Текст книги "Не упусти"

Автор книги: Катрина Лено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Клэр встала и начала возиться с компьютером.

Она записала Бена под именем Говнюк.

Бен сел рядом с Сорокой. Он был смущен и виноват.

– Она мне только после школы сказала, что пригласила его, – прошептал он, чтобы Клэр не услышала. – Я не хотел, чтобы это было…

– Я не злюсь, – быстро сказала Сорока.

– Ведь не так страшно, что он придет, правда? Ведь это не… Ну ведь об этом был разговор, верно? Мы ведь договаривались сходить в кино?

– Я просто не ожидала, но все в порядке.

Бен приуныл, не зная, что ответить.

– Ты ведешь себя как настоящая сука.

– Я веду себя как настоящая сука, – повторила Сорока.

– Вовсе нет, – ответил Бен.

– Все хорошо. Просто я бы надела блузу получше.

– Все хорошо. Я бы… все нормально. Прости, если веду себя странно.

– Не страннее обычного, – улыбнулся Бен.

Клэр записала Сороку как «Красивую девочку». Себя она записала как «Королеву». Четвертое имя, Джереми, она указала просто «Мускулистая задница».

Словно по призыву такого неприличного прозвища, в поле зрения Сороки замаячил парень, которого можно было посчитать той самой Мускулистой задницей. Он подкрался к Клэр сзади и обнял ее, целуя в шею.

– Вот так они вечно, – сказал Бен, закатывая глаза.

– Добро пожаловать на шоу Клэреми.

– Клэреми! – воскликнул Джереми, отстраняясь от Клэр. – Потрясающе. Это самое смешное, что я слышал. Ты, наверно, Мэгс.

Он дал Бену пять, затем протянул руку для рукопожатия Сороке. Она протянула свою.

– Клэреми! Очень смешно.

– Не так уж и смешно, – сказала Клэр. – Ты знаком с Мэгс?

– Я только что с ней познакомился. Она очень милая. Надеюсь, что она… Красивая девочка или Королева, а не Говнюк, – сказал Джереми.

– Говнюк – Бен, естественно, – сказала Клэр. – А Королева – естественно, я.

– Прости, что она с тобой такая язва, – сказал Джереми Бену.

– Я привык, – сказал Бен, пожимая плечами.

– Ладно, сейчас я возьму пару ужасных туфель, а потом приготовлюсь к тому, что меня раздавят в «Галактическом боулинге», идет? – спросил Джереми. Он снова чмокнул Клэр в щеку, и у нее прямо‐таки заблестели звездочки в глазах, пока Джереми скакал к стойке проката обуви.

Здешний изобразил, как его тошнит в стойку с неоново‐розовыми шарами для боулинга, но Сорока подумала, что это было довольно мило. Она почти оправилась от шока, вызванного тем, что ее втянули в двойное свидание, и теперь сосредоточенно искала шар под свои пальцы. Выбор пришелся на оранжевый, весом в девять фунтов. Она потащила его обратно к подставке. Бен выбрал зеленый шар, Клэр – фиолетовый, Джереми вернулся с неоново-розовым, небрежно закинутым за плечо.

– Сто пудов, в эти туфли кто-то нассал, – заявил он, швырнув их на пол и садясь зашнуровывать.

– Ты первый, Говнюк, – сладким голоском сказала Клэр. Бен состроил рожу, и она послала ему воздушный поцелуй.

Сорока никогда не ходила в боулинг с Эллисон – она бы не стала надевать туфли и ей бы не понравилось, что от мяча пальцы иногда пахнут потом и жиром. А еще она не любила проигрывать, поэтому обычно держалась подальше от всего, что требовало подсчета очков, ведь это большой риск.

– Имидж – это все, – сказала она однажды Сороке, погрузив ноги по щиколотку в воду для педикюра. Вода у Маргарет была слишком горячей, но ей не хотелось жаловаться.

– Ай! Больно! – рявкнула Эллисон на своего мастера.

От этих воспоминаний Сороку слегка затошнило. Бен выбил страйк, и все захлопали.

– Ты следующая, Красивая девочка, – сказал он Сороке, стараясь не радоваться, не краснеть и не встречаться с ней глазами, называя ее так.

Сорока встала, нашла свой шар и выбила ничем не примечательные три кегли. Все снова зааплодировали. Она быстро поняла, что здесь аплодируют независимо от того, чей это был ход и какой счет в итоге получился. Эта тройка выступала в качестве личной бригады болельщиков каждый раз, когда на экране появлялось чье-то имя.

Сорока села рядом с Беном, а Клэр вскочила, чтобы кинуть шар.

– Молодец, – сказал Бен.

– У меня же всего три кегли, – ответила Сорока, закатывая глаза.

Второй шар угодил прямо в желоб.

– Ты поворачиваешь руку, – сказал он, – как раз тогда, когда отпускаешь шар. Вот почему он скатился вбок.

– Ух ты, Бен, не знала, что ты такой опытный боулер! Придется тебе преподать мне урок, – сказал Джереми, подмигивая и вставая, чтобы поздравить Клэр с удачным попаданием.

– Он – хороший парень, – прошептал Бен, показывая подбородком на Джереми, который наклонился, чтобы завязать шнурки. – Его тетя – транс. Она привела меня на мой первый Прайд-парад.

– Правда?

– Да, она классная. А Джереми не из Дали, так что он не знал меня раньше, – сказал Бен. – Я даже переживал. Не понимал, как ему сказать. Но он повел себя совершенно нормально, просто принялся рассказывать очень смешную историю, как тетка облила ему лицо из садового шланга. – Бен рассмеялся. – Это не имело никакого отношения к тому, что она была трансом, просто история, ни с того, ни с сего.

Клэр разразилась аплодисментами, Сорока с Беном повернули головы и увидели, что Джереми выбил страйк. После трех игр все выиграли по разу, кроме Сороки, но все устали, и их время истекло, а проигрыш в боулинг друзьям казался Сороке не такой уж большой потерей.

Когда они вышли на стоянку, было уже за полночь. Клэр подвезла Джереми домой, а Бен настоял на том, чтобы проводить Сороку на велосипеде до дома и убедиться, что она доберется без бед.

– Très chivalrous.[5]5
  Очень по-рыцарски (фр.). – (Прим. пер.).


[Закрыть]

– Ребята, можно просто сунуть ваши велики в багажник внедорожника моей мамы, – предложила Клэр.

– Ничего, вечер хороший, – сказал Бен.

– Мэгс? Последний шанс, – сказала Клэр.

– Ничего, – эхом отозвалась Сорока.

Клэр пожала плечами, затем шагнула вперед и одним движением обняла подругу за плечи, сжала ее и снова отошла. Джереми обнял ее следом, а потом они с Беном смешно, по-мужски, обнялись, Джереми сел на пассажирское сиденье внедорожника, и они уехали. Осталось только два боулера. Бен направился к велосипедной стойке, и Сорока пошла за ним. Они отцепили велосипеды и двинулись. Бен то подъезжал к Сороке, то отставал, то разговаривал, то нет. Ночь была и правда хорошая, он прав – дневная влажность воздуха ушла, но тепло еще сохранилось, и были видны звезды, а в воздухе стоял запах дождя. Хорошего, желанного дождя. Дождь, который принесет с собой прохладное утро. Добравшись до дома Сороки, они сошли с велосипедов. В доме не горел свет, но машина Энн-Мэри была припаркована на подъездной дорожке. Неужели она уже спит? Сорока на это надеялась. Она повернулась к Бену, который снял шлем и накинул его на ручку велика. Но он держал велосипед и поставил его на подножку, как будто знал, что дальше этого не зайдет.

– Мне сегодня было очень весело, – сказал он, рассмеялся и коснулся своих волос. – Такая стереотипная фраза, да?

– Мне тоже было весело, – сказала Сорока.

И вдруг ей в голову пришла внезапная дикая мысль. Она должна отвести его в Близь.

Теперь Бен был одним из ее лучших друзей. А в ближайшем будущем она сможет отплатить ему за дружбу. Его слова эхом отозвались в ее мыслях: «Он не знал меня раньше». Сорока слышала, что болтали о Бене, когда он только признался. Она слышала, что Эллисон болтала о нем. Но тогда она его не знала. И ничего не сделала. Зато теперь Сорока могла что-нибудь сделать. Она могла дать ему все, что он хотел. Она могла бы подарить ему машину, кучу денег…

Кучу денег.

– Мне было интересно, сколько времени тебе понадобится, чтобы до этого додуматься.

Сорока могла принести из Близкого деньги. Она могла представить деньги и вынести их.

– На самом деле все не так просто. Деньги – это сложно. Будет много фальшивых.

– Мне пора, – сказала Сорока. Она могла думать только о зелени, льющейся с неба прямо в ведра.

– Ты хочешь сделать дождь из денег? Я и не знал, что ты маленькая капиталистка.

Бен кивнул, потом перевел взгляд с Маргарет на дом внезапно забеспокоившись:

– Твоя мама… надеюсь, ей уже лучше.

– С ней все хорошо, – ответила Сорока. – Наверное, она спит. Спасибо, что поинтересовался.

– Я напишу, – сказал Бен. Он даже не дернулся в ее сторону. Она отступила назад и кивнула.

Ей не хотелось, чтобы Бен ее целовал, потому что тогда у него может сложиться неверное впечатление, будто она из тех девушек, которые так прощаются. А она не такая. Она из тех, от кого надо бежать.

– Напиши мне, – сказала она. – Удачно доехать до дома.

Сорока развернула велосипед между ними. Теперь даже если бы он вдруг подумал подойти поближе, то не смог бы.

– Хорошо, – сказал Бен, снова надел шлем и перекинул ногу через раму.

Казалось, он знал: Сорока не хочет, чтобы он ждал, пока та зайдет. Бен двинулся вниз по улице. А она бросила велосипед на траву и достала из сумочки ключи.

Сорока тихо шла по дому. Дверь в спальню Энн-Мэри была закрыта, и девочка увидела мерцающий свет, идущий снизу. Она спала со включенным телевизором, на котором был убавлен звук.

– Скажи, почему я не могу делать деньги? – шепнула Сорока.

– Ты сделала одну ручку и возомнила, что ты – волшебница.

Здешний занял большую часть дивана, раскидав ненужные конечности по подушкам.

– Я сделала одну ручку, и она меня не убила. Так почему с деньгами должно быть по-другому?

– Хочешь зайти в Близкий и вынести оттуда сотню баксов? Милости прошу.

– Но зачем на этом останавливаться?

– Потому что одна ручка – это одна ручка. А стодолларовая купюра – это стодолларовая купюра. У тебя уйдут месяцы, чтобы создать достаточно денег и накопить на что-нибудь существенное. К тому же после ручки ты ничего не создавала, как я заметил, так что ты до сих пор под ее эффектом.

Не то чтобы Сорока до сих пор ощущала эффект, нет: она ничего не создавала после, потому что ее испугали последствия. У нее словно что-то отняли, да, но дело было не только в этом. Она ощущала силу, с помощью которой могла и создавать, и брать все, что захочет. И желание делать это снова и снова, и снова… А еще страх, что если она поддастся этому желанию, то не сможет остановиться.

Но тогда какой смысл создавать мир, который будет исполнять любой ее каприз, и бояться этим воспользоваться?

Она вышла на задний двор и, прежде чем успела понять, что творит, распахнула дверь сарая, шагнула на яркий, залитый солнцем склон холма Близкого.

Когда Сорока попадала в этом городе, там всегда было солнечно и всегда около четырех часов дня. Конечно, она могла заставить время пойти быстрее или медленнее, это было просто. Сорока могла в мгновение ока устроить ночь, так же, как могла сделать шаг и пройти милю за раз.

Здешний зашел вместе с ней. Он возмущался, его почти человеческие руки скрестились на почти человеческой груди:

– Ну и что ты тут делаешь?

– Доказываю, что ты ошибаешься. Это мой мир, и я могу делать все, что захочу. Могу сделать столько денег, сколько надо.

– Но здесь тебе не нужны деньги. Тут для тебя все бесплатно. Ты здесь богиня.

– Но в реальном мире нужны деньги, – сказала Сорока. – Я могла бы купить себе дом, машину, целый город. Я бы купила Даль и сделала его таким же, как Близь. Я могла бы делать в нем делать все, что захочу.

Она подняла руку ладонью вверх, и на этот раз все произошло гораздо быстрее: порыв ветра, вспышка света, и в руке Сороки оказалась совершенно настоящая стодолларовая банкнота.

Не фальшивая купюра. Такая же реальная, как ручка в кармане, ручка, которую она всегда носила с собой, чтобы напоминать себе, что она сама написала свою судьбу, что все контролирует.

– Я бы на этом остановился. Я уже тебя предупреждал, что ты не всесильна.

– Но ты всего лишь часть меня, – сказала Сорока. – Ты – это то, что создала я. Так что, если ты мне говоришь, что я не всесильна, это просто мое собственное подсознание сомневается в моих силах. И я никогда от этого не избавлюсь, если не попытаюсь.

– Да, логика у тебя хорошая, но все устроено не так. Говорю тебе: ты себе навредишь, если попытаешься сделать что-нибудь еще.

– Я наврежу себе, если ничего не сделаю, – поправила она. А потом… появилась… вспышка света.

И вниз полетела еще одна купюра. И еще одна…

И еще…

Перед глазами Сороки было лишь оно: зеленая туча денег.

Она чувствовала свое торжество, силу, могущество и власть. А потом и вовсе перестала чувствовать.

И мир погрузился во тьму.

Восемь – загадывай

До сороки постепенно дошли две вещи: пение птицы издалека и головная боль, которая стучала в висках так, будто мозг стал слишком большим для черепа, который его окружал.

Она открыла глаза. Где бы она ни была, сейчас стоял день, и солнечный свет больше походил на нож, режущий глаза полосой раскаленного пламени. Она застонала и закрыла лицо рукой.

Она лежала на чем-то мягком. На траве в Близи? Что Сорока запомнила последним? Здешний читал ей какие-то нравоучения. Он говорил ей так не делать, но она все равно сделала по-своему, потому что это – ее мир, а какой смысл иметь собственный мир, если не можешь делать в нем то, что хочешь?

А дальше ничего. Маргарет ничего не помнила.

Она снова застонала и открыла глаза, прикрыв их ладонью.

Солнечный свет стал гораздо терпимее сквозь щелки между пальцами, но кожа от него все равно светилась красным, и было больно моргать. Не моргать тоже было больно. Было больно от всего.

Через пару секунд жалости к себе она убрала руку от глаз и попыталась привыкнуть к солнечному свету.

Сорока обнаружила, что находится у себя в спальне, хотя не могла сразу сказать, какая это спальня – в Близком или Далеком, потому что они были очень похожи.

Она снова застонала. Сорока ничего не могла с собой поделать. Казалось, что кто‐то часто колотит ее по голове кувалдой. Она повернулась налево и увидела на тумбочке стакан воды, рядом с которым лежали две кирпично‐красные таблетки ибупрофена. А рядом с ними, размером с божью коровку, лежал Здешний и смотрел на нее, словно показывая: «Я же говорил».

– Где я? – спросила Маргарет. Ее голос был не громче шепота. Она изо всех сил старалась не застонать еще раз, но проиграла эту битву.

– Разве ты не помнишь?

– Мы были в Близком…

– И ты упала. Потому что думала, что умнее меня. А это значит, что дела обстоят совсем наоборот.

– Мы до сих пор в Близком?

– Я затащил тебя обратно в дверь. Нехорошо было там оставаться в твоем нынешнем состоянии. Тебе надо отдохнуть. Набраться сил. Хотя ты бы не нуждалась ни в том, ни в другом, если бы просто послушалась меня с самого начала.

– Как долго я спала?

– Неприятно долго. Ты эффектно упала.

Воспоминания возвращались к Сороке странными вспышками. Что‐то тащило ее по полю из ярко-зеленой травы. До этого она два-три раза приходила в себя, но почти сразу же снова погружалась в глубокий, тяжелый сон. Энн-Мэри стояла над ней со стаканом, нервничала, заламывала руки и снова и снова звала Маргарет по имени.

– Где мама? – спросила Сорока. – Уже суббота?

– Суббота давно прошла, привет, она уже в прошлом. Сегодня воскресенье, моя маленькая принцесса, которая никого не слушает.

– Воскресенье? Я проспала больше суток?

– К счастью, тебя наградили эгоистичной скотиной-матерью, иначе она бы потащила тебя обратно в больницу, из которой сама недавно выписалась. Так поступила бы любая здравомыслящая мать.

– Да что ты знаешь о матерях?

– Только то, что знаешь ты.

Сорока хотела ответить, но Энн-Мэри выбрала именно этот момент и быстро зашла в комнату.

– Сорока? Мне показалось, ты что-то сказала. Мой бедный ребенок. Тебе уже лучше?

Конечно, Маргарет радовалась, что ее не отвезли в больницу, но невольно почувствовала себя… уязвленной. Какая мать позволит ребенку спать целые выходные, не задумываясь о том, что с ним что-то не так?

Сорока изо всех сил старалась притвориться, что ничего не понимает:

– Мам? Что случилось? Я уснула?

– О, дорогая, это было ужасно. Ты лежала в постели в субботу утром, вот ужасном состоянии. Вся в холодном поту и почти не шевелилась, пока я пыталась тебя разбудить, но я, по крайней мере, знала, что с тобой все в порядке. Ты сказала, что у тебя раскалывается голова. Хуже твоей мигрени я еще не видела. Помнишь, какие были у меня? Они начались, когда я была примерно в твоем возрасте, но, слава богу, сейчас, кажется, перестали появляться. Я так радовалась, что ни у одной из вас их не было, думала, что хоть одно поколение этого избежало. Бедный мой ребенок.

Но Сороке и впрямь полегчало. По крайней мере, Энн-Мэри ее проверяла. И если Маргарет действительно сказала, что у нее раскалывается голова (она не помнила этого разговора, но голова раскалывалась даже сейчас), то Энн‐Мэри считала происходящее просто сильной мигренью. Сорока помнила, что в детстве ее не пускали в комнату к родителям, потому что мама лежала с мигренью, прикрыв глаза мокрой тряпкой, чтобы закрыться от света и охладить вспотевшее лицо. В такие дни ей постоянно говорили вести себя аккуратнее, потому что Энн‐Мэри нуждалась в полной тишине.

– Все равно очень болит, – сказала Сорока.

– Ты точно переучилась и переутомилась, – ответила мать. – Я всегда говорила, что эти школы требуют от детей слишком многого. Можешь забыть о ней завтра. А может, и во вторник. Тебе нужно отдохнуть, Сорока, хорошо?

– Мне надо сделать домашнюю работу…

– Забудь. Проживут и без нескольких домашних заданий. Ты отлично учишься, не надо ради этого подрывать здоровье.

И этого было достаточно, чтобы радостно выкинуть из головы Амелию Эрхарт и Джойс Кэрол Оутс. Она чуть вытянулась в постели и сказала:

– Кажется, я проголодалась. Есть что-нибудь поесть?

– Конечно. Посиди тут, я принесу.

Энн-Мэри наклонилась над кроватью и поцеловала Сороку в лоб.

Поцелуй больше напоминал удар – взрыв боли, который ворвался в голову Маргарет.

Энн-Мэри вышла из комнаты.

– Спорим, ты теперь будешь меня слушать, а?

– Успокойся, – прошипела Сорока, снова положив руку на голову.

– Ты могла умереть. Самое меньшее, что ты можешь сделать, – это поблагодарить меня за то, что я отнес тебя в безопасное место.

– В Близком мне ничего не грозит. Я бы была в безопасности. Наш мир меня беспокоит сильнее.

– Ты уже меня не слушаешь. Может быть, в следующий раз я не буду так стараться.

* * *

Сорока не пошла в школу в понедельник и во вторник, а в среду Энн-Мэри ушла еще до того, как девочка проснулась, поэтому Маргарет, почти выздоровевшая, провела день в бассейне и наслаждалась часами одиночества.

Она почти не смотрела на сарай.

Сорока ощущала его присутствие, как будто он обладал собственной гравитацией, как будто делал все возможное, чтобы притянуть ее к себе. Но она еще чувствовала слабость в собственных венах и ощущение, что у нее что-то отняли, будто Сорока променяла часть себя на что-то другое, и сделка пошла не так.

Она пыталась не признаваться себе, что Здешний был прав, потому что он и так злорадствовал, а Маргарет не собиралась подливать масла в огонь.

Сорока вернулась в школу в пятницу, специально опоздав, чтобы пропустить урок мистера Джеймса, и никто не разговаривал с ней до самого обеда. Вот там Бен и Клэр набросились на нее, будто она только-только вернулась с войны.

– Мэгс! Где тебя черти носили? Я писала миллион раз. Собиралась сегодня пойти к тебе домой, если бы ты не объявилась. Что случилось? – спросила Клэр отчаянным шепотом. Сорока была благодарна: последнее, чего ей хотелось, это внимание остального обеденного стола.

– Прости. Я сильно болела. Честно говоря, даже не проверяла телефон.

– Мы о тебе очень беспокоились, – сказал Бен. Его голос был даже тише, чем у Клэр, так что Сороке пришлось чуточку наклониться, чтобы расслышать.

– Бен думал, что ты не ходишь в школу, потому что ужасно играешь в боулинг, – произнесла Клэр, – но я ему сказала, что нельзя расстраиваться из-за боулинга целых три учебных дня.

Она помолчала, потом задумчиво добавила:

– Подожди… ты ведь не из-за этого пропускала, да?

– Нет, честно. Я просто болела.

– Я так и сказала, но когда ты не ответила на звонок, то, правда, подумала: а может она умерла? Я просила Бена проверить в больничных компьютерах.

– Правда?

– Так и было, – подтвердил Бен. – И это – полное вторжение в частную жизнь на двенадцати различных уровнях, но я был рад, что не нашел тебя.

– Или Джейн Доу, – добавила Клэр. – Я сказала ему, чтобы он заодно поискал Джейн Доу.[6]6
  Имя, которое дается неопознанному телу женщины (прим. пер.)


[Закрыть]

– У нас не так часто бывают трупы неизвестных, – сказал Бен, закатывая глаза. – Это же не «Анатомия Грейс».

К счастью для Сороки, этот комментарий закрутился для Клэр и Бена в спираль вопросов (от Клэр) и ответов (от Бена) о том, насколько похожа волонтерская работа Бена в больнице на «Анатомию Грейс» – любимый сериал Клэр по ее собственному признанию (как оказалось, сходства было не так уж много). Сорока воспользовалась этой отсрочкой, чтобы съесть жареный бутерброд с сыром и послушать остальную часть стола.

Там шли ожесточенные дебаты о вечеринке Брэндона Фиппа, которая – у Сороки сжался желудок – должна была состояться завтра вечером.

Завтра вечером?

– Время летит, когда ты почти умираешь в придуманном мире фантазий.

Сорока повернула голову и увидела, что Здешний стоит на ближайшем к ней столе. Он танцевал какую-то сложную ирландскую джигу, а она изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

– Мэгс, так ты все-таки не идешь? – спросил Люк.

– Вообще-то, думаю, схожу ненадолго, – ответила Сорока.

– Давайте займемся чем-нибудь другим, – предложила Брианна. – Серьезно, чем угодно. Мой папа – стоматолог. Хотите удалить нервы из зубов?

– Я как-то удаляла зубной нерв, – вставила Клэр. – Это было ужасно. А хуже всего…

– Запах. Мы знаем, девочка. Когда вы уже закончите с зубной темой? – спросил Люк.

– Запах? – спросила Брианна. – В смысле? Как он пахнет?

– Гнилью, – серьезно сказала Клэр. – Там все прогнило. Мой стоматолог сказал, что я была у нее самой маленькой пациенткой, у которой она удаляла нерв.

– Ты так говоришь, как будто этим можно гордиться, – сказал Бен, качая головой. – Я тебя люблю, но ты очень странная.

– И что, мы серьезно возвращаемся к обсуждению вечеринки? – спросила Клэр. – Может поговорим о чем-нибудь другом? В смысле это же просто вечеринка. Там не надо сосать член Брэндона. Ха. Как звучит: сосать член Брэндона… Что?

Стол погрузился в полную зловещую тишину, как будто выключили свет, заглушив шестерых людей настолько, что можно было услышать, как падает булавка. Точнее, заглушив всех, кроме Клэр, которая продолжала говорить, несмотря на эту тишину, пока не поняла, что все глазели на нее и изо всех сил пытались закричать «Заткнись уже наконец».

И тут Клэр поняла, почему. Ее собственные глаза расширились примерно до размеров обеденных тарелок. Она прикрыла рот рукой.

А потом четыре пары глаз соскользнули с Клэр и перешли на Сороку. Она молча собирала вещи со странным выражением лица, потому что, естественно, из всех собравшихся сегодня была единственной, кто в худшую ночь своей жизни сосала член Брэндона Фиппа.

– И правда созвучно, да? – спросил Здешний, когда Маргарет неуклюже встала и вышла из‐за обеденного стола, направляясь к дверям столовой со всей целеустремленностью, на которую способен человек, сгорающий от стыда.

Здешний добавил: «Как, мы уже уходим?»

И пошел за ней в коридор.

* * *

Сорока не подходила к шкафчику в середине дня уже шесть месяцев и три недели, но сейчас ей почему-то было спокойно. Шел обед, и Эллисон ела в столовой со всеми остальными десятиклассниками.

Она старалась не думать о том, как легко Клэр шутила о том, чтобы отсосать Брэндону Фиппу (что при других обстоятельствах было бы совершенно не обидно). Сорока думала об этом так долго, что возле стенки горла появился странный привкус. Что‐то горячее и липкое скользнуло по подбородку. Она не могла вздохнуть.

Слезы жгли глаза. Руки Брэндона Фиппа путались в ее волосах.

Она бросила книги в шкафчик намеренно громко, чтобы отвлечься от мыслей, дико мелькавших у нее в голове. Маргарет чувствовала, что Здешний где-то рядом, но не показывался, а прятался в стороне. Может быть, он боялся того, что чувствовала сейчас Сорока – ярости, которая текла по венам и распаляла кожу.

Хорошо. Пускай боится. Пусть все боятся того, что Сорока может с ними сделать.

Она засунула учебник за учебником в шкафчик и захлопнула его с приятным грохотом, который эхом разнесся по коридорам и отозвался в ее черепе.

Сорока осталась с рюкзаком, где лежал желтый блокнот – тот самый, что, вполне возможно, был частью ее самой, так тесно она была с ним связана. И ручка, которую она создала. И телефон, забытый и отключенный.

Сорока собиралась уйти.

Маргарет не нужна была эта школа; не нужен был этот город, не нужен был этот мир, ведь она могла вернуться в свой собственный.

Поэтому она развернулась, готовясь вырваться из этого ужасного места, спастись от невыносимого воздуха…

Но кто-то преградил ей путь. Два человека.

Первой была Миссис Хендерсон – школьный психолог с радаром на расстройства пищевого поведения. Второй – заместитель директора школы Далекого, женщина по имени Аманда Вуд, с лицом столь же суровым, как и ее имя. Ее рот сжался в такую прямую линию, что по нему можно было проверить ровность линейки.

– Мисс Льюис, – сказала она, и Сорока про себя отметила, что когда взрослый называет тебя по фамилии, хорошего ждать не приходится. За этим никогда не следовало чего-нибудь приятного, чего-то легкого, например: «Я просто хотела сказать, что у вас сегодня красивая футболка. Где вы ее купили?»

Как бы в подтверждение этой мысли Аманда Вуд добавила:

– Пожалуйста, следуйте за мной. Мы бы хотели немного с вами поболтать.

У Сороки было два варианта.

Конечно, первый– пойти с ними. Он казался очевидным.

Второй вариант был чуточку коварнее. Вкратце – развернуться и сбежать.

– Ой, снова ты все драматизируешь. Поболтай с этими милыми дамами, ты от этого не умрешь. Да и вот-вот прозвенит звонок. Ты же не хочешь устраивать сцену, правда? Никогда не знаешь, кто может подойти к шкафчику…

Этого было достаточно, чтобы сделать выбор.

Сорока изобразила на лице улыбку, которая, как она надеялась, говорила между строк: «У меня все хорошо, и я – счастливая ученица, которая ладит со сверстниками». Она кивнула, сказала «конечно» и последовала за двумя женщинами по коридору.

Маргарет уже бывала в кабинете школьного психолога в прошлом году, так что знала, куда они направляются. Миссис Хендерсон взяла за правило встречаться с новичками индивидуально, проводить получасовые занятия, чтобы представиться и раздать брошюры о здоровом питании. С тех пор она сделала небольшой ремонт: в одном углу комнаты стояло новое растение, а большую часть стены занимала картина. На ней было море в спокойный солнечный день, а по морю, вдалеке, плавал единственный парусник – так далеко, что нельзя было сказать, есть ли на нем кто-нибудь. Вода на картине в самом деле казалась мокрой, как будто можно упасть в нее и очутиться в другом мире. Сорока подумала, что читала о чем-то подобном. Раньше бы она и не поверила, что такое возможно. Но теперь поняла, что так действительно бывает.

– Тебе нравится? – спросила миссис Хендерсон, ошибочно приняв молчание Маргарет за восхищение. – Ее нарисовала моя дочь.

Была ли она частью терапии, размышляла Сорока, частью лечения от анорексии? Это она сказала ей нарисовать море, чтобы оно смотрелось как настоящее?

– Ради бога, просто скажи «да».

– Да. Очень нравится, – сказала Сорока.

Миссис Хендерсон, гордая родительница, кивнула, как будто что-то доказала. Потом она указала на один из трех стульев, стоявших кривым треугольником перед ее столом, и сказала:

– Прошу, присядь.

Сорока села.

Обе женщины последовали ее примеру.

На мгновение все уставились друг на друга, но, если они хотят, чтобы Сорока заговорила первой, им придется ждать очень долго, потому что девочка могла молчать годами, питаясь только макаронами с сыром и иногда водкой с лимонадом.

– Это будет непростая дискуссия, Маргарет, – сказала Аманда Вуд. А, так она знает имя мисс Льюис. Сорока не сразу поняла, какое обращение подобрать – мисс Вуд или миссис Вуд, поэтому решила обращаться к заместителю директора, используя полное имя, потому что так поступали и другие старшеклассники.

И, естественно, разговор будет непростой.

Ни один разговор в присутствии школьного психолога и заместителя директора никогда не был простым.

– С нами связалось несколько ваших учителей, – сказала миссис Хендерсон. Ее голос был именно таким, каким должен быть голос школьного психолога: мягким, мелодичным и таким, словно она в любой момент была готова разрыдаться.

– А? – спросила Сорока.

В таких ситуациях лучше говорить меньше.

– Маргарет, похоже, что ты совсем не сдаешь домашние задания, – сказала Аманда Вуд. – И почти не участвуешь в жизни класса. На прошлой неделе тебя не было, на этой неделе ты пропустила занятия три раза, сегодня утром опоздала, а до конца года осталась всего неделя. К прогулам мы относимся очень серьезно, Маргарет.

– Это ведь считается прогулом, только если у меня не было веской причины, да? – спросила Сорока.

– А у тебя есть веская причина, Маргарет? Потому что, если она есть, нам бы уже сообщили об этом в офис, – сказала Аманда Вуд.

– Моя мать лежала в больнице, – сказала девочка.

– Это было на прошлой неделе, верно? Мистер Джеймс нам об этом говорил, да. С ней что-то случилось?

– У меня была мигрень, – сказала Сорока.

С каждым словом ее голос становился все мягче и мягче, и она себя за это ненавидела.

– Понятно, – сказала Аманда Вуд.

– Маргарет, мы хотим тебе помочь. Мы просто пытаемся докопаться до сути, – сказала миссис Хендерсон. Она явно играла роль хорошего полицейского в этой маленькой пьесе, в которой они участвовали.

– Я только лишь пропустила несколько дней в школе. Я могу сказать маме, чтобы она написала записку, если нужно, – сказала Сорока.

– Если бы речь шла только о нескольких пропущенных днях, нас бы здесь не было, – ответила Аманда Вуд. – Мы понимаем, что жизнь иногда встает на пути школы, и все понимаем.

– Так в чем же дело?

– На данный момент учителя алгебры и физики доложили мне, что в этом году ты провалишь их предметы. Учительница истории, мисс Пил, вынесет вердикт в зависимости от финального проекта. И мистер Джеймс сказал нам, что у тебя задание до завтрашнего дня, которое определит, сдашь ли ты его предмет. Позволь объяснить тебе, Маргарет: если ты провалишь историю или английский, то не сможешь закончить десятый класс. Тебе придется пересдавать предметы летом, и окончание школы в этом году будет под вопросом.

Миссис Хендерсон заерзала на стуле:

– Маргарет, ты успеваешь выполнить эти два задания? Мисс Пил говорила, что финальный проект выполняется в паре. Ты уже выбрала себе пару?

– Да, работа будет готова.

– А английский? – настаивала она. – Как насчет задания на завтра?