Текст книги "Записки пинчраннера"

Автор книги: Кэндзабуро Оэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Спорившие, видно, никак не могли договориться и распалялись все сильнее, наконец двое в вырезанных из дерева масках чертей откинули их назад, обнажив потные крестьянские лица. От этого речь их стала более разборчивой, но смысл по-прежнему оставался весьма туманным.

Это мошенничество в государственном масштабе, нам нужно обратиться к сэнсэю [30]30
  Сэнсэй – вежливое обращение к старшему, уважаемому человеку.


[Закрыть]! Почему вы говорите, что по таким пустякам не нужно беспокоить тяжелобольного сэнсэя?!

Дурачье! Повторяете все время «сэнсэй, сэнсэй», не можете, что ли, назвать больного по имени?

Разве это пустяки? Почему с нами здесь обращаются как с шантрапой? С нами, законно избранными членами муниципалитета?

Брось болтать! В таком виде в Токио приехали, какие вы еще там члены муниципалитета? Дурачье! Хватит языком трепать! Не увиливайте от ответа!

У нас ее сжигали испокон веку со времен наших предков, понятно? Она сама тихонько сгорает, и все в порядке. Нам любезно сказали, чтобы мы приехали за разрешением в пожарную управу, мол, обязательно получите, вот мы и притащили колесницу, а тут на тебе – запрет. Это, по-вашему, пустяк? Зачем было обещать, мол, за разрешением дело не станет? Мы приехали, а вы нам запрещаете?

Вот и видно, дурачье вы и есть! И правильно, что запрещают. Если все разрешать и ничего не запрещать, какой тогда толк ехать за разрешением? Тащились в такую даль, ни стыда ни совести!

Ну что, теперь тебе понятно? – подошел к черту, казавшемуся благоразумнее своего товарища, чиновник пожарной охраны.

Вон оно что! Запрещение запрещением, а мы, значит, можем свободно сжечь колесницу. Вот здорово! – неожиданно воскликнул черт.

Что ты мелешь? Ты тоже ничего не понял! – снова возмутился чиновник пожарной охраны. Ха-ха.

Если рассмотреть этот вопрос с нашей точки зрения, – вмешался карлик, – то ничего не поняли как раз вы! Вы понимаете сами, что говорите?

– Мы, – добавила толстуха, – все на том стоим.

Но в Токио живет десять миллионов человек, которые придерживаются противоположной точки зрения. Вы должны это учесть также. С точки зрения этих десяти миллионов вы ведете себя глупо. Шуточное ли дело – в таком непотребном виде, скопом приехали в Токио да еще колесницу надумали сжечь. Неужто вам непонятно, что это наша работа – охранять десять миллионов граждан города Токио!

Ведь мы же молимся о благополучии Могущественного господина А.

Для того чтобы молиться о благополучии одного человека, кем бы он ни был, вовсе не нужно такой толпы, да еще в непотребном виде – ни стыда у вас нет ни совести. Ты же благоразумный человек, пойми, что я тебе говорю!

Прослушав вашу замечательную речь, мы хотим, чтобы вы выслушали и нас – от имени десяти миллионов человек мы хотим освободить вас от бремени ваших забот!

А ты в самом деле считаешь, что прав? – угрожающе спросил карлик. – Мы привезли голову льва, чья раскрытая пасть ведет в ад, и мы должны сжечь ее в Токио! В самой гуще десяти миллионов его жителей!

Я уже сто раз говорил – сжигать колесницу в городе нельзя!

Ну что за чепуху вы все несете? – сдвинув огромную каску на затылок, подпел чиновнику пожарной охраны молчавший до сих пор пожарник.

Пожарные нервничали все сильнее, а карлик разговаривал с ними, точно с пьяными, и держался, с большим достоинством. Тут вступил в разговор лжеблагоразумный черт, прикрыв маской лицо.

– Сжечь такую малюсенькую штуку, нашли о чем говорить! Неужели десять миллионов человек могут испугаться этого? – снова заспорил он.

Второй черт, которого только что обругали, намеренно или нет, вдруг распахнул соломенный плащ и показал спрятанную под ним небольшую канистру – красную, с маркой «Esso»!

– Оболью керосином и подожгу! За десять минут сгорит дотла!

– Что, что, что такое? Я конфискую керосин! Подчиняясь приказу начальника, пожарник подлетел к черту и, как тот ни увертывался, надвинул ему на лицо маску и стал гоняться за ним, колотя по висевшей у черта через плечо канистре: бум-бум, бум-бум!.. Тут же подоспел отряд моторизованной полиции – где он только прятался? – и достаточно было одного удара щитом полицейского, чтобы черт свалился на мостовую. У него отобрали канистру, содрали маску и соломенный плащ и оставили в одном нижнем белье лежать на асфальте. Он лежал на правом боку, обхватив руками голову, видневшееся из-под локтей загорелое лицо приняло землистый оттенок.

Ряженые в один голос произнесли: Фу! Этот возглас можно было принять за выражение возмущения и протеста, но, обернувшись, я разглядел, что они просто смеялись! Пораженный, я поискал глазами Мори и увидел, что у стеклянной стены в некотором отдалении от группы смеющихся ряженых стоит старик, а рядом с ним секретарь Патрона.

ГЛАВА XII
ДВОЕ ПРЕВРАТИВШИХСЯ ССОРЯТСЯ МЕЖДУ СОБОЙ

1

Жмурясь и отводя глаза в сторону, будто ослепленный обликом подбежавшего к нему великовозрастного младенца, секретарь Патрона сказал, щеголяя своей компетентностью, которую он выказывал каждый раз, когда я приносил резюме:

– Я сразу же узнал вас, когда вы присоединились к этим ненормальным. Патрон сказал, чтобы я привел вас к нему в палату. По всей клинике расставлены полицейские, но ничего, как-нибудь выйдем из положения. Патрон уже несколько раз приглашал к себе этих ненормальных и заставлял их устраивать синтоистские пляски кагура. В таком виде, да еще в моем сопровождении вы вполне сойдете за новых исполнителей кагура.

Не дожидаясь ответа, секретарь повел нас прочь от главного входа. Мы с Мори, чувствуя себя неловко в своих нарядах, покорно пошли за ним, а наши превратившиеся души ликовали!

Предположим, нам удастся обмануть бдительность полиции и проникнуть в клинику, но не окажемся ли мы потом в затруднительном положении? – заискивающе спросил я.

Я точно следую приказу Патрона… Во всяком случае, если с ним что-либо случится, меня уже это не будет касаться! Патрон, считайте, кончился! Цепляется еще за какие-то давно ушедшие в прошлое химеры. Прежнего Патрона, хладнокровного, до мозга костей реалиста, не существует! Обхаживать каких-то сумасшедших крестьян… Кто угодно подтвердит, что это отклонение от нормальной психики.

Каким же образом вы улавливаете желания этого ненормального старика?

Сам удивляюсь! – сказал секретарь, презрительно взглянув на меня – что, мол, пристаешь.

Когда стеклянная стена кончилась, мы повернули за угол и пошли вдоль больничного корпуса. За изгородью была проложена дорожка, потом снова шла изгородь, а за ней – другой корпус, из окон которого на нас во все глаза смотрели больные – может быть, потому, что ряженых, сидевших перед клиникой, они еще не видели, нас с Мори встретили настороженными взглядами; даже страдая тяжелыми недугами, имеете ли вы право так открыто издеваться над нами} – подумал я, чувствуя себя неуютно. Нырнув в служебный вход клиники, я наконец облегченно вздохнул, хотя наступил самый критический момент – чтобы добраться до палаты Патрона, нужно было пройти трех полицейских.

Когда мы наконец попали в огромную палату, старик с забинтованной головой, лежавший на кровати, метрах в пяти от нас, не поворачиваясь, лишь скосил в нашу сторону полузакрытые глаза, стараясь получше рассмотреть наши наряды. В лице Патрона, которое всегда было прекрасным, мужественным лицом современного человека, появилось старушечье выражение. Да, оно действительно превратилось в лицо древней старухи. Увидев Патрона, я телепатически передал Мори: Это же беременная старая карга; что с ним произошло?!

Мы с Мори стояли не шевелясь – ничего другого нам не оставалось, а Патрон, еще сильнее скосив глаза, внимательно рассматривал нас. Секретарь, который привел нас сюда, и другой секретарь, находившийся в палате, не получая указаний Патрона, предпринять что-либо самостоятельно не решались. Вдруг раздалось громкое фырканье, и я подумал, не спряталась ли где-то здесь собака. Фырканье раздалось снизу – за вздувшимся животом Патрона на корточках сидел обладатель массивной лысой головы, внимательно следивший за каждым движением Патрона. Помнится, я уже видел однажды эту массивную голову. Это был нефтепромышленник, чуть ли не самый крупный в Японии, владелец нефтеналивных судов – после войны они с Патроном стали чемпионами по части сколачивания капитала посредством темных финансовых махинаций. Скривив свои толстые губы и глядя на нас с Мори, он громко сопел.

Будто сопенье было тайным знаком, Патрон, поняв, что это явились мы с Мори, тихонько засмеялся и хрипло, чего я никак не ожидал от него, поскольку голос его всегда был твердым и чистым, произнес:

– Хха-хха-хха, занятную штуку ты удумал. Так тщательно все рассчитал, столько сил положил, хха-хха-хха, необыкновенный человек. В тот раз, когда ты пришел, чтобы избить меня, я решил, что это ты просто переоделся, хха-хха-хха, а сейчас вы еще чуднее вырядились и пришли вдвоем, я в самом деле могу подумать, что произошло что-то поистине необыкновенное или что вы задумали нечто сверхъестественное. Слушай, а в самом деле, в прошлый раз это все-таки был ты или же здесь сейчас не ты, а кто-то другой? У меня даже в глазах рябит от этого вашего оригинального наряда. Отдайте-ка вашу палку, а то я подумаю, что вы пришли еще раз избить меня, хха-хха-хха.

Патрон умолк – голос у него был слабый, как писк комара, – из-под ворота пижамы выглядывала багровая кожа, под которой едва заметно билась жилка. Как только Патрон замолчал, нефтепромышленник, восприняв его слова как указание, широким шагом обошел кровать – и могучими бицепсами, и здоровым цветом лица этот хорошо сохранившийся пожилой человек являл собой полную противоположность Патрону. Брезгливо надув губы, он отобрал у Мори металлическую палку и отал ее изучать. Лысая, прекрасной формы мощная голова, огромное лицо, на котором застыла скорбь. Секретари, неслышно ступая, долго расставляли у кровати Патрона два стула: гак – слишком близко, так – слишком далеко, и вообще не будет ли Патрону неприятно, что эти двое сядут рядом с ним? – колебались они, в общем, в отличие от нефтепромышленника их движения были значительно менее решительными.

– Ты садись вот тут, – указал на стул Патрон и, наблюдая, как мы с Мори усаживаемся, слегка прикрыл глаза и облизнул кончиком бледного языка свои искусственные зубы. Я сидел так близко, что мне была видна даже их внутренняя сторона. – Хха-хха-хха, мне больно говорить, и я уж подумываю, не замолчать ли мне до самой смерти? Но все же существуют слова, которыми следует завершить земное существование, – вот только не знаю, какие из них выбрать, хха-хха-хха. Какими были первые в моей жизни осмысленные слова? Поскольку все мои родные умерли, а это было давным-давно, я не могу выяснить, что это были за слова, хха-хха-хха.

За полуприкрытыми веками Патрона мелькнули налитые кровью, казалось, пылавшие глаза – в какое-то мгновенье они наполнились– слезами, которые затем просочились на морщинистые, точно у черепахи, веки. Между моей головой и головой Мори протянулась сухая, точно отполированная, без единого волоска рука и промокнула марлей слезы. Просто удивительно, до чего опытный санитар – оставаясь в тени, он был ведущей фигурой там, где явно назревал скандал. Его розоватая, непомерных размеров рука выглядела рукой борца, выдающегося борца, он двигался необычайно проворно и целеустремленно. Если бы Мори или я сделали хоть малейшую попытку причинить Патрону вред, он бы легко свернул нам шею. Стоило представить себе это, и меня всего пронизывала мысль, что жизнь моя в опасности, ха-ха.

– Я скоро умру, но не потому, что ты или твой товарищ разбили мне голову. Обследуя меня после ранения, врачи обнаружили рак. Если бы ваше нападение не запоздало, оно могло бы обернуться для меня благом, хха-хха-хха, – сказал Патрон теперь уже менее хрипло и, приоткрыв один глаз, посмотрел на меня, а когда взглянул на Мори, глаз его торжествующе сверкнул. – …Старики, пережившие атомную бомбардировку, часто болеют раком – оказывается, и у меня прогрессировал рак легких, опухоль дала уже метастазы в спинной мозг, и теперь боли заглушают морфием. У меня уже давно бывали боли, но… – Из глаз Патрона, оборвавшего фразу на полуслове, полились слезы, и санитар-нефтепромышленник проворно отер их – потом он снова громко засопел и замер в выжидательной позе. – …Теперь, когда я, умирающий старик, оглядываюсь вокруг, то и в самом себе, и в том, что меня окружает, вижу лишь зло и жестокость… И мне, старику, жутко умирать, сознавая это, умирать без надежды, без благодати… Как страшно – ведь я прожил большую жизнь. Хха-хха-хха, – снова хрипло засмеялся Патрон, но на этот раз его смех сопровождался рыданиями.

Мы с Мори сидели молча и следили, как двигается между нашими головами рука нефтепромышленника, а оба секретаря, даже тот, который столь цинично отзывался о хозяине, заплакали.

– Хха-хха-хха… это ужасно. Как мне хочется, чтобы этот отвратительный, беспощадный рак переродился в нечто противоположное… Конечно, рак есть рак, и, когда он в последней стадии, здесь уж ничего не поделаешь… Но я вынашиваю план, как сделать так, чтобы этот ужасный рак обернулся чем-нибудь грандиозным, сверкающим, как огромный фейерверк. И тут я вспомнил о тебе. Переодевшись, ты пришел и напал на меня, благодаря чему у меня и обнаружили рак… Хха-хха-хха, когда я узнал сегодня, что ты снова явился сюда со своим товарищем, мне захотелось использовать эту вашу «оригинальность»… И все же, что у вас за вид? Что с вами произошло? Хха-хха-хха… Прежде всего для чего ты или твой товарищ, загримировавшийся под тебя, совершил на меня нападение? Чтобы сообщить мне, что у меня рак? Хха-хха-хха. Что-то произошло… или ты просто уверовал, что произошло действительно что-то необычное, и это вынудило тебя, хха-хха-хха, к столь странным действиям?.. Вы гораздо больше годитесь для изгнания злых духов, чем те ряженые с моей родины, которые сидят сейчас перед клиникой. Хха-хха-хха, ну так что же ты собирался делать? Наверно, нечто намного более интересное, чем снабжать меня резюме, да? Хха-хха-хха… Так что же?.. Что ты собирался сделать?

Как только Патрон задал этот вопрос и его хриплый голос умолк, меня всего пронзил жгучий страх! Опасаясь, что Мори вдруг заявит: Мы пришли, чтобы сделать это, и бросится на Патрона, а протянувшаяся сзади могучая рука свернет ему шею, я дотронулся до колена старика и, задыхаясь, заговорил:

– Я и мой сын Мори превратились. Однажды утром, после невыносимо тяжелой ночи, мы превратились. Помните, мне было тогда тридцать восемь лет. За ночь я помолодел на двадцать и стал восемнадцатилетним мальчишкой! Я понял это, посмотрев на себя в зеркало, понял, ощупав свое тело. Ощущение своего тела, которое стало жить новой жизнью, заставило меня поверить в то, что мне в самом деле восемнадцать лет. Я же обладаю опытом человека, которому однажды в жизни уже было восемнадцать. Когда моему телу стало восемнадцать лет, то не только мои чувства, но и дух, очистившись, устремились туда же, назад к восемнадцатилетней душе! Благодаря инерции памяти в эффекте превращения есть некоторая неравномерность – что-то устремляется вперед, что-то возвращается назад… Важно само по себе то, что сын Мори претерпел превращение одновременно со мной, но в противоположном направлении! Он был умственно отсталым восьмилетним ребенком, а стал и физически и духовно крепким, цветущим двадцативосьмилетним мужчиной! Я думаю, это было превращение, стимулом которого послужила наша близость отца и сына.

(Патрон тихонько повернул в мою сторону голову и, пока я говорил, внимательно следил за мной прищуренными, точно подернутыми красным туманом, глазами. В своем мозгу, клетки которого плавились от жара и лекарств, он, казалось, подбирал нужные слова. Но у него это никак не выходило, и он, напряженно пытаясь ухватить мысль, свел брови и, если бы он сейчас и мог вымолвить что-то своими сухими посиневшими губами, то, наверно, сказал бы, перемежая речь тихими смешками, такие слова: Твоя супруга, ах нет, она ведь говорила, что вы расстались, значит, бывшая жена, да? Так вот, она сообщила моему секретарю, что ты просто-напросто вырядился молодым, а сына нарядил человеком старше себя. После этого ты совершил на меня нападение. Поскольку вы и сейчас наряжены, я не могу проверить, правду ли ты мне сказал. Твоя супруга, или бывшая жена, заявила также, что ты, боясь, как бы тебе как следует не досталось от ее братьев, взяв с собой переодетого сына, скрылся. Хотя она была в курсе того, что ты совершил на меня нападение, объяснить мотивы не смогла.)

– Мори и я, побуждаемые силой, которая вызвала наше физическое и духовное превращение, действуем сейчас на ощупь, словно в тумане… Да нет, словно в тумане действую один я, восемнадцатилетний мальчишка! Мори, превратившийся во взрослого мужчину, прекрасно осведомлен не только о том, где находится космическая воля, совершившая наше превращение, но и о миссии, которую должны выполнить превратившиеся. Сразу же после превращения Мори совершил на вас покушение – ясно, что он сделал это по приказу космической воли, выполняя миссию, возложенную на него превращением*. Моя жена, бывшая жена, утверждает, что я, переодевшись, напал на вас, и вы наполовину верите ей, наполовину сомневаетесь в правдивости ее слов, но, уверяю вас, она ошибается. Мори, не говоря мне ни слова о приказе космической волн, совершил на вас покушение. Если бы жена, бывшая жена, услышала то, что я сейчас говорю, она бы, несомненно, сказала, что я, пытаясь возложить вину за свои преступные действия на умственно отсталого ребенка, перерядился сам, перерядил его и вместе с ним попытался скрыться! Она действительно так думает и поэтому преследует меня, сговорившись с братьями и полицией. Но на самом деле все не так. Если бы Мори после превращения посвятил меня в суть приказания, данного ему космической волей, я бы тоже, несомненно, участвовал в покушении. Однако Мори, видимо, стремясь как старший уберечь меня, восемнадцатилетнего, не допустил этого. Родительские чувства повзрослевшего Мори – вот в чем суть. Хотя настоящий отец – как раз и есть восемнадцатилетний, которого он оберегал…

(Хха-хха-хха, слабо рассмеялся Патрон. Его красные глаза под морщинистыми веками тоже смеялись. Может быть, лекарства, которые давали Патрону, действовали то возбуждающе, то успокоительно? Теперь к нему вернулась агрессивность, и он, наверно, хотел сказать так: Хха-хха-хха. Говоря о превращении, происшедшем благодаря космической воле, ты почему-то рассказываешь не о космическом импульсе, а о том, что творится в твоем собственном доме. Скажи мне, что представляет собой космическая воля, совершившая превращение, о котором ты говоришь? Почему по ее приказу на меня совершено нападение? Во всяком случае, я имею право спросить об этом. Хха-хха-хха.)

– Я думаю так: космическая воля, совершившая наше превращение, передает свои приказы достигшим зрелости телу и духу Мори. И Мори точно знает, что представляет собой космическая воля, являющаяся источником этих приказов. Поэтому я должен, участвуя в действиях Мори, помогать ему. Я твердо знаю лишь то, что из-за своей юношеской взбалмошности способен неверно понять космическую волю, ошибочно истолковать ее. приказ, поэтому, веря в существование космической воли, обязан повиноваться действиям Мори. И сюда я тоже пришел вслед за Мори. Я ничего не знаю о выработанном им плане действий! Однако мне известно, что Мори находится в непосредственной связи с космической волей, и я повинуюсь его действиям. Это, конечно, не означает, что космическая воля может как угодно помыкать Мори. В главном он свободен, я, в общем, тоже могу действовать по собственному усмотрению. Ведь это было бы просто невежливо, если бы космическая воля, которая, не спрашивая нашего желания, не входя в наши обстоятельства, превратила нас, еще бы и навязывала нам свои приказы. Ни я, ни Мори не можем разрешить космической воле подобное неуважение к нам!.. Говоря «не можем разрешить», я имею в виду то, что у нас есть способ выразить космической воле свое несогласие. Мы с Мори можем перехитрить космическую волю. Мы можем сделать так, что космический компьютер, приведенный в действие для того, чтобы совершить наше превращение, окажется бесполезным! Иначе говоря, мы с Мори можем совершить самоубийство и тем самым сведем на нет усилия космической воли.

(Высказав это уверенным тоном, я вдруг вскрикнул от того, что кто-то изо всех сил сдавил мне запястье! Но кто? Не кто иной, как Мори, вложив страшную силу в свою правую руку. Мори крепко сжимал мне запястье, все сильнее и сильнее; первый раз он сдавил его, когда я заявил, что если космическая воля будет отдавать нам приказы, то проявит этим неуважение по отношению к нам, но в тот раз боли я почти не почувствовал. Вначале я испытал даже радость от того, что мою левую руку, лежавшую на мускулистой ноге превратившегося Мори, крепко сжала его правая рука. И спокойно продолжал разговаривать с Патроном. Но тут я ощутил боль и попытался отбросить руку Мори, но восемнадцатилетнему мальчишке это оказалось не под силу. А после моих слов, что мы можем перехитрить космическую волю, совершив самоубийство, боль сделалась невыносимой и я вынужден был замолчать, обливаясь липким потом. Я укоризненно взглянул на Мори, но за бутафорской желтоватой бородой и усами уловить выражение его лица не смог. И только когда я замолчал, давление его руки сразу же ослабло. Причинив мне боль, рука Мори стала потом нежно поглаживать меня. Так в действиях правой руки Мори я усмотрел его критическое отношение к моим словам.)

– В действиях Мори, сразу же после превращения совершившего на вас нападение, содержался космический смысл. Ведь нападение было сопряжено с колоссальной опасностью, оно могло перечеркнуть наше превращение] Вашей охране ведь ничего не стоило избить до смерти или застрелить Мори. Наконец, просто арестовать его.

Быть арестованным – что для Мори может быть страшнее! В полиции он бы, несомненно, хранил молчание; он же имеет право не отвечать на вопросы. Однако если бы власти вдруг решили установить его личность, выяснить возраст и биографию, то никакие фактические подтверждения, никакие научные выкладки не помогли бы доказать, что Мори и есть тот самый настоящий Мори!.. Превратившись, он стал новым человеком, а заниматься выяснением личности в масштабах земного шара невозможно. Даже если бы я заявил, что прихожусь ему отцом, и добровольно согласился, чтобы занялись выяснением моей личности, удалось ли бы мне убедить власти, что восемнадцатилетний юнец является отцом человека зрелого возраста, преступление которого доказано?

Кроме того, что стало бы с миссией, возложенной на нас превращением, если бы Мори был убит или арестован и ниточка между мной и им прервалась? Ведь только через Мори я могу услышать призывы космической воли, совершившей наше превращение. И я бы сделался подкидышем в космическом масштабе! Восемнадцатилетним подкидышем, только что пережившим превращение, я был вынужден бродить из конца в конец Вселенной в поисках ответа на вопрос: что есть я, кем должен стать? И это теперь, когда мы вдвоем отвечаем за судьбы человечества?

(Внутреннее беспокойство заставило меня умолкнуть на полуслове. Патрон засмеялся – хха-хха-хха, – а нефтепромышленник недоуменно хмыкнул. Секретари перестали всхлипывать и, слушая мои разглагольствования, сочувственно улыбались. Неужели Мори, сжимая мою руку, старается подбодрить меня?! Моему восемнадцатилетнему телу и духу он, как тогда во сне, передал благожелательное ЛИ… ЛИ… ЛИ!.. Я вновь обрел уверенность и утвердился в стремлении доказать, что мы с Мори, превратившиеся, избраны пинчраннерами человечества в решающий момент его жизни. Доказать всем тем, кто смеется нам в лицо, иронически хмыкает! Я не собираюсь задавать себе вопрос, за какие наши качества мы были выбраны пинчраннерами. Если мы – выдающиеся игроки, превосходящие всех людей на свете, то как постоянные члены команды уже давно должны были выйти на матч по спасению человечества. Мы не имеем права терять веру в свои силы, колебаться. Выбранные пинчраннерами, мы стоим в базе, дожидаясь благоприятного момента. Получая указания тренера – космической воли, мы с Мори напряженно думаем: бежать немедленно или чуть переждать. Мы сами обязаны выбрать момент, когда бежать! ЛИ…

ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ… ЛИ…)

Я, как один из ваших помощников, которые выполняли для вас одну и ту же работу, не зная друг о друге, долго служил вам! Все это время я не задумывался над тем, как связано мое дело с вашими реальными замыслами. У своих помощников вы не будили желания задумываться. Однако моя крохотная работа, слившись с работой остальных, приносила конкретные плоды! Причем наша деятельность противоречила чаяниям людей, ради которых, как нам казалось, работали мы, ваши помощники!.. Используя нас, вы создавали систему господства над людьми. Ваши действия были весьма искусны. Например, вы финансировали ядерные исследования, проводившиеся революционными группами студентов. Если бы эти махинации выплыли наружу, никто бы серьезно не отнесся к ним – крохотной группе изготовить атомную бомбу? Смехотворная детская болезнь левизны. А когда атомная бомба была бы изготовлена, все бы ахнули от ужаса и им бы ничего не осталось, как склонить голову перед неизбежностью. Я сам, не ведая, что творю, участвовал в реализации этого плана! Космическая воля послала вам, создателю системы господства над людьми, протест. Поскольку на Земле нет силы, способной разрушить ваши замыслы, у космической воли не было другого способа, как действовать самой… Однако здесь возникло непредвиденное обстоятельство. Оказалось, что вы больны раком и уже обречены. Зачем нужно было совершать на вас нападение, когда вы все равно умрете? Космическая воля вполне могла ничего не предпринимать, чтобы уничтожить вашу систему господства над людьми, а просто ждать! Зачем же она совершила наше превращение и противопоставила нас вам? Разве все это не бессмысленно?

Нет, это не бессмысленно, – откашлявшись, сказал Патрон впервые за сегодняшний день ясным голосом. – Меня ждет ужасная смерть, и я теперь не в состоянии изучать резюме, связанные с проблемами космического масштаба, хха-хха-хха. Мне только хочется сделать одно замечание. Ты говоришь, что космическая воля, совершив-ваше превращение, направила его острие против меня. Вопрос в том, как к этому отнестись. Допустим, космическая воля действительно существует, но почему своим объектом она избрала именно меня? Ответа на такой вопрос не существует. Почему я родился на планете Земля, входящей в нашу Вселенную – одну из бесчисленного множества вселенных? Задайте этот вопрос, и ответить на него вы не сможете, хха-хха-хха. Тогда можно сформулировать так: поскольку я родился именно здесь – ничего не поделаешь, вот и все. Мне остается одно – подумать, что же мне предпринять, если, как ты утверждаешь, посланцы космической воли выступают против меня. Хха-хха-хха, ведь действительно ты или твой сын сразу же после превращения напали на меня. Откровенно говоря, я думал, что ты сошел с ума и, притворившись еще большим сумасшедшим, чем был на самом деле, совершил на меня покушение. Хха-хха-хха.

…В результате мне был нанесен удар по голове, я потерял сознание, и врачи, обследовав меня, обнаружили, что я болен раком в последней стадии. До этого я обращался к врачу, только когда у меня болела грудь или спина, чтобы он сделал мне обезболивающий укол! Хха-хха-хха… (Патрон снова заплакал.) Я считаю, что если, как ты утверждаешь, космическая воля существует и своим объектом избрала меня, то именно она послала сигнал, сообщающий время, когда все мои счеты с жизнью будут сведены. Хха-хха-хха. (На этот раз он смеялся.) Превратившиеся – ты и твой сын – пришли сюда, чтобы помочь мне свести счеты с жизнью. В самом деле, если бы не руководство космической волн, ни один человек на Земле такого бы не придумал, хха-хха-хха.

Во всяком случае, с моей точки зрения, это совсем не бессмысленно. Как только я решил свести счеты с жизнью и, готовясь к этому, стал подбирать человека, которому смог бы поручить это, появляешься ты со своим сыном. Нет, все это определенно имеет смысл!

В это время пришла сестра, чтобы поставить Патрону клизму, я смущенно стал приподниматься, но стоявший за моей спиной верзила положил мне руку на плечо. Причем с такой силой, что мне показалось, будто на плечо упал какой-то огромный предмет, тяжелый и твердый. Может быть, это был превентивный удар, продиктованный опасением, что я собираюсь напасть на Патрона? Увидев наш с Мори наряд, сестра изумилась>-но, взглянув на нефтепромышленника, вздрогнула и чуть не заплакала от страха. И пока была в палате, больше ни разу не взглянула ни на нас, ни на него.

У-же некоторое время в палату доносился непрекращающейся топот множества-людей, идущих по дорожке вдоль больничного корпуса. Причем дорожка кончалась тупиком. Поэтому все они скапливались на ней, не имея возможности пройти вперед. Огромная толпа не кричала, не шумела, но все росла. Слышалось лишь глухое перешептывание. До меня долетали все эти звуки, а одновременно на старушечьем лице Патрона, до сих пор совершенно безразличном к шуму, доносившемуся с улицы, выразилось раздражение – виной тому была, вероятно, и обострившаяся боль. Нефтепромышленник тут же уловил это, но, поскольку oil должен был наблюдать за мной и Мори, остался на месте. Он мотнул массивной головой, подавая знак, и остававшийся в палате секретарь подошел к окну посмотреть, что делается снаружи.

– Ваши земляки, сэнсэй, заняли всю дорожку, идущую к новому больничному корпусу. Там что-то, похоже, начинается… Все стоят спокойно и наблюдают. Может, прогнать их?.. Вы дали указание, сэнсэй, чтобы с ними обходились помягче, вот они и распоясались, и теперь нужно…

Патрон игнорировал слова секретаря, принадлежавшего к тому типу людей, которые начинают оправдываться еще до того, как их потребуют к ответу, и обернулся ко мне, понимая, что без меня ему не обойтись. Независимо от того, какие у Патрона были основания искать во мне поддержку, я был рад, что он отошел от темы нашей дискуссии – как наивен превратившийся восемнадцатилетний, ха-ха.

– Доложи конкретно, что они собираются делать и что делают сейчас. Ты, я надеюсь, лучше, чем он, поймешь, что там творят ряженые, хха-хха-хха.

Под недобрым бдительным взглядом подавшегося в мою сторону нефтепромышленника, у которого от напряжения на огромном лице выступили капельки пота, похожие на шарики нефти, я подошел к пылавшему злобой секретарю. Зрелище, которое я увидел, заставило меня, повернувшись к Мори, послать ему молчаливый призыв. О, я уже однажды видел такое же прекрасное зрелище! Это были фрески, которые покрывали стены столовой калифорнийской лаборатории! Фрески, созданные одним мексиканским художником! На них изображалась вся история жизни калифорнийских индейцев, начиная с появления конкистадоров, искавших Эльдорадо, и кончая эрой господства американцев. Но радость, которую я испытываю сейчас, несравненно глубже, обширнее радости, вызванной просто воспоминаниями о тех фресках! Будь у меня время, я бы рассказал тебе, Мори, как безгранична эта моя радость…