Текст книги "Записки пинчраннера"

Автор книги: Кэндзабуро Оэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Зрелище показалось мне схожим с теми мексиканскими фресками благодаря его композиционному построению. Окно в палате Патрона обрамлял выступающий вперед бетонный наличник, и толпа казалась вставленной в раму. На идущей вдоль ограды дорожке толпились ряженые, окружившие колесницу, а по обеим ее сторонам стояли зрители. Все были возбуждены, предвкушая празднество, в котором собирались принять участие. Над толпой, из окон стоявшего напротив корпуса, свешивались больные, санитарки, а на газоне у изгороди, спиной к нам, в ожидании замерли полицейские моторизованного отряда. Можно без преувеличения сказать, что открывавшийся взгляду вид действительно напоминал горизонтальную фреску Риверы [31]31
  Ривера, Диего (1886–1957) – мексиканский художник.


[Закрыть].

Перед самой колесницей, глядя в нашу сторону, с величественным видом стояли карлик и толстуха, по обеим сторонам от них – охранники в черных костюмах. Они были до предела напряжены. Карлик и толстуха, выступающие в качестве руководителей, провозгласили начало празднества. Ряженые, до этого поникшие, разом оживились и распрямили плечи. Глядя на толпу сверху, с довольно большого расстояния, я понял – то, что казалось мне, когда я находился в гуще ряженых, беспорядочным сборищем, на самом деле была структурно оформленная, хотя и несколько хаотичная, группа – разнообразные костюмы ряженых воспроизводили историю их родных мест. Это, несомненно, была их собственная история, по в то же время и история всего человечества, что и вызвало мою столь глубокую радость.

– Ряженые собрались вокруг колесницы, которую они привезли с собой в Токио, – доложил я Патрону, напомнившему о себе кашлем. – Когда мы были с ними, ряженые олицетворяли главным образом военные и послевоенные бедствия, хотя среди них были и Чаплины, а вот смотрю сейчас и вижу там Сарудахико, Амэ-но удзумэ-но Микото [32]32
  Божества синтоистского Пантеона.


[Закрыть]и даже полководцев и финансового магната Сумитомо. Видимо, подобные наряды имеют какой-то особый смысл для людей из тех мест, но наряду с этим они воскрешают историю всего человечества. Есть среди них ряженые в нарядах, которые описаны в-«Фудокп» [33]33
  «Фудоки» – историко-географический памятник древней Японии «Описания Земли и нравов» (VIII в.).


[Закрыть], есть даже император Мэйдзи и Эйнштейн…

– В общем, деревенское шествие, в котором принимают участие ряженые, начиная с костюмов времен «Фудоки» и кончая Эйнштейном? Наверно, среди них есть и Санэмори? Хха-хха-хха. У них все так тщательно продумано, что эффект от праздника будет весьма внушительным, хха-хха-хха.

Эта тирада Патрона прервала мой рассказ, но тут мое внимание привлекло новое зрелище. Среди толпы, окружившей ряженых, я увидел походившую на замерзшую птицу жену, бывшую жену, в черном платье с красным платком на шее и великана брата, охраняющего ее. В некотором отдалении от них, но в таком месте, чтобы не упустить их из виду, стояла Ооно Сакурао в желтом пальто. Ее толкали со всех сторон, и она сама без конца наступала на ноги окружающим. Рядом с ней были двое из Корпуса лососей – они смотрели вверх, на здание клиники, надеясь увидеть Мори. Когда я заметил их, мне показалось, что вся эта глазеющая толпа – участники закончившегося потасовкой митинга против строительства атомных электростанций, и здесь сейчас снова собрались две враждующие революционные группы. В таком случае и присутствие моторизованной полиции необходимо, ха-ха.

Не видно было только Добровольного арбитра, но мои глаза, упорно рыскавшие по толпе, в надежде, что кто-кто, а Добровольный арбитрдолжен здесь обязательно быть, вдруг на мгновение выхватили из толпы маленькое личико человека в светло-коричневом хлопчатобумажном костюме – серьезное лицо Справедливца! Я весь задрожал от радости. Мори, то, что Справедливецу мер, неправда, если начнется схватка, этот пожилой математик вытащит свои вставные челюсти и будет всех подряд кусать ими, будет мужественно сражаться, посмотри туда! – закричал я беззвучно и тут же потерял из виду Справедливцаи снова отыскать его уже не мог.

– Не окажется ли этот праздник настолько чудотворным, что он уничтожит вирус рака? Хха-хха-хха, ты тоже ряженый и, несомненно, должен знать, о чем они будут молиться, хха-хха-хха. Может быть, они захотят отправить меня в безвозвратную даль и уничтожить, как вредное насекомое? Хха-хха-хха.

О чем будут молиться, не знаю. Возможно, им и самим это как следует неизвестно. Они говорили, например, о защите десяти миллионов человек. Ясно лишь то, что ряженые вокруг колесницы своими нарядами образуют некий микрокосм… Если мы с Мори, двое превратившихся, вольемся в этот микрокосм, он станет более напряженным – вот что мне представляется. А если бы еще и вы влились! – сказал я и еле удержался, чтобы не продолжить: в этом своем наряде беременной старой карги.

Неужели я, страдая раком и находясь на пороге смерти, могу выступать ряженым? – возмутился Патрон, и это было вполне естественно, ха-ха.

Я вернулся на свое место, так и не получив возможности еще раз убедиться, действительно ли это был Справедливец. Однако недовольство Патрона продолжалось недолго, он только понял, что вести бесконечные споры со мной, человеком, одержимым химерами, бессмысленно, и, будучи реалистом, решил, что наступила удобная минута, чтобы кое-что предложить нам, двум превратившимся. Я снова оказался под надзором нефтепромышленника, а Патрон сделал мне следующее, более чем конкретное, предложение:

Ты и твой сын должны выслушать мой план до конца. Или вы не хотите меня слушать? Если вы собираетесь уйти отсюда, не дослушав моего рассказа, то из-за недавнего нападения на меня у вас возникнут серьезные осложнения с полицией, о которых ты сам только что говорил; так что вам стоит меня послушать, если, конечно, ваше превращение – факт, хха-хха-хха.,

Разумеется, выслушаем, – ответил я и почувствовал на своей руке одобрительное пожатие Мори. – Разумеется, выслушаем!

Мой план – тебе, видимо, он известен – связан с идеей ядерного вооружения студентов, хха-хха-хха. У меня здесь имеется кое-что для воздействия на студенческие группы!

Патрон тяжело дышал, как регбист, прикрывавшая его простыня двигалась вверх и вниз. Он дотрагивался пальцами до своего вспухшего живота, подпиравшего подбородок. На мгновение я подумал: Не прячет ли он там готовую атомную бомбу?! – и пришел в ужас от того, что вырвавшийся оттуда страшный яд, обезвредить который невозможно, прольется на весь Токио!.. В это время нефтепромышленник, поняв указание, сделанное Патроном движением головы, поводя могучими, как у Нио, плечами, направился было к кровати, но, задев за стену металлической палкой, которая была у него в руках, вскрикнул от неожиданности и, присев, положил ее на пол. Продолжая приседать, он приблизился к кровати и, будто перезаряжая старинный фотоаппарат, запустил обе руки под одеяло, которым был укрыт Патрон. От напряжения он нахмурился и крепко сжал губы. Потом из живота умирающего Патрона, будто извлекая плод беременной старой карги, вытащил вспухший кожаный саквояж!

– …Пятьсот миллионов наличными. Я хочу, чтобы вы употребили эти деньги для ведения работы в студенческих группах, причем должен быть взят курс на слияние заводов обеих групп, изготавливающих атомные бомбы. Ваше дело – купите ли вы на эти деньги обе группы и заставите их слиться или, наоборот, руками одной уничтожите другую. Во всяком случае, если останется одна группа и будут объединены оборудование и ядерное сырье, за пять-шесть недель удастся создать атомную бомбу… Затем под руководством тех, кто ответствен за общественную безопасность, при моем содействии будут арестованы все, кто тайно изготовлял атомную бомбу!

Потрясенный, я смотрел на живот Патрона, выглядевший так, будто по нему проехал каток. И тут я начал смеяться. Я так смеялся, что чуть было не упал со стула. Да как же мне было не смеяться? Из живота беременной старой карги, врага, к которому, выполняя указания космической воли, нам удалось наконец подобраться, родилось чертово дитя, несущее человечеству неисчислимые бедствия. Появились антихристовы пятьсот миллионов иен. Мог ли я не смеяться?!

2

– Для осуществления своего плана я избрал именно тебя потому, что ты человек, готовый бессмысленно смеяться, невзирая на место и время. Ты – прирожденный шут, – издевался надо мной Патрон, наблюдая налитыми кровью, тусклыми глазами, как я безудержно хохочу. – В отличие от пережитой мной атомной бомбардировки Хиросимы пережитая тобой атомная бомбардировка – комедия… Но я не обращаю на это внимания, ведь ты сейчас смеешься у постели старика, которому прекрасно известно, что он умирает от рака.

Простите, – сказал я, но, неосторожно взглянув на плоский живот Патрона, снова фыркнул.

Если ты такой комедиант… комедиант, способный утверждать, что восемнадцатилетний превратившийся, бывший до этого тридцативосьмилетним, вместе со своим двадиативосьмилетним сыном, бывшим до этого восьмилетним, действует на благо человечества, то полиция не заподозрит, что эти деньги имеют ко мне отношение, даже если они и будут обнаружены, – объяснял Патрон, не мне, продолжавшему смеяться, а нефтепромышленнику, несомненно, доставившему сюда эти деньги, который снова оказался у нас за спиной. – Но поскольку именно этот человек должен будет действовать в критический момент, он и появился здесь, эта странная личность, в не менее странном наряде, хха-хха-хха.

Наконец мне удалось справиться со смехом, и теперь уже беззвучно смеялся Патрон. Глаза он прикрыл морщинистыми веками и сложил на плоском животе костлявые руки, пальцы которых казались невероятно длинными – на них почти не было плоти. Не знаю почему, я внимательно следил за тем, как на его лице, где-то у покрасневших ноздрей, у полуоткрытого рта со сверкающими искусственными зубами, у мочек ушей, рождается смех. В этом смехе Патрона я видел не просто насмешку над нашими нарядами – это был отвратительный смех человека, издевающегося над всеми людьми, вообще над всем, с чем он сталкивался в своей жизни, над всем, что ему пришлось пережить. И поэтому мне теперь было не до смеха.

– Таким способом вы хотите передать информацию полиции, и тогда эти несколько сот миллионов, предназначенных заводам, оснащенным необходимым для изготовления атомной бомбы оборудованием и ядерным сырьем, заводам, которыми руководит группа талантливых студентов физического факультета, вынужденных уйти в подполье в результате беспорядков в университете, послужат тому, чтобы вы могли взять контроль над всем происходящим в свои руки. Средства массовой информации назовут то, что делают студенты, величайшим, после войны антигосударственным заговором, а все японцы сплотятся, проникшись ненавистью к группам, создавшим подпольные заводы. И тут вы превратитесь в благородного спасителя сплотившегося народа! Ведь вы окажетесь тем, кто раскрыл заговор, целью которого было либо свершение революции при помощи ядерной угрозы, либо уничтожение всех жителей Токио, включая императорскую семью. И вы умрете блистательной смертью национального героя, которого еще не знала история человечества, смертью величайшего японца нашего времени. Вместо того чтобы одиноко умереть от рака в ненависти и печали… Вы станете национальной гордостью, день вашего рождения превратится в национальный праздник, невинные дети по всей стране будут распевать в вашу честь гимны, на всеяпонском празднестве наследный принц возложит хризантемы у вашего портрета. И вы станете Патроном всего народа нашей страны. Ваш образ истинного героя ядерного века обойдет весь мир, станет достоянием всего человечества…

Мои слова не вызвали у Патрона никакой реакции, кроме слабой улыбки, а в это время ожидающие празднества ряженые, о которых я чуть раньше докладывал Патрону, подняли под окнами бесстыдный и веселый гомон, готовясь то ли к танцам в память умерших, то ли к обряду очищения. Я замолчал – сцепленные руки Патрона, теперь вытянутые вдоль одеяла, чуть дрожали, и я подумал, что шум за окном, видимо, не мешает ему спать. Но на лице Патрона снова появилась еле заметная улыбка, и он снова заговорил, и голос его звучал еще тише, чем если бы он беззвучно касался языком своих вставных зубов.

– Ну так как, согласен? Люди, отвечающие в своих группах за финансы, выплатят тебе комиссионные, пятьдесят миллионов, – не делай такого лица, хха-хха-хха, обычная практика, существующая во всем мире, хха-хха-хха.

Спровоцированный его улыбкой, я заколебался! В самом деле, может, и вправду взяться! Пока он до недавних пор был беременной старой каргой, я, опасаясь его идей, считал величайшим преступлением помогать ему в осуществлении честолюбивых планов. А у него из брюха явились деньги, огромные, но всего лишь деньги. Смех. Взяв на себя поручение Патрона, я смогу контролировать то, что в результате этого произойдет в мире. В конце концов обязательно настанет черед двух превратившихся. Этот больной раком старик, видя, как рушатся его ядерные планы, все равно умрет как герой. Но это не явится концом. Двое превратившихся будут располагать не только моим техническим умением и теоретическими знаниями, но и огромными деньгами! И поскольку наше превращение произошло благодаря воле – силе космического масштаба, это естественно, что единственную силу космического масштаба, которую знает человечество, а именно силу ядерного взрыва, получат двое превратившихся?

…Думая об этом, я ощущал, как мое левое запястье все сильнее сжимает правая рука Мори. Не в силах терпеть боль, я попытался высвободиться, но железная рука Мори не выпускала моего запястья. Я взвыл, взвыл и Мори, из последних сил терзавший мою руку.

Теряя сознание от невыносимой боли, я вспомнил первое в своей жизни страдание. Еще ребенком я понял, что правой рукой могу сделать что угодно, а потом, поняв, что и левой рукой могу сделать что угодно, заставил их сражаться. Мать, увидев мои окровавленные руки, привязала каждую отдельно к столбу на кухне. Может быть, потому, что мне не удалось довести до конца сражение своих рук, я всю свою жизнь нахожусь во взвешенном состоянии, ничего не сумев завершить, подумал я, вопя от боли.

Патрон, теперь открывший покрасневшие от возбуждения глаза, с нетерпением ожидая моего ответа, смотрел на меня, исходившего криком, будто насмехаясь: какие у тебя есть шансы обеспечить свое существование, кроме как капитулировать и быть у меня на побегушках. И я, обратившись то ли к космической воле, то ли к Патрону, крикнул, изо всех сил напрягая голос:

– СОГЛАСЕН! – И тут же, пнув ногой кровать, бросился на стоявшего сзади противника!

Я с трудом вытащил голову, оказавшуюся между ног нефтепромышленника, которого я боднул в пах, за секунду до того, как на меня обрушился новый удар, я увидел сражающегося Мори. Мори, который в тот миг, как я бросился на стоявшего сзади нефтепромышленника, отпустил мою руку и, схватив валявшуюся на полу металлическую палку, стал избивать Патрона. Потом я увидел мужественное лицо Мори в тот момент, когда он, выбив окровавленной палкой стекло и искоса взглянув на преследующих его секретарей, выпрыгнул наружу, прижав к груди кожаный саквояж с пятьюстами миллионами иен! Схватившись с могучим противником, я с трудом удерживал его, чтобы тот не бросился на помощь Патрону, – то, что я увидел, заставило меня трепетать от волнения, так не подходящего превратившемуся мальчишке родительского волнения: ради того, чтобы хоть на мгновение увидеть героические действия Мори, стоило растить и воспитывать его! И я закричал, надрывая грудь и горло: ЛИ… ЛИ..

ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… Закричал изо всех сил-ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ…

Отброшенный огромным ботинком нефтепромышленника, я упал на осколки оконного стекла, а когда с трудом поднялся на ноги, увидел в центре площадки, освобожденной галдящей толпой, пылающую колесницу. Ряженые, все до одного, вытащили спрятанные под одеждой бидоны с керосином и лили его в огонь. К полыхавшей колеснице бежал, преследуемый полицейскими, Мори. Размахивая полураскрытым саквояжем, с развевающимися лохматыми волосами, Мори, сопровождаемый криками ряженых, криками толпы, взобрался на изгородь и прыгнул в горящую колесницу! Когда он бросился вниз головой в бушующее пламя и тело его еще летело в воздухе, уже загорелись волосы и сыпавшиеся из саквояжа деньги. Последний честолюбивый план Патрона, теперь мертвого, с отвисшей челюстью – я увидел его через плечо склонившегося над ним нефтепромышленника, – превратился в пепел. И в горящего Мори. Меня снова повалили на осколки стекла, набросились полицейские – я был весь в крови, как новорожденный, и кричал изо всех сил сквозь рыдания: ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ…

В. Гривнин Предисловие
ЛЕВЫЙ ЭКСТРЕМИЗМ ПЕРЕД СУДОМ ЧИТАТЕЛЯ

Восемь лет назад Кэндзабуро Оэ в беседе «Революция. Смерть. Литература. (Опыт Достоевского и современность)», организованной журналом «Сэкай», говоря об одной из левацких группировок «Рэнго сэкигун», заявил: «Я уверен, что самые разные люди, на которых обрушилась лавина газетных сообщений о деле так называемой группы „Рэнго сэкигун“, оторвавшись от газет, сразу же обратились к „Бесам“ Достоевского. И я убежден, что благодаря „Бесам“ многие смогли понять, что представляет собой эта группа. Я убежден в этом потому, что Достоевский помогает более глубокому, более объемному пониманию того, что есть человек, что есть жизнь и смерть, что есть революция и в чем спасение человечества, когда мир находится на переломе к новому». И далее: «Каждый раз, когда я задумываюсь над так называемой ядерной стратегией, я прихожу к выводу, что идеи „Бесов“ имеют еще один аспект. Достоевский не напрасно приводит притчу об Ионе… Как известно, Иона, бродя по Ниневии, предсказывал скорую ее гибель и разгневался на бога за то, что тот не уничтожил города… Если посмотреть на эту притчу с позиций сегодняшнего дня, она находит конкретное воплощение в идее атомной войны. В Хиросиме я часто слышал от людей, переживших атомную бомбардировку, пожелание, чтобы и на головы остального человечества упали атомные бомбы, есть даже песня об этом. Такие люди считают, что человечество все равно по-настоящему не переменится до тех пор, пока атомная война не поставит его у порога гибели».

Эти раздумья и привели Оэ к «Запискам пинчраннера». (Пинчраннер – игрок в бейсболе, который приходит на помощь своей команде каждый раз, когда она попадает в тяжелое положение. Пинчраннер – своего рода спаситель.)

Обращение Оэ к русской литературе, в частности к Достоевскому, не случайно. «Писать я учился у русской литературы. Разумеется, не я один. Японская литература нового времени и современная литература в целом учились и продолжают учиться поныне у русской литературы». Эти слова Оэ объясняют многие стороны его творчества. Решив рассказать о японских леваках-, о судьбах молодежи, больной псевдореволюционностью, в «Футболе I860 года», он мысленно обратился к «Бесам» Достоевского, послужившим ему ключом к раскрытию темы. Развивая ее до постижения судеб человечества в «Записках пинчраннера», он обратился к «Мастеру и Маргарите» Булгакова, который, по словам Оэ, помог ему «выработать силу воображения».

Писательская судьба Оэ с первых его шагов и до сегодняшнего дня в полном смысле слова благополучна.

Он родился в 1935 году в горной деревушке на Сикоку, из этой глухой провинции в 1954 году приехал в Токио и успешно сдал экзамены в Токийский государственный университет, одно из самых серьезных учебных заведений Японии. Окончил отделение французской литературы. Стал писать и публиковаться еще будучи студентом. Одна из первых повестей, появившихся в 1958 году, – «Содержание скотины» – была удостоена высшей литературной премии – Премии Акутагавы. Таким образом, в литературе Оэ уже почти четверть века.

Начав с произведений, посвященных последним дням воины, первым послевоенным годам, в которых он рисовал трагедию потерпевшей поражение Японии, он пришел к глубоким философским романам «Футбол 1860 года», «Объяли меня воды до души моей» и, наконец, к «Запискам пинчраннера», знаменующим новый этап в его творчестве.

Человечество стоит на грани катастрофы, утверждает Оэ, будь то катастрофа ядерная или экологическая. Причем такая катастрофа – это не есть нечто предопределенное, привносимое извне, а порождение самих людей, плод их неразумности, недальновидности, а подчас и злонамеренности… Что способно предотвратить надвигающуюся катастрофу, готовы ли люди, и в первую очередь молодежь – а ведь помыслы ее должны быть обращены в будущее, в котором ей жить или не жить, – встретить эту катастрофу во всеоружии? Или, может быть, наоборот, люди, и опять-таки молодежь, как главная динамическая сила общества, своими собственными руками приближают катастрофу, делают невозможным ее предотвращение?

«Воды потопа, огромного потопа, который может привести к концу света, уже дошли нам до груди. Помочь нам не в силах никто, даже бог. Спасти себя мы должны сами», – говорит в одной из бесед Оэ. Вот та главная проблема, которой посвящены «Записки пинчраннера».

Ситуация, предстающая перед читателем в романе, в полном смысле слова фантастическая. Главный герой, физик, – в романе он назван «отец Мори», – облучившийся в период работы на атомной электростанции, и сам Мори, его умственно отсталый сын, претерпевают удивительное превращение – отец становится на двадцать лет моложе, сын – на двадцать лет старше. И вот они-то и берут на себя миссию спасения человечества, вернее, эту миссию возлагает на них некая космическая воля, которая видит, как человечество стремительно движется к своей гибели. На этом фоне развертываются все события в романе. Правда это или вымысел, сон или явь – неизвестно. Писатель-невидимка аккуратно записывает то, что ему сообщает отец Мори. Скорее всего, это вымысел. Но не это главное. Не сами события, а их философское осмысление составляет стержень романа.

Оэ последовательно проводит в романе мысль, что человек ответствен за все происходящее в мире. Позиции стороннего наблюдателя самая непродуктивная, самая опасная сегодня. Не случайно, перефразируя леди Макбет, отец Мори говорит: «О делах подобных размышляй, не то сойдешь с ума». У Шекспира, как известно, сказано «не размышляй». Но в нынешних условиях не размышлять нельзя, такая позиция претит общественно активному человеку, осознавшему свою ответственность за судьбы мира.

Оэ не просто декларирует необходимость активно вмешиваться во все, что происходит в мире. Не в роли поучающего, не в роли ментора, указывающего людям, что им следует делать, выступает писатель. Оэ сам, своей жизненной позицией, своими реальными действиями подтверждает, что о судьбах людей, о судьбах своей страны и шире – о судьбах мира – размышлять необходимо.

Вспомним его «Хиросимские записки», острую публицистику, посвященную борьбе японских врачей за жизнь жертв атомной бомбардировки, в которых он ставит проблему единства людей, проблему человеческой доброты, верности долгу, высшей пели человечества – служения людям; вспомним его взволнованные репортажи из Иокосуки, фактически превращенной в базу американского атомного флота, репортажи, беспощадно критикующие тех, кто интересы, суверенитет своей страны отодвигает на второй план во имя укрепления японо-американского военного союза.

Однако Оэ – борец против несправедливости не только в своих произведениях, но и в повседневной практике. Он активный участник движения афро-азиатских писателей, участник борьбы против японо-американского «договора безопасности», последовательный критик маоизма.

Именно такое активное вторжение Оэ в «дела подобные» дает ему право говорить людям: размышляйте о том, что происходит, предотвратите катастрофу, перед которой стоит человечество.

Зачем потребовалось Оэ фантастическое превращение, да и вообще к чему подобная фантасмагория? Несколько лет назад один японский критик задавал вопрос, зачем потребовалось автору романа «Женщина в песках» Абэ помещать своего героя в вымышленную деревню, якобы поглощаемую песком, когда современная японская действительность дает сколько угодно реальных примеров тяжелой жизни народа. Подобные рассуждения, к сожалению все еще встречающиеся в японской критике, демонстрируют полное непонимание природы и назначения художественного творчества. Задавать вопрос, зачем потребовался писателю вымысел, так же нелепо, как нелепо спрашивать, ради чего Гоголь пустил гулять по Невскому проспекту Нос. Вымысел – если он органично служит художественной выразительности, способствует достижению предельной яркости того, ради чего писалось произведение, служит упрочению связи с реальностью, а не отрыву от нее – всегда рассматривался как вполне закономерный художественный прием реалистической литературы.

В романе Оэ превращение – это метафора. Превратившиеся олицетворяют нового человека, осознавшего свою ответственность за будущее человечества. Превращение героев Оэ – первый шаг к перестройке всех людей. Но, видимо, образ превратившихся потребовался Оэ и для другого – показать, сколь ирреально спасение человечества силами потусторонними, которые якобы совершили превращение двух героев. Не они, а в первую очередь сами люди должны позаботиться о споем будущем, поскольку превращение – это фактически духовное перевоплощение, реальное, а не сказочное, людей, осознавших, что жизнь или смерть человечества в их собственных руках.

Роль двух превратившихся, говорит главный герой, ведущий повествование, сродни роли «не ищущих легкой доли юродивых, которых жители провинциальных городов России, описанных Достоевским, безжалостно мучили».

Превратившиеся, как и юродивые, не берут на себя непосильной задачи переделать мир. У них иная миссия – указать людям на их несовершенство, на их ошибки и заблуждения и внести свою, пусть скромную, лепту в улучшение человека. И уж тогда пусть этот перерожденный человек, этот новый превратившийся думает о перестройке мира. Достаточно вспомнить сцену выступления отца Мори перед студентами-леваками, когда он призывает убивать всех подряд. Его призывы – доказательство от обратного, нередко так делали и юродивые, чтобы указать человеку на его пороки и заблуждения. Именно в этом видит Оэ совпадение миссии превратившихся и юродивых. Да, собственно, превратившиеся и есть юродивые. Особенно отчетливо это видно, когда они присоединяются к группе ряженых. Собственно, правильнее даже было бы сказать так: именно юродивые натолкнули Оэ на мысль использовать в качестве тех, кто призван предостеречь людей от грозящей катастрофы, превратившихся, функционально играющих роль юродивых.

Роман Оэ близок притче. В нем действуют не столько живые люди, сколько символы, носители тех или иных качеств. Не случайно автор почти ни одному из своих героев, включая и главных, не дает имен. Справедливец, Добровольный арбитр, Патрон. Каждый из них представляет либо силы добра ( Справедливец), либо силы зла (Патрон), либо силы, стремящиеся примирить тех и других ( Добровольный арбитр). А между ними действуют двое превратившихся, Мори и отец Мори, якобы посланные космической волей спасти гибнущее человечество. Но как это ни покажется парадоксальным, абстрактные символы живут в романе полнокровной жизнью, воспринимаются как вполне реальные персонажи. Достигается это тем, что автор заставляет их не только размышлять о судьбах человечества и о своей собственной судьбе, но и совершать самые обыденные действия: любить, ненавидеть, драться, есть, спать. Такое сопряжение ирреального персонажа с его вполне реальной жизнедеятельностью еще больше усиливает эффект достоверности событий, происходящих в романе.

Почему человечество находится на пороге катастрофы, какая угроза нависла над Землей? Вселенная, вечная и бесконечная в целом, конечна и в пространстве, и во времени в отдельных ее частях. Как утверждает Добровольный арбитр, идеальная Вселенная – это некая мертвая конструкция, где звезды и планеты, безжизненные, безукоризненно отшлифованные шары, навечно занимают предназначенное каждой место. И для них наступает ничем не нарушаемый покой – смерть. Такова же конечная судьба Земли. В идеально круглый, безжизненный шар, по мысли Добровольного арбитра, ее превратят атомные взрывы. Но высшая космическая воля не склонна торопить события. Наоборот, она готова позволить природе действовать медленно и осмотрительно. Более того, готова дать людям отсрочку, для чего и использует на Земле двух превратившихся, которые должны выполнить роль детонатора в превращении всех людей Земли, а значит, и сохранении ее на долгие годы, может быть, даже и тысячелетия.

Чтобы спасти человечество, превратившиеся должны показать людям, кто их враг, сказать правду о нем, помешать ему творить черные дела, приближая человечество к гибели. В романе зло олицетворяет Патрон. Но люди, как это ни печально, не видят в нем того, кто угрожает самому их существованию. Наоборот, они склонны воспринимать его благодушно, даже несколько иронически. Он представляется им, говорит отец Мори, чертом из дурного сна. Кончится сон – кончится и черт, то есть Патрон. Но это колоссальное заблуждение, и, если люди не прозреют немедленно, будет слишком поздно и черт из дурного сна уже наяву разрушит мир и уничтожит человечество.

Что представляет собой Патрон, против которого обращено превращение Мори и отца Мори? Патрон олицетворяет власть, самое реакционное ее крыло. Чтобы читатель сразу же понял, кого он имеет в виду, Оэ буквально на первых же страницах рассказывает о сне отца Мори, в котором он видит факельное шествие, знаменующее приход Патрона к власти, очень похожее на факельное шествие в фашистской Германии в честь прихода к власти Гитлера. Таким образом – сомнений нет, – Патрон сродни Гитлеру. Он средоточие всех пороков. Этот вещий сон служит как бы прологом ко всему, что свершается в романе.

Чем опаснее Патрон, тем решительнее нужно бороться с ним. «Гитлера уничтожил не бог, а люди, – говорит отец Мори. – Люди обязаны уничтожить Антихриста в зародыше, не дожидаясь, чтобы он явился и в борьбу с ним вступил сам Христос. Борьба людей, уничтожающих Антихриста до его появления, превращается в борьбу за жизнь без помощи бога. Но се необходимо вести».

Здесь следует сделать небольшое отступление. Почему вдруг в книге японского писателя, построенной на японских реалиях, появилась идея Христа и Антихриста? Ведь для японцев, народа в принципе не религиозного, христианство не является чем-то близким, понятным. А людей, исповедующих христианскую религию, в Японии вообще очень немного. В чем же дело? Вернемся на шестьдесят лет назад, когда творил выдающийся японский писатель Акутагава Рюноскэ. У него немало новелл о христианстве в Японии. В них он иронизирует над слепой верой, над попытками объяснить беды Японии тем, что в нее проникло христианство. Но есть в его новеллах и другая сторона – их можно рассматривать как мостик, переброшенный между Европой и Японией. Акутагава стремился вывести свои произведения за национальные рамки, стремился, хотя бы тематически, влить их в русло мировой литературы. Христианство близко европейцам – пусть они с помощью новелл о христианстве в Японии увидят, как оно здесь воспринималось, модифицировалось, привлекло ли японцев. Такова была идея Акутагавы.