Текст книги "Не упусти"

Автор книги: Катрина Лено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

– Где он?

Сороке пришлось сдержать смех, скомкать его и отбросить прочь:

– Думаешь, Брэндон прячется в шкафу?

Эллисон не ответила, но встала на четвереньки и заглянула под кровать.

На этот раз Сорока не удержалась и расхохоталась так громко, что комната раскололась надвое:

– Думаешь, Брэндон под кроватью? Да ладно, Элли, это ведь не мыльная опера.

– Элизабет с Бриттани видели, как вы вместе шли позади дома. Я знаю, что он где-то здесь.

– Может, за занавесками? Можно включить свет, так искать проще.

Эллисон и впрямь включила свет и действительно заглянула за шторы, а потом засомневалась, потому что хоть спальня Брэндона была больше, чем у среднего старшеклассника, мест, где он мог бы спрятаться, здесь не так много. Стоя у одного из окон, она сложила руки рупором, приставила их к стеклу и выглянула в ночь.

– Ты думаешь, Брэндон выпрыгнул из окна второго этажа? Господи, Эллисон, если его первый раз особо не заботило, что его могут застукать, почему ты думаешь, что на этот раз будет по-другому?

– На этот раз? Так ты признаешь, что он был здесь? – спросила Эллисон, обернувшись так быстро, что волосы веером разлетелись вокруг головы.

– Он был здесь. Ему пришлось уйти. Он передавал тебе привет.

– Что ты несешь? Что ты тут вообще делаешь?

– Здесь – в смысле в спальне у Брэндона? Или здесь, на вечеринке?

– И то, и другое.

– Ну это же вечеринка. Ты же знаешь, как я их люблю.

– Клянусь богом, Сорока… – Эллисон начала ходить мелкими кругами по ковру Брэндона. – Может, ты просто скажешь мне, где он?

– Будет трудно объяснить. Но я могу тебе показать.

– Показать? Для тебя это какая-то гребаная игра? Я однажды уже разрушила твою жизнь, Сорока, мне для этого и стараться не пришлось. Представь, что я могу сделать, если действительно захочу.

– От страха трясусь, честно, – сухо сказала Маргарет – Так ты хочешь, чтобы я отвела тебя к нему или нет?

– Да. Я хочу увидеть Брэндона.

– Тогда ладно. Иди за мной.

Скорее хватай

Эллисон не упала на колени, когда вошла через дверь в яркий день Близи, потому что она не позволяла себе проявлять слабость. Эллисон не тошнило, она не держалась за живот и никак не реагировала, только сцепила руки перед пупком. Сорока уловила едва участившееся дыхание, но кроме этого бывшая лучшая подруга вела себя так, словно это было совершенно нормально – пройти в дверь спальни и оказаться в совершенно новом мире.

– Что это за место? – спросила Эллисон.

– Тебе нравится? Я сама его создала. Оно называется Близь.

Сорока наблюдала, как подруга это приняла. Ее глаза метнулись над крошечным городком у подножия холма и водами, которые стали за такое короткое время еще ближе и теперь уже подбирались к основанию белого деревянного забора, окружавшего фотографически точную копию Дали.

Наконец взгляд Эллисон остановился на маленьком клочке травы в пяти-шести футах от них.

Клочок травы, на котором было что-то очень похожее на…

– Это…

Но Эллисон не смогла закончить фразу. В золотистом солнечном свете Близи сияло пятно крови Брэндона Фиппа, словно сотканное из тысячи огоньков. Пятно было таким ярким, что у Сороки защипало в глазах, но она заставила себя на него посмотреть, потому что нашла в этом что-то успокаивающее – физическое доказательство того, что Брэндон Фипп был здесь, живой, а теперь – погляди! Кровь! – он неоспоримо умер.

– Что ты с ним сделала? – спросила Эллисон тихим, но ровным голосом.

– Я его не трогала, – ответила Сорока и с радостью подумала, что это действительно так.

– Где мы?

– В Близи. Я же тебе сказала.

– Не бывает такого города – Близь.

– Просто это ты там не была.

– Ты сказала, что сотворила его. Что ты имела в виду?

– Именно то, что сказала. Это не фокус.

– Ты создала… город?

– Мир, – поправила Сорока.

Эллисон кивнула.

– Близь, – повторила она, и из ее уст это слово прозвучало куда значительнее, чем было на самом деле. Как проклятие. Как воспоминание.

– Где Брэндон?

– Ему нездоровится.

– Так, может прекратишь это дерьмо, Сорока? Может хоть раз в жизни попытаешься вести себя нормально? Ты можешь мне просто ответить? Я знаю, что ты его ранила или…

Она замялась, не в силах заставить себя высказать другой вариант – что Сорока не ранила Брэндона, а убила.

– Ладно, – фыркнула Маргарет, недовольная тем, что Эллисон попала в мир, созданный Сорокой, и повела себя равнодушно, непочтительно, без благоговения, словно от нее просили слишком много, ине испугалась.

– Он умер. Я его убила. Теперь ты довольна?

Эллисон не заплакала. Честно говоря, выражение ее лица почти не изменилось. Она просто кивнула, как бы в знак того, что поняла, а потом долго молчала, и с каждой секундой молчания Сорока становилась все злее и злее.

– Тебе нечего сказать?

– А что ты хочешь от меня услышать, Сорока? Я не буду умолять тебя его вернуть. Это так не работает.

– Может быть, здесь это так и работает, – возразила Маргарет.

В глазах Эллисон загорелись маленькие огоньки – крохотный проблеск надежды.

– Неужели? – спросила она.

– Нет, прости, – ответила Сорока, наслаждаясь тем, как опустились плечи Эллисон, как она закрыла лицо руками, как покраснели ее щеки и покрылись пятнами, когда она убрала руки.

– Ненавижу тебя, – сказала Эллисон, и слова вышли криком, хоть и были не громче шепота. – Я всегда тебя ненавидела. С той минуты, как встретила. Знаешь, в чем твоя проблема, Сорока? Ты была одержима мной. Поначалу было забавно с тобой дружить – ты исполняла практически все, что я просила. Это как иметь личную группу поддержки. Но довольно скоро это стало просто противно.

– Пытаешься задеть мои чувства?

– Как будто у тебя есть чувства, которые можно задеть, – парировала Эллисон. С минуту они просто смотрели друг на друга.

И тут – совершенно ни с того ни с сего – Сорока поняла, что Эллисон начала плакать.

– Черт, – сказала она, вытирая щеки дрожащими руками. – Ты убила его?

– Он заслужил то, что получил, – сказала Сорока.

– Потому что был моим, а не твоим? Потому что я бы тысячу раз предпочла его тебе? Потому что однажды он заставил тебя сосать его член на вечеринке?

Сорока так сильно прикусила нижнюю губу, что перед глазами поплыли белые точки.

– Что ты сказала? – спросила она.

– Думаешь, я обрадовалась, что мой парень сунул член тебе в рот, Сорока? Естественно, нет. Но неужели из-за этого надо было его убивать?

– Ты сказала…

– Да знаю я, что сказала. Я говорила, что не верю тебе, да? Говорила, что ты дерьмовая подруга, которая пыталась увести у меня парня, да? Не смеши меня, Сорока. Хотела бы я, чтобы ты была мне настолько интересна, чтобы до такого докатиться.

Маргарет слышала шум океана у себя в ушах, и на мгновение ей показалось, что вода подобралась так близко, что теперь волны эхом отдаются в ней самой, но нет. Это шумела ее собственная кровь, густая и горячая, пульсировавшая по венам.

– Ты знала, что он со мной сделал и…

– Ну хватит уже, Сорока. Если бы у меня был доллар за каждого парня, который совал член мне в рот, не спросив, я бы уже была офигеть как богата, и мне не нужны были деньги с лошадей Брэндона Фиппа. Так что да. Мне бы чертовски хотелось, чтобы ты не убивала моего парня, но не столько из‐за того, что я его сильно любила, а потому, что ты разрушила все мои планы на жизнь.

Эллисон перестала плакать, и ее лицо уже было не такое красное, но руки по-прежнему дрожали. Лишь теперь Сорока поняла, что они дрожали не от печали, а от гнева – того, который наполнял тело Эллисон с самого момента ее зачатия.

Надо же.

И подумать только, Сороке когда-то нравилась эта девушка.

Перед ней стояла бедная, злая девчонка в очень короткой юбке и лифчике, который едва не выталкивал грудь из футболки. Сердитая, потерянная девчонка, которая научила Сороку, как наносить блеск для губ и не слизывать его, как надевать презерватив на банан, как заплетать волосы, и как вести себя так, как будто тебе нет дела ни до чего на свете. Сорока думала, что эта последняя часть была трюком, очередной уловкой, которой Эллисон Леффертс цепляла парней, но это было совсем не так. Эллисон действительно не заботило ничто на свете.

Было приятно наконец-то это узнать.

Но не настолько приятно, чтобы взять и передумать, но все равно. Прелесть была в том, что Эллисон погибнет именно такой, какой была при жизни: бешеной безжалостной сукой.

Сорока наблюдала, как далекая фигура открыла ворота, которые защищали крохотный городок Близкий от посягательств моря. Ей пришлось пройти несколько футов по щиколотку воды, прежде чем начался склон, и она снова оказалась на холме, послушно тащась к Сороке и Эллисон.

– Если ты не против, я бы хотела попасть домой, – сказала Эллисон. Но это было больше похоже на требование. Она скрестила руки на груди, и краем глаза Сорока увидела, как фигура у подножия холма остановилась, не зная, что ей делать.

– Домой? – повторила Сорока. – К сожалению, я вынуждена тебе сообщить, что это недопустимо.

– Ты что, пытаешься мне угрожать? – Эллисон фыркнула. – Обхохочешься.

Она нетерпеливо огляделась.

– Нас сюда привела дверь, так что я предполагаю, что та же самая дверь выведет нас обратно.

– Я же сказала, что это недопустимо.

– Серьезно, Сорока, ты собираешься меня убить?

Начались гляделки.

МаргаретСорока моргнула первой.

Эллисон снова осмотрелась и остановила взгляд на чем-то, что было в стороне от Сороки. Маргарет тоже это увидела: тонкий контур двери, которую Сорока нарисовала в спальне Брэндона. Должно быть, она забыла закрыть ее за собой, потому что сквозь нее мерцая, как дрожавший от жары воздух, виднелись очертания спальни Брэндона Фиппа – не застеленная кровать, одежда, лежавшая кучей перед тумбочкой, комод, на который кто-то поставил фотографию в рамке, где он с Эллисон смеется, пока они вместе едят рожок с мороженым (может, это подарок от Эллисон?).

Сорока сделала шаг вперед, преграждая ей путь, но она стояла слишком далеко, чтобы дотянуться и закрыть дверь. Кроме того, Эллисон увидела сарай Близкого и его дверной проем, который приведет ее на задний двор Сороки. В тихую ночь Дали, наполненную стрекотом сверчков. В свет луны на неподвижных водах надземного бассейна. К плавучему кругу в форме лебедя, который теперь стал бесполезен из-за тысячи порезов от лезвия бритвы.

Фигура у подножия холма так и стояла неподвижно, и Сорока чувствовала, как что-то внутри нее тоже застряло, как шестеренка, которая перестала вращаться от грязи и долгих лет плохого ухода, потому что ее как следует не чистили, кормили макаронами с сыром над кухонной раковиной, пока мать рвало в ванной.

– Ты была моей лучшей подругой, – прошептала Сорока.

Эллисон закатила глаза:

– Серьезно? Назови хоть три вещи, которые бы нас объединяли, Сорока. Ты как пиявка. Или та зверюшка, которая сигает за друзьями со скалы…

– Лемминг, – прошептала Маргарет.

– Сначала Эрин… В смысле, боже мой, она же на шесть лет старше тебя, а ты ждала, что она останется твоей лучшей подругой, будет с тобой тусить и повсюду брать с собой. Потом была я, а теперь кто? Клэр Браун? Бен? – Эллисон снова закатила глаза и на этот раз рассмеялась от души. – Я вижу, как ты сидишь с ними на обеде. Совсем скатилась, Сорока. По крайней мере, теперь у тебя есть хороший шанс, что ты кому-то понравишься в ответ. Только жаль, что они неудачники.

– Я тебе не верю, – ответила Маргарет. – Я не верю тебе – мы были подругами много лет, Эллисон, и ты говоришь…

– Я говорю, что ты раздражала меня с самого начала, именно это я и хочу до тебя донести. Но и от тебя была польза. Ты всегда была рядом, когда мне было скучно, когда я хотела чем-нибудь заняться. Но потом ты очень быстро стала бесполезной, Сорока. Потом ты пошла и отсосала моему парню. Ясно, как это работает?

– Но я не…

– Не напивайся до потери сознания и не позволяй парням увести тебя к себе в спальню. Тут же все чертовски ясно, – сказала Эллисон.

– Это не так работает, – возразила Сорока, и ее голос стал немного громче, а фигура у подножия холма сделала еще один неуверенный шаг вверх. – Тут нет моей вины.

– Как скажешь. Вещай и дальше, чтобы тебя перестали клеймить шлюшкой. Мне это не интересно. И я иду домой.

Эллисон пошла так быстро, что застала Сороку врасплох, и прежде чем та поняла, что происходит, Эллисон сильно ее толкнула. Маргарет упала на колени на вершине холма, а яркое солнце припекало, пока она смотрела, как Эллисон решительно заходит в спальню Брэндона, ни разу не оглянувшись, как она захлопывает за собой дверь, закрывая склон холма, закрывая солнечный свет, закрывая Сороку, также как почти семь месяцев назад, когда она приняла сторону Брэндона Фиппа и больше ни словом не обмолвилась с Маргарет.

Сорока осталась стоять на коленях. Она позволила себе сесть и дала солнцу согреть лицо, дала звукам океана заглушить все остальное.

А потом она глубоко вздохнула и поднялась на ноги.

Что ты делаешь? Я думал, что на этом все и закончится.

Но Сорока никак не могла сосредоточиться. Она до сих пор слышала, как кровь стучит у нее в ушах. Кожа была горячей и липкой. Ее переполнял гнев, который гудел и пульсировал, который никак не хотел стихать, который нужно было выпустить.

И поэтому Маргарет решила дать ему выход.

Она позволила гневу овладеть собой.

Девочка достала ручку. И открыла еще одну дверь.

* * *

Сорока не была уверена, что это сработает, потому что никогда раньше не была в этой комнате, но как только она вошла внутрь, то поняла, что у нее получилось. Вот мини-холодильник в углу. И узкая двуспальная кровать. И письменный стол, и шкаф. Все обычное и одинаковое в своей простоте.

В углу стоял аккуратно свернутый коврик для йоги. На кровати лежали сложенные тренировочные штаны. На стене висел плакат с изображением женщины, стоявшей по щиколотку в океане. На нем каллиграфическим почерком было написано: «У тебя есть лишь ты сам! Погляди! Сделай! Стань!»

Рюкзак цвета хаки, прислоненный к тумбочке.

Стены из шлакоблоков, которые объединяли все комнаты общежитий в Америке.

Эрин не было дома.

Сорока заставила себя успокоиться. Она нашла в себе гнев, который тек по телу, и сосредоточилась на том, чтобы успокоить его, сфокусировать, направить на единственную цель.

Она осмотрела то место, в которое ушла из дома сестра.

Там не было даже фотографии кого-то из семьи Льюисов. Нет, здесь была Эрин и группа девушек в одежде для йоги. Здесь была Эрин с парнем, который, возможно, был ее бойфрендом. Они обнимались, и камера поймала их смех. Парень повернулся к Эрин, как будто только что поцеловал ее или только-только собрался это сделать. Здесь была Эрин в сложной асане, ее ноги были скрещены так, что даже смотреть больно, а одной рукой она касалась земли. Ее глаза закрыты, а лицо выглядело совершенно безмятежным, как будто это движение легкое, естественное, удобное.

Она подняла последнюю фотографию, осторожно открыла простую металлическую рамку и вытащила снимок, как археолог, выкапывающий что-то хрупкое и старое.

За первой последовали еще две фотографии Эрин, и на обеих она была изображена в одинаковых позах, с одинаковым выражением безмятежности на лице.

Сорока аккуратно разорвала их пополам.

Потом она переключила внимание на остальную часть комнаты. И начала методично все уничтожать.

В корзинке на холодильнике Маргарет нашла острый кухонный нож, которым разрезала простыни, одеяло и занавески Эрин – сделала длинные глубокие разрезы, когда добралась до подушек, от которых перья разлетелись по воздуху. Потом разбила остальные рамки и разорвала все фотографии на куски. Она испытала особое чувство удовлетворения, когда сорвала плакат со стены – что эта фигня вообще значит? «Погляди! Сделай! Стань!» Это было так похоже на Эрин – вкладывать столько энергии в мотивирующие надписи, которые на деле оказываются бессмысленными, если над ними задуматься.

С помощью ножа Сорока разрезала всю одежду Эрин на ленты, опустошила шкаф, убедившись, что ничего не осталось нетронутым. Чувственные бюстгальтеры. Дорогие штаны для йоги. Футболки с надписями типа «Дыши», «Будь», «Люби». Потом она сосредоточила внимание на столе, разрезала все бумаги, перевернула ящики и наконец молотком, который нашла в небольшом наборе инструментов под кроватью сестры, разбила ноутбук, вдребезги, на миллион кусочков пластика, металла и проволоки. Невосполнимый урон.

Сорока на минуту остановилась посреди комнаты, чтобы поискать Здешнего.

Вон он, в одном из верхних углов комнаты, где стена соединялась с потолком: крохотный паучок на крохотной паутинке, который наблюдал за ней.

Закончив, Маргарет подумала, не оставить ли записку.

Но решила воздать должное сестре.

Если Эрин всерьез задумается, то и так точно поймет, кто это сделал.

Поэтому Сорока просто нарисовала себе другую дверь и оставила беспорядок за спиной.

* * *

Следующий человек, которого она посетила, оказался дома. Сорока осознала это мгновенно, так чувствуешь покалывание на коже, когда кто-то за тобой наблюдает.

Она оказалась в гостиной небольшого домика. В центре комнаты, напротив телевизора, стоял синий двухместный диванчик, который казался слишком большим для такого жилья. Ей было видно кухню через проем в стене и ванную в конце короткого коридора, который заканчивался открытой дверью.

А вот и он, Габриэль Льюис, крепко спит.

Отец Сороки всегда рано ложился спать. Ей часто приходилось будить его на диване во время финальных титров фильма, который он потом совершенно не помнил. Он всегда просыпался раньше всех в доме, всегда готовил что‐нибудь к завтраку, потягивал кофе из зеленой кружки, на которой красными буквами было написано: «Папа № 1!» Это был подарок от Сороки и Эрин на какой-то День отца.

Почти смешно, насколько не права оказалась та кружка. Сороке даже пришлось прикрыть рот ладошкой, чтобы приглушить хохоток, который поднялся из живота.

Она задумалась, сумеет ли найти ему кружку с надписью: «Засранец № 1!» или «Мудак № 1!» Или «Разрушитель семей № 1!»

Любое из этих высказываний было бы более точным, чем то, которое они выбрали.

Что ж, ты пожила, получила урок и перестала покупать дешевые кружки из «Холлмарка» для тех, кто их не заслуживает.

Сорока пошла по коридору.

Она снова увидела под потолком Здешнего и снова в образе паука. Он все еще наблюдал за ней.

На мгновение Маргарет задумалась, спит ли тетя рядом с отцом. Что, если они прижимаются друг к другу в каком-то нежном сонном объятии.

Станет ей от этого легче или труднее?

Если бы они оказались вместе, разве бы это что-нибудь изменило? Разве бы это как-то загладило оскорбление от того, что Сорока вошла к ним посреди полового акта? Разве это уменьшило бы шрамы, которые она неизбежно перенесла, увидев отца и тетю голыми?

Если бы это была, как говорят, настоящая любовь? Изменило бы это что-нибудь?

Сорока так не думала, но почувствовала некоторое облегчение, когда открыла дверь спальни и увидела, что отец спит один, высунув ногу из‐под одеяла. Он тихо похрапывал, звук был похож на кошачье мурлыканье.

Она позволила себе секунду понаблюдать за ним, а потом включила свет.

Он мгновенно пошевелился, прикрыл глаза рукой, потом потер их и поднял голову, недоуменно моргая, привыкая к внезапному яркому свету:

– Сорока? Милая? Это ты?

Маргарет заставила себя улыбнуться:

– Папа, я хочу показать тебе кое-что очень крутое. Тебе понравится.

* * *

Она задумалась.

А что если привести в Близкий Энн-Мэри.

Можно, если Энн-Мэри дома.

Но дом оказался пуст, когда Сорока покончила с отцом, и теперь она чувствовала себя спокойнее, гнев в ее теле утихал с каждой минутой.

Она не смогла найти ничего, что привело бы ее к матери.

Маргарет даже прикоснулась рукой к своей щеке, чтобы проверить, не осталось ли боли на том месте, куда Энн-Мэри ее ударила.

Но и она исчезла.

Она подумала о том, чтобы оставить записку. Но что бы она ей написала?

Ты была дерьмовой мамой. Теперь я в лучшем месте.

Все, что она писала, слишком походило на обычную записку самоубийцы.

Но это не было самоубийством. Это было почти полной его противоположностью. Это совершенно новая жизнь.

Значит, Сорока не оставит записки.

Вместо этого она стояла в дверях спальни матери и пыталась вспомнить что‐нибудь приятное. Счастливые времена и трезвую Энн-Мэри.

И вспомнила: Эрин и Сороку. Сороке было около четырех, а Эрин – десять. Они смеялись и тогда еще дружили. Они прокрались в спальню родителей рождественским утром. Дома пахло сосновыми иголками и глинтвейном. Они заползли под одеяло. Их ноги и руки спутались с родительскими. Мягкость и тепло. Кто-то целовал Сороку в голову. Кто-то назвал ее милой. Девочка натянула на голову одеяло, и ей почудилось, что она под водой.

А потом наступила летняя ночь. Сороке – пять или шесть, Эрин – одиннадцать или двенадцать. Габриэль бросился в бассейн. Энн-Мэри загорала на платформе бассейна. Сорока держалась за лестницу, чтобы оставаться на дне. Эрин плавала под водой. Их глаза были открыты, они смотрели друг на друга через жжение хлорки и горящие легкие, которые молили о кислороде.

Дома не всегда было ужасно. Если она попробует, то точно это вспомнит.

Но и это счастье померкло. Так же, как и гнев. Его место заняла пустота.

Она отдавала предпочтение пустоте. С ней было по-домашнему уютно.

Она переоделась в купальник. Сорока любила купаться в лунном свете.

Ее кожа казалась серебристой, когда она держала руки под водой, и в этом свете легкая рябь делала ее похожей на морское существо, выросшее в глубине океана, который просто гость на суше.

Матрас-пицца врезался в стенку бассейна и поплыл к ней обратно, он мягко отскакивал от руки или ноги и продолжал свой цикл.

Сорока плавала на спине и смотрела в небо. Если сложить ладони по обе стороны лица, то не будет видно ничего, кроме кольца верхушек деревьев, окружавших их маленький участок на Пайн‐стрит, яркого шара почти полной луны, сияющих точек тысяч и тысяч звезд. На ночном небе было больше звезд, чем можно разглядеть. Во Вселенной было больше звезд, чем можно себе представить. Сорока это знала, и от этого ее переполняли чувства и радость, смирение и в то же время страх.

Она пробыла в Близком около часа.

Отец не закричал, когда мать из Близкого встала перед ним и раскрыла челюсть.

В его глазах было такое выражение… Как сказать. Как будто он знал, что заслужил это.

День выдался долгий.

Тело Сороки ныло от усилий, с которыми она переходила из одного мира в другой. Голова раскалывалась, даже когда она погружала ее в прохладную воду, даже когда закрывала глаза и сжимала большим и указательным пальцами то место на руке, которое Эрин когда-то назвала точкой давления.

От отца было не так много крови. Всего один аккуратный глоток – и все кончено.

Она осталась посмотреть, как ее мать из Близкого медленно спускается с холма.

– Когда ты вернешься, чтобы остаться? – спросила она, и Сорока улыбнулась, сказав:

– Скоро. Думаю, я уже со всем закончила.

Но в этом мире, в Дали, ее любимым занятием было оставаться в бассейне до тех пор, пока пальцы не сморщатся, пока в ушах не заплещется вода, пока глаза не покраснеют от хлорки. Она решила позволить себе провести еще одну ночь в чистой воде.

В запахе хлорки. Он ее успокаивал.

Как и маленькое красное пятнышко на ярко-зеленой траве, как и звук от одеяла Эрин, когда Сорока разрезала его кухонным ножом, как и выражение на лице отца.

Как и одиночество. Так же, как и звездное небо над ней, мерцавшее и сверкавшее, как будто оно было заполнено алмазами, а не шарами светящегося газа. Как и ощущение невесомости, погруженности в воду, плавучести, достаточной для того, чтобы плыть.

Все?

Сорока даже не заметила Здешнего, но вот он здесь, отдыхает на матрасе-пицце, маленькое существо, похожее на кошку, с когтями, которые опускались так низко, что касались поверхности воды.

– Приятно видеть в тебе не только насекомое.

Хорошо быть тихим. Можно сидеть, наблюдать и ни о чем не беспокоиться.

– Почему бы тебе не продолжить просто сидеть и наблюдать?

Я больше не в настроении слушать лекции.

Ты до сих пор не прислушивалась ни к одному моему совету. С чего ты взяла, что я пришел попробовать еще раз?

– Тогда зачем ты здесь?

Я всегда здесь, независимо от того, осознаешь ты мое присутствие или нет.

– Ну и ладно. Только не приставай ко мне. Мне нравилось быть одной.

Мы никогда не бываем по-настоящему одни. С нами всегда рядом мы сами.

Сорока фыркнула:

– Вот поэтому я тебя терпеть не могу. Никто так не говорит.

Ха, но ты так говоришь, – сказал он, а потом замолчал, и когда Сорока снова посмотрела на него, превратился во что-то вроде ребенка, поднявшего лицо к небу и смотревшего на звезды.

И поскольку ничто хорошее или мирное не длится вечно, Сорока начала различать голоса.

Два из них были со знакомыми тембрами, они поднимались и опускались, скользя вокруг дома, так что Маргарет узнала, кто это, прежде чем их увидела, прежде чем они вышли на залитый лунным светом задний двор и остановились, увидев ее. Один из них расхохотался.

– Погляди! Я же говорила, что с ней все в порядке, – сказала Клэр и, прежде чем Бен успел ответить, сняла платье и поднялась по лестнице на платформу, а потом прыгнула в бассейн с таким всплеском, что даже Бен, стоявший в трех или четырех футах от нее, промок.

– Клэр, какого черта? – сказал он, вытирая руки о шорты.

– Залезай, ворчун! Вода теплая! – отозвалась Клэр.

Она была пьяна. Сорока почувствовала запах, исходящий от нее волнами, еще до того, как Клэр приплыла к ней и обвила руками ее шею, словно не видела ее несколько недель.

– Почему ты ушла-а-а? – заскулила Клэр. Сорока изо всех сил старалась вырваться из ее мертвой хватки, не показавшись при этом грубой.

– Вечеринка была скучная, – сказала Маргарет. – Прости.

– Согласен, – поддакнул Бен. Он добрался до края бассейна, перегнулся через край и опустил руки в воду.

Сорока приблизилась к нему на шаг или два. Она понизила голос до шепота:

– Прости за кино. Мне просто надо было оттуда убраться.

Он пожал плечами:

– Не волнуйся, Мэгс. Я понимаю.

– Как-нибудь в другой раз, – сказала она, и он стал чуточку веселее.

– Сорока, твоя мама дома? – спросила Клэр. – Мне надо в туалет. Может мне просто пописать на улице?

– Ее нет, – ответила Сорока. – Можешь зайти. Дверь не заперта.

– О, хорошо. Когда я пытаюсь сходить в туалет на улице, то постоянно мочусь на себя.

– Это правда, – сказал Бен, когда Клэр выбралась из бассейна и, спотыкаясь, направилась к дому. – Я сам видел.

– Заткнись! – крикнула Клэр и с грохотом захлопнула за собою дверь.

Настал миг неловкости, когда Сорока и Бен внезапно остались одни.

– Так как прошла остальная часть вечеринки? – спросила Сорока.

– Ты ничего не упустила. Эллисон Леффертс все свернула минут через пятнадцать после того, как мы туда пришли.

– Неужели? – спросила Сорока. Она попыталась изобразить на лице удивление.

– Прости. Я знаю, она не твой любимчик.

– Вот уж точно нет, не волнуйся, от звука ее имени мне не хочется никого спонтанно обрызгать.

– Ха! Ладно, и то хорошо. Но да. Было очень странно. Она была… совершенно невменяемая. Вот просто бегала, выключала везде свет, отрубила стереосистему. Когда друзья Брэндона попытались с ней поговорить, она просто вышла из себя. Взбесилась. В смысле наехала на всех, разоралась… Взяла чей-то телефон и позвонила в полицию. После этого народ начал расходиться. Ну сама знаешь, чтобы добраться от дома Брэндона до улицы, нужна неделя. Но клянусь, я слышал, как она сказала по телефону, что…

– Что? – спросила Сорока через несколько секунд, потому что Бен так и не договорил фразу.

– Да ничего особенного. Было громко и как-то суматошно, так что я, наверное, ослышался… Могу поклясться, что слышал, как она сказала, что он мертв. Что Брэндон мертв. Вот что она сказала в трубку полицейским. Что он мертв.

– Гм, – протянула Сорока, а потом поняла, что это и близко не та реакция, которая тут нужна, и добавила:

– Убили. Надо же. Это ведь ужасно.

– Не убили – мертв. Она просто сказала, что умер. – Бен помолчал. – Но, честно говоря, Эллисон явно под чем-то была. Ей что-то мерещилось, она отмахивалась от чего-то невидимого. Вряд ли Брэндон действительно умер. Думаю, она просто наглоталась плохой кислоты, которая была на вечеринке, сама понимаешь. Я видел, как одиннадцатиклассница Николь Лэмб стояла в туалете и разговаривала с раковиной. Мне пришлось писать при ней, потому что она ни в какую не хотела уходить, пока они не договорят.

– Ты серьезно?

– Я принес ей воды, а в остальном Николь выглядела нормально.

– Ну, надеюсь, что с Брэндоном все в порядке, – сказала Сорока чуточку безучастно.

– Я тоже.

– Но не стану врать, мне бы хотелось посмотреть, как Эллисон сходит с ума.

– Честно говоря, было даже забавно, – признался Бен улыбаясь.

– Ты рассказываешь ей об Эллисон? – спросила Клэр, неожиданно появившись рядом с платформой для купания и протянув руку к пакету с чипсами:

– Можно?

– Конечно, – ответила Сорока.

– Это была дичь. – Клэр опустилась в воду, стараясь не намочить чипсы. – Она съехала с катушек. Как я рада, что не принимаю наркотики. Как там в знаменитой рекламе? «Это твой мозг под наркотиками»? Ну и вот, я посмотрела на мозг Эллисон под наркотиками, и это страшно, очень страшно.

Сорока улыбнулась. Ей бы очень хотелось на это поглядеть, увидеть Эллисон, растерянную, дрожащую, которая не переставая твердит, что Брэндон мертв. Если кто-то и сумел выйти первый раз из Близкого и сохранить воспоминания об этом месте, то это была Эллисон. Сороке почти пришлось отдать ей должное.

– Ты права, Мэгс, – сказала Клэр с полным ртом чипсов. – Вот это – жизнь, прямо здесь. Не помню, когда в последний раз была в бассейне.

Маргарет рассмеялась:

– Ты же была у меня в бассейне на прошлой неделе! Помнишь?

– А, точно, – сказала Клэр, но немного смутилась, как будто воспоминания были нечеткими, и вместо того, чтобы сказать что-нибудь еще, она сунула еще одну горсть чипсов в рот и медленно жевала, пока Бен продолжал рассказывать о вечеринке, о встрече с парнем Люка до того, как Эллисон все испортила.

Но Сорока его не слушала. Она изучала Клэр.

Может, это из-за того, что она была пьяна, но глаза Клэр блуждали по заднему двору, как будто она пыталась что-то вспомнить.

Наконец ее взгляд остановился на садовом сарае. Она долго на него смотрела.

А Бен все говорил. Он считал, что Люк и его парень – милая пара.

А Клэр все смотрела на садовый сарай.

Сорока продолжала смотреть на Клэр.

Ни одна из девушек не моргала целую минуту, а потом моргнула Клэр, медленно, мечтательно, как будто выходя из дремы. Она покачала головой, обернулась и встретилась взглядом с Сорокой. У Клэр было такое выражение лица, как будто что-то вертелось на языке, но она не могла сказать точно.