю вспыхнувшую спичку к ноге и вижу, что мне в голень вонзилась толстая белая ветка, и вокруг нее растекается кровь. Какого черта? Подождите, это не ветка… С ужасным криком из моих легких вырывается воздух, я роняю спичку, осветив лежащие у меня под ногами кости.

К горлу подступает рвота и тут же выплескивается наружу, как кислота, оставляя ожег у меня на языке. Я двигаюсь назад сквозь узкое пространство, прочь от ужасного открывшегося передо мной зрелища, но внезапно цепляюсь ногой за ветку дерева и падаю. Я слышу, как приближается Илай, как он зовет меня. Если он найдет меня и увидит, что я тут нашла, меня тоже похоронят здесь и оставят гнить.

Я поднимаюсь на ноги. Дыхание ревет у меня в ушах. Услышав, как позади ломаются ветки, и в ночное небо вспархивает стая птиц, я припускаюсь со всех ног.

– Мона, тебе не убежать от своей судьбы, – рычит он.

Я продираюсь сквозь заросли кустарника и, выскочив на песок с другой стороны острова, скатываюсь вниз по склону. Боль обжигает все мое тело, песок жалит открытые раны. Я поднимаюсь и иду, но рана у меня на ноге слишком серьезная, чтобы полноценно на нее ступать.

– Тебе следует быть осторожной в своих желаниях, Мона. Возможно, это твоя последняя просьба, – говорит Илай у меня за спиной.

У меня из глаз льются слезы, сердце замирает.

В облике Илая проступает трещина, внешний фасад рушится, и сквозь осколки проступает его истинное "Я".

– Ты хочешь жизни вдали от этого острова, и я тебе это устрою – у тебя вообще не будет никакой жизни.

Я поворачиваюсь, и он бросается на меня.

– Подожди, – умоляю я, упав на песок.

Он медлит, остановившись как вкопанный.

– Только скажи мне…почему ее сердце? Где оно?

– Здесь, там, где ему и положено быть.

Все это время оно было здесь?

– Чьи кости находятся в этой пещере?

– Первой предательницы, разбившей мое чертово сердце.

– Я не понимаю…

– Моей матери. Она сбежала в свою псевдосемью и думала, что мы просто примем ее возвращение. Она всегда приходила и уходила, запятнанная внешним миром. А потом, Клара. Я застал ее сбегающей тайком. Я последовал за ней и увидел ее с этими развращенными деньгами язычниками. Они думали, что правят миром и могут получить от нас все, что захотят.

– Так вот почему ты оставил там ее тело? Чтобы их подставить?

– Ты говоришь как одна из них, Мона. Они забили твою голову иллюзиями. Я оставил им ее пустую оболочку. Ее сердце навсегда останется здесь, как и твое.

– Ты поехал туда за мной?

– Мне пришлось. Я должен был самолично убедиться в твоем предательстве. Это разбило мне сердце.

– Это ты убил Аннемари?

– Она была грешницей, Мона. Она была предупреждением, но ты не восприняла это как предупреждение. Ты не вернулась домой, и тогда я понял.

– Понял что?

– Что тебя уже не спасти.

Я беру пригоршню песка и бросаю ему в лицо. Песчинки попадают ему в глаза, и Илай кричит от боли. Я поднимаюсь и бегу в воду, захожу глубже, и волны плещутся о мои ноги, голени, а затем и бедра.

– Мона! – рычит Илай.

Вернув себе самообладание, он входит в воду, но я знаю, что Илай не умеет плавать – учиться было запрещено. Я напрягаю руки, как, помнится, делал Кэш, и толкаюсь ногами, как учил меня Колт. Так я двигаюсь все дальше, дно океана так глубоко, что уже не касается моих ног. Я выплевываю воду, которая так и норовит попасть мне в рот, и плыву вокруг края острова, я слишком далеко от другой земли и устану и утону, если попытаюсь отсюда уплыть. Вода доходит Илаю до колен, и он не идет глубже. Я двигаюсь в сторону, он не отрывает от меня взгляд и следует за мной вдоль берега. Большое скопление скал отрезает пляж, и Илаю приходится смотреть, как я уплываю от него за огромные валуны. С дрожью в руках он теряет все свое самообладание. Повернувшись, он снова исчезает за деревьями. Я напрягаю руки и ноги, не обращая внимания на обжигающий холод воды и пронзающую боль в конечностях, упорно плыву вдоль острова. Я не останавливаюсь до тех пор, пока уже физически не могу больше оставаться в воде и еле дотягиваю до берега. Через некоторое время в нескольких ярдах от себя я замечаю катер, и начинаю щуриться и тереть глаза. С вырвавшимся из груди криком облегчения, я вижу приближающееся ко мне лицо Кэша.

25

КОЛТ

У нас ушло слишком много времени на то, чтобы понять, что Мона исчезла. И не просто вышла и отправилась на гребаную прогулку – ее нигде не было. Когда Кэш сказал, что она, должно быть, вернулась на остров сектантов, по моим венам разлилась паника.

Я не мог поверить, что она добровольно туда вернется. Кто-то за ней приехал. Вероятно, тот же самый ублюдок, что убил Аннемари.

– Блядь! – реву я в глухую морскую пучину. – Если с ней что-то случилось… – бормочу я Кэшу, который ведет гребаный катер к этой чертовой дыре.

Мы вернем нашу девочку.

– Плыви к скалам. Мы ведь не хотим дать им знать их о нашем присутствии, – говорю ему я, указывая на место вдалеке от их причала.

Горизонт поглотил солнце, погрузив нас во тьму, и это очень затрудняет навигацию. Кэш заглушает двигатель и выпрыгивает из катера, размышляя, к чему бы его привязать.

– Что это там? – спрашиваю я, указывая на что-то дальше по берегу. Кто-то волочит ногу и размахивает руками.

– Черт! Это Мона, – рявкает Кэш, бросаясь к ней.

Я выпрыгиваю из катера и кидаюсь вслед за ним. Какого черта она хромает?

Кэш добирается до нее первым, заключая в объятия. И тут я вижу, как позади него кто-то выходит из-за деревьев.

Парень делает шаг вперед. Ему на лицо падает лунный свет, и у меня в голове вспыхивает узнавание. Это мамин сын, Илай.

– Она моя! – ревет он и, вскинув руку, бросается на Кэша.

Я кидаюсь вперед, обхватываю его руками и падаю с ним на песок. Я прижимаю его к себе, нанося удар за ударом по лицу.

– Как насчет того, чтобы дать ей самой решать, где и с кем ее место? – рычу я, и до боли в костяшках пальцев бью его по лицу.

– Колт! – кричит Мона, и повернувшись, я вижу, что она приподняла голову Кэша себе на колени и держит ее в ладонях.

Илай что-то бормочет, давясь собственными зубами, а я подбегаю к Кэшу, проверяя, не ранен ли он.

– Илай ударил его ножом в спину, – всхлипывает она.

Я поворачиваю голову и вижу, что из ублюдка все еще течет кровь, затем возвращаю свое внимание к Кэшу.

– Я в порядке, – морщится Кэш.

– Тогда какого хрена ты лежишь здесь так, будто умираешь? Ты напугал нас до усрачки, – рычу я.

– Мне просто нравится вид.

Полусмеясь, полугримасничая, он смотрит на встревоженное лицо Моны.

– О, Господи, – восклицает она, наклоняясь и прижимаясь своими губами к его губам. Протянув руку, Мона притягивает меня к себе. – Я не могу поверить, что вы за мной приехали.

– Мы всегда за тобой приедем.

Я беру лицо Моны в свои ладони и целую ее губы, нос, щеки, веки.

– Давай, – говорю я ей, помогая им с Кэшем подняться.

– Моя нога, – вздрагивает она, глядя вниз на текущую из открытой раны кровь.

– Что случилось? – спрашивает ее Кэш.

– О боже, Кэш, Илай убил вашу мать, – плачет она.

Требуется пара секунд, чтобы до меня дошло, что она говорит. Меня захлестывает волна грусти при мысли о моей матери и ее любви к этому месту – к ее сыну Илаю. Этому ублюдку.

– Простите меня, – умоляет Мона.

– Это не твоя вина, – уверяю ее я.

– Кэш… – бормочет она, протягивая к нему руку. Он обнимает ее, прижимая к себе, как будто тонет, а Мона его спасательный круг.

Илай извивается на песке, как раздавленный червяк.

– Ублюдок, – рычу я. Я бросаюсь к нему, но Мона останавливает меня, схватив за руку.

– Нет, – качает головой она, затем ковыляет к большим, разбросанным по песку камням.

Взяв один размером почти со свою голову, Мона, прихрамывая, подходит к Илаю. Его дыхание затруднено, он кашляет кровью.

– Твое сердце принадлежит мне, – бормочет он.

– Твое место в аду. У тебя никогда не было сердца, вот почему ты украл Кларино, – усмехается она и с резким надломленным ревом изо всех сил бьет камнем Илая по голове. Затем снова и снова, пока у нее не устают руки. Багровые брызги заливают ее лицо и волосы, от очередного удара его череп с ужасным хрустом раскалывается, и теперь лицо Илая напоминает месиво из земли и мусора.

Его тело бьется в конвульсиях, нервы подергиваются, а затем он замирает. Кровь просачивается в песок, луна – наш единственный свидетель, приближается прилив, который смоет все улики.

Мы были правы. Убийца был родом из этого места – и сыном нашей матери, из всех гребаных людей.

– Что теперь? – спрашиваю я, желая перекинуть Мону через плечо и умчаться с ней домой, запереть ее там навечно, но она не моя пленница, и вообще не пленница, ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Теперь мы освободим всех остальных. Пришло время положить конец правлению моего отца, – говорит она мне, сильная и уверенная в себе, несмотря на то, что выглядит так, словно ее сбил грузовик.

26

МОНА

Когда я разбила камнем череп Илая, и его теплая кровь окропила мою кожу, словно награда за то, что я наконец-то добилась справедливости для Клары, по моему телу разлилось спокойствие.

Все те ночи, что я лежала с ним, и он прикасался ко мне этими руками, которыми лишил жизни мою сестру…Я никогда не прощу ему того, что он у меня забрал. Покончить с его жизнью было слишком милосердно. Мне следовало запереть его в отцовской тюрьме и оставить там гнить.

– Эта рана выглядит просто ужасно. Нам нужно будет ее перевязать. – Колт хмуро смотрит на мою ногу, из открытой раны все еще сочится кровь.

– Моя мать заключена в темницу отца. Нам нужно освободить ее и найти Клаудию.

– Кто такая Клаудия? – спрашивает Колт, срывая с себя рубашку и наклоняясь, чтобы перевязать ею мою ногу.

– Она была подругой Клары, – кивает Кэш. – Той, что помогла Кларе добраться до острова и обратно. Показывай дорогу.

– Моему отцу не слишком понравится, что вы здесь.

– Это его проблема, а не наша, – Колт подхватывает меня на руки, как жених невесту. – Позволь мне немного тебя понести. Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что любишь меня, – шепчу я. На его лице сменяется множество эмоций. – Это ведь и есть любовь, верно? Дуновение твоего аромата, сила твоей хватки, вкус твоих губ.

Я провожу ладонью по его щеке.

– Сквозь тьму здесь виден свет…, – я кладу руку себе на сердце. – Я чувствую, что ты живешь здесь.

– А я чувствую тебя повсюду, – говорит он, на мгновение закрывая глаза. – Я ни на что не поменяю это чувство.

– Тебе и не придется. Я твоя, – выдыхаю я. Повернув голову, я протягиваю руку и сжимаю ладонь Кэша. – Я принадлежу вам обоим. Мы принадлежим друг другу.

Как и следовало ожидать, мы застаем моего отца в церкви, планирующим мое очищение.

Когда я вхожу с растрепанными волосами, свисающими по плечам мокрыми прядями, вся в синяках и порезах, окрашивающих мое лицо в целый калейдоскоп цветов, он потрясенно распахивает глаза. Моя одежда изодрана в клочья, вокруг голени обмотан пропитанный насквозь кровью кусок рубашки.

Отец обходит свою скамью и останавливается, когда вслед за мной в церковь входят две мои родственные души, высокие, окровавленные и угрожающие, словно атакующие волки, готовые разорвать его на куски.

– Тебе это с рук не сойдет, – произносит он, сжимая кулаки.

Я киваю головой, отдавая команду, и мои волки набрасываются на него, без особых усилий повалив моего отца на землю.

– Это не так просто, как избивать маленьких девочек, да, отец? – язвительно говорю я.

Его выволакивают на улицу со связанными за спиной руками, как преступника, каковым он и является. Я рада тому, что нас скрывает покров ночи.

Когда мы возвращаемся к их катеру, Кэш с Колтом втаскивают отца на борт, а затем поднимают меня и уводят судно так далеко от острова, чтобы нас никто не увидел и не услышал.

– Я не враг, Мона, – мой отец пытается вырваться из своих пут, сделанных из церковного балахона.

– Нет, враг, – рявкаю я.

– Почему ты относишься к этому как к войне? – рычит он.

– Потому что это она и есть, – огрызаюсь я. – Я борюсь за свою свободу. Твоя вера – не моя.

– Когда свет померкнет, кто спасет тебя, если у тебя не будет веры?

Он искренне верит в то, что вырывается у него изо рта.

– Я не боюсь темноты, – качаю головой я.

– А стоило бы.

– Я не боюсь ее, потому что я сама тьма. Ты вынудил меня ею стать.

– Мона?

Теперь он произносит мое имя с некоторой паникой, в его глазах вспыхивает страх.

– Мне жаль, что тебе придется умереть, чтобы я могла жить.

– Мона, – настойчиво произносит он.

– Все в порядке, отец. Если твой Бог и впрямь существует, тебе не следует бояться смерти.

Колт смотрит на меня, ожидая указаний. Я киваю головой, чтобы он поднял моего отца на ноги.

Я закрываю глаза, собираясь с духом.

– Пока, отец, – говорю я, снова открывая их, легко и просто.

Я толкаю его в грудь, и он, вытаращив глаза от шока, ударяется о воду, поднимая фонтан брызг. Отец быстро тонет, борясь со своими путами. Я вижу, как он исчезает, уходя под воду, и на ее поверхности появляются пузыри. В моем сердце нет чувства печали, только облегчение.

– Что теперь? – спрашивает Колт.

– А теперь мы идем освобождать мою мать.

ЭПИЛОГ

Эпилог первый

Мона

Подземелье под тем самым алтарем, на котором мой отец проповедовал Божьи слова и свет, было местом ужасов и ада. Мой отец был дьяволом. Ему нужно было умереть, чтобы наш народ мог жить.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорю я маме, а она теребит завязки своего платья.

– Не думаю, что у меня получится, – бормочет она.

Я нашла и ее, и Клаудию в маленькой клетке, тесной даже для животного, не говоря уже о человеке. Бедная Меган забилась в свою камеру в ожидании вести, заделал ли ей ребенка кто-то из осквернивших ее мужчин. Когда я рассказала матери о своем отце, она заплакала со смесью горя и ликования.

– Ты станешь замечательным лидером для поселенцев, которые захотят здесь остаться. Им нужен кто-то добрый и любящий.

Не все хотели свободы. Некоторые оплакивали своего лидера, который, по официальной версии, погиб в результате несчастного случая на лодке вместе с Илаем. Так было проще.

Клаудия и группа молодых островитян решили уехать, заручившись обещанием финансовой помощи от фонда братьев Уорд, созданного для того, чтобы помочь островитянам адаптироваться в обществе. Но для некоторых этот остров всегда был домом, и они слишком боятся уезжать.

Моя мать занимает свое место в передней части церкви, не на возвышении, а на том же уровне, что и ее народ. Она не читает им проповедей.

Я сажусь рядом с Мэри, которая решила остаться здесь вместе со своей семьей.

– Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сегодня на эту встречу. Я думаю, что нам будет полезно проводить подобные мероприятия, чтобы учитывать любые опасения наших жителей и решать их гуманным и цивилизованным образом.

Она вздрагивает, и в воздухе повисает неуверенное молчание.

– Все изменится. Я понимаю, что некоторым людям тяжело меняться, и я хочу, чтобы вы понимали, что можете смело высказывать свои опасения.

– И что же изменится? – заговаривает мать Меган.

Меган оказалась в числе тех, кто решил покинуть это место.

– Для начала, больше не будет никаких очищений.

По комнате эхом разносятся судорожные вздохи.

– Здесь нет пленников. Вы свободные люди. Ваша вера не привязана к этому острову. Она живет внутри вас и повсюду. Она в воздухе, которым вы дышите, в пении птиц по утрам, в биении волн о берег.

Я улыбаюсь, думая о воде.

– Нам разрешат плавать, и мы научим этому наших детей. Мы познакомимся с внешним миром и пригласим сюда гостей, которые нам о нем расскажут, – говорит мама, глядя на меня, и в ее глазах стоят слезы. – Мы будем легко прощать и сильно любить. Человек, которого мы для себя выберем, не будет нам навязан. Мы будем свободны вступать в брак или не вступать в него, если это не то, чего мы хотим.

Встает главный приспешник моего отца.

– Это нелепо, – усмехается он.

– Ты можешь уехать. – Моя мать выпрямляет спину, свирепо глядя на него в ответ.

Он оглядывает комнату, затем садится на свое место. Таким людям, как он, не выжить в мире за пределами этого острова, и он это знает.

– Есть какие-нибудь вопросы?

Никто не двигается с места, люди не привыкли к тому, чтобы им разрешали задавать вопросы.

– Не бойтесь, – уговаривает моя мама и медленно, одна за другой, поднимаются руки, а на лицах проступают улыбки.

У нее получилось.

Я надеваю на шею цепочку, оставшуюся после того, как Илай сорвал ее у меня с шеи, Кларин кулон в виде сердца вместе с таким же моим.

Клара навеки останется со мной. Я буду жить за нас обеих.

Эпилог второй

Кэш

Прошло больше трех месяцев с тех пор, как я привез Мону домой, в особняк. Я переехал обратно, предоставив мой городской дом в распоряжении Клаудии. Как избавиться от трупа нашего отца стало очевидным после смерти отца Моны. Мы заплыли подальше в океан, нагрузили тело отца кирпичами и выбросили. В этой воде, скрывающей наши преступления, много крови. Полиция просто предположила, что отец был виновен в убийстве Аннемари и поэтому сбежал. Нам повезло, что они не захотели рыть дальше. У нас достаточно денег, чтобы сделать жизнь тяжелой и затратной, поэтому они выбрали простой вариант.

По комнате разносится мелодичная музыка. Мона танцует, ее движения более изящны и ритмичны, чем когда она впервые сюда приехала. Колт наблюдает за ней голодным взглядом, в его пальцах зажат стакан, на шее ослабленный галстук, пиджака нет, рукава закатаны. Она дразнит его, покачивая бедрами и своей круглой, спелой попкой.

У меня по телу бегут мурашки, начинает бешено колотиться сердце, в ушах шумит кровь в предвкушении того, что должно произойти.

– Кого ты хочешь, милая островитянка? – спрашивает Колт.

– Почему я должна выбирать? – ухмыляется Мона, переняв у него дьявольскую ухмылку, и зажимает между указательным и большим пальцами флакончик со смазкой.

– Непослушная девочка, – рычит Колт, потирая через брюки свой член.

– Ты хочешь нас обоих? – Я стягиваю через голову футболку и ослабляю ремень, расстегивая на джинсах несколько пуговиц.

– Я жадная, – мурлычет Мона. – И умираю с голоду.

Она облизывает губы.

– Черт, – стонет Колт, допивая из своего стакана остатки, а затем следует за ней через комнату.

Она поднимает платье к бедрам, талии, груди, а затем стягивает его через голову и бросает на пол.

Обнаженная, кремовая плоть. Темные, розовые соски, твердые и готовые к ласкам. Изящный пупок. Выступающий, слегка округлившийся живот с нашим ребенком. Она сногсшибательна. И наша.

Колт сжимает ее в объятиях, заявляя на нее свои права, пробуя на вкус, любя.

Я стягиваю с бедер джинсы, сажусь на диван, поглаживаю ствол своего члена, потираю подушечкой большого пальца Принца Альберта.

– Посади ее ко мне на колени, брат, – приказываю я.

Подведя Мону ко мне, он сажает ее ко мне на колени, все еще лицом к себе, и опускает на мой член.

От моего проникновения у нее перехватывает дыхание, мой толстый член растягивает ее, проникая глубоко внутрь.

Я прижимаю Мону спиной к своей груди, посасывая губами ее шею, помечая ее, мну ладонями ее сиськи, сжимаю чувствительные соски. Она приподнимает бедра и опускается снова и снова медленными, чувственными движениями. Каждый гребаный раз внутри нее интенсивен как самый первый.

Колт пощипывает ее клитор – поглаживает, сжимает, поглаживает, сжимает – пробуждая к жизни все нервные окончания.

Вокруг нас звучит любимая музыка Моны, наши тела ощущают биение пульса. С каждым движением моих бедер дыхание Моны ускоряется.

– Черт возьми, ты прекрасна, – со стоном произношу я.

Колт сбрасывает с себя одежду, наблюдая, как мы трахаемся.

– О Боже, я сейчас кончу, – кричит она, извиваясь в экстазе.

Прежде чем я успеваю последовать за ней, Колт заключает ее в объятия. Она садится на него сверху и с удовлетворенным стоном опускается на его член. Колт ложится спиной на пол, сжимая бедра Моны, направляя ее движения, а она скачет на нем, дикая и чертовски свободная.

Я встаю на ноги, хватаю Мону за волосы и, пока она трахается с моим братом, запрокидываю назад ее голову и просовываю сквозь ее сочные пухлые губы свой член.

Она проводит языком по пирсингу и со страстным стоном слизывает предэякулят. Я, одобрительно рыча, с резким звуком вынимаю его у нее изо рта.

Схватив с пола пузырек со смазкой, я наношу ее на свой член и занимаю место позади Моны. Колт обхватывает ее за шею и притягивает к своим губам, открывая мне доступ к ее маленькой упругой попке. Я провожу пальцами вверх по ложбинке между ее ягодиц, смазывая дырочку, затем погружаю внутрь палец, потом два, борясь с мышцами, пытающимися меня вытолкнуть.

– Трахни меня, Кэш. Я хочу чувствовать нас всех вместе, – настаивает она, и в ее голосе звучит отчаяние и желание.

Приподняв свой член, я проталкиваюсь внутрь, чувствуя сквозь тонкий слой плоти член Колта.

– О, черт… черт…, – стонет Мона, уткнувшись в шею Колта.

Я толкаюсь глубже, затем выхожу, дразня ее, пока не погружаюсь по самые яйца.

– Я чертовски люблю тебя, – кричит она, и мы с Колтом усмехаемся.

– Это не считается, когда я внутри тебя, – напоминаю я ей.

– Нет считается, если ты у меня в заднице, – парирует она, наклоняясь вперед, затем отталкиваясь назад.

– Блядь! – кричит Колт.

Она теряется в ощущениях, прижимаясь к нам обоим, подбирая удобный ей ритм и сводя нас с ума от удовольствия.

Когда наступает оргазм, дыхание Моны обрывается, ее тело извивается, с губ при вдохе срывается мурлыкающий стон, и киска и попка сжимаются, вынуждая нас излить в нее наше горячее семя, выдаивая нас до капли.

Мы падаем кучей потных конечностей и удовлетворенных улыбок.

– Я люблю тебя, – бормочет Мона, ее грудь поднимается и опускается в попытке отдышаться.

Ее слова наполняют меня глубокой гордостью и удовлетворением.

– Я тоже тебя люблю.

Я наклоняюсь и целую ее губы, небольшую впадинку между грудей и бугорок живота.

Это и есть любовь.

Эпилог третий

Колт

В воздухе витает густой аромат секса, мы лежим вместе, смеясь и разговаривая обо всем и ни о чем.

– Кто утолит мой голод? – спрашивает Мона мечтательным голосом.

– Не может быть, что ты готова к большему, – усмехаюсь я и, поглаживая ладонью ее киску, чувствуя оставленный там беспорядок.

– Мне нужна настоящая еда, – смеется Мона, хлопнув меня по руке.

– Я закажу пиццу, – говорит Кэш, вставая и натягивая джинсы.

– Можно мне баночку Нутеллы, пока я жду? – надувает губы Мона, и он, как последний придурок, убегает за угощением для нашей голодной беременной мамы-медведицы.

– Ты уже подумала, как назовешь ребенка? – спрашиваю я, поглаживая рукой ее еле наметившийся бугорок.

– Да, но это меня пугает.

Я приподнимаюсь на локте, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Почему?

– Потому что я хочу назвать ее Кларой, но что, если при звуке ее имени мне будет становиться грустно?

– Детка, Клара – прекрасное имя, и у нее была прекрасная душа. Ты делаешь это в память о своей сестре. Это принесет тебе радость, а не печаль.

Мона потирает грудь над сердцем.

– Я все еще чувствую на сердце шрамы от ее потери.

– Сердце – это хрупкая вещь. Подобно однажды разбитому стеклу оно меняется навсегда. На твоем сердце нет шрамов, детка, оно полно воспоминаний. В нем живет Клара. Однажды это перестанет причинять боль, и при воспоминании о ней ты почувствуешь умиротворение.

Я беру ее на руки.

– У меня сердце с изъяном? – спрашивает она, вызвав у меня улыбку.

– У всех бриллиантов есть изъяны, детка. Даже с изъянами, твое сердце для меня идеально, маленькая островитянка.

– Я надеюсь, ты чувствуешь то же самое по отношению и к остальным частям моего тела – особенно после того, как я вытолкну из него ребенка.

Из моей груди вырывается громкий взрыв смеха и разносится по комнате.

Я утыкаюсь головой в изгиб ее шеи. Она очаровательна.

– Я люблю каждый дюйм твоего тела сейчас и буду любить всегда, что бы ни случилось, сколько бы растяжек ты ни приобрела, вынашивая наших детей, и сколько бы у тебя ни появилось морщин. Я буду любить каждую новую отметину, каждое пятнышко и несовершенство, потому что ты делаешь их идеальными. Я буду поклоняться тебе с этого дня и еще миллионы дней после, а затем вечно в загробной жизни.

– Значит, ты любишь меня, да? – улыбается она.