Текст книги "Не упусти"

Автор книги: Катрина Лено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

За ворота. Из Близкого. На холм.

– Клэр! – закричала Маргарет и побежала за ней, задержавшись лишь на секунду, чтобы убедиться, что ворота закрыты. – Клэр, подожди!

Клэр иногда умела припустить – Сороке пришлось бежать, чтобы ее догнать. К тому времени, когда она это сделала, обе запыхались, а лицо Клэр было сухим, красным и решительным.

– Это место ненастоящее, – сказала она. – Ты что-то подложила мне в пиццу.

– Я что-то подложила тебе… Что? Клэр, нам же еще не привезли пиццу.

– Ты накачала меня наркотиками. Ты больная, ты это знаешь? Все, что о тебе болтают, – правда, – сказала Клэр. – Даже про твоего отца. Эллисон всем рассказала. Он трахал твою тетю, а ты вошла к ним. Ты настолько ненормальная, что тебе это, видимо, понравилось.

Из ее рта лился яд. Она плевалась едкими словами в Сороку, одно за другим. Клэр отдернула руку, когда Маргарет попыталась схватить ее, и побежала на холм. Сорока изо всех сил пыталась догнать ее, но расстояние между ними становилось все больше и больше. Клэр оказывалась выше и выше, а Сорока отставала все сильнее и сильнее. Когда Мэгс наконец добралась до сарая, Клэр уже прошла через него.

Сорока снова повернулась поглядеть на городок. Ее городок.

Ее Близкий.

Он по-прежнему был там. Маргарет знала, что он останется там и будет ждать, пока не понадобится ей снова. Сорока знала, почему-то знала, что на этот раз его запомнит. И знала, что будет возвращаться, снова и снова, и, может быть… может быть, однажды оттуда не уйдет.

Маргарет глубоко вздохнула и шагнула в сарай. С каждым шагом он все больше проявлялся, пока наконец не появился полностью, а травянистый зеленый холм не пропал. Сорока положила руку на дверь и прошла в свой темный задний двор, на котором стрекотали сверчки.

Клэр стояла перед сараем в купальнике и ела кусок пиццы.

– Долго ты, – сказала она. – Достала?

– Что достала? – спросила Сорока. У нее кружилась голова, было трудно удержать воспоминания, которые изо всех сил пытались ускользнуть.

– Хлорку, что же еще? – сказала Клэр, закатила глаза, засмеялась и снова откусила пиццу. – Ты говорила, что хочешь достать хлорку для бассейна, помнишь?

– Точно, – сказала Сорока, улыбаясь, потому что… у нее получилось. Она запомнила Близкий, а Клэр – нет. И все было хорошо. – По-моему, она все-таки в гараже. Только сейчас это поняла.

– Ну так поторопись! И поешь пиццу. Я хочу поплавать.

Сорока вспомнила, что говорила ей Клэр, пока они бежали на холм.

Ужасные вещи.

Эллисон всем разболтала, что сделал отец Сороки.

Ты больная, ты это знаешь?

Но там была не нынешняя Клэр.

Нынешняя Клэр ела пиццу так быстро, что роняла кусочки сыра на купальник, визжа и смеясь, когда они обжигали кожу, снимая их и стряхивая на траву. Нынешняя Клэр уже не вспомнит, что говорила Сороке, потому что Сорока больше никогда не подпустит ее к Близкому. Теперь она поняла, что это место предназначалось для нее. Для нее и больше ни для кого.

Сердце Маргарет пело, и ноги едва касались травы, когда она зашла в дом за едой.

Пять – к серебру

На следующее утро Клэр проснулась рано и позвонила матери, чтобы та ее забрала.

– Мы собираемся пройтись по аутлетам, – объяснила она, проводя расческой Сороки по волосам, – иначе я бы ушла попозже. Спасибо за пиццу.

– Спасибо, что пришла. Ты очень выручила меня с отцом, – сказала Сорока.

– Обращайся. Ложись спать! Потом напишешь.

Сорока выпустила Клэр на улицу и заперла за ней дверь, потом вернулась в спальню, взяла желтый блокнот и села с ним на кровать, скрестив ноги.

Все, что Клэр ей высказала, эхом отдавалось где‐то в глубине сознания.

Сорока открыла блокнот, достала ручку, которую засунула под спиральный край, и написала на чистой странице:

Там никто не будет на меня злиться. Там меня будет ждать тот, кто знает меня так же, как я сама, тот, кто желает мне только счастья и никогда не предаст.

Она сунула блокнот под подушку, откинулась на спину и закрыла глаза.

Клэр сказала это не всерьез. Сорока знала, она действительно в это верила – Клэр просто была напугана, сбита с толку. Но в тот момент, на холме, Клэр была так похожа на нее – на Эллисон. Такое же лицо, искаженное гневом. То, как она подбирала слова, чтобы ранить сильнее…

Сорока старалась не думать об этом, чтобы разум был пуст, как лист бумаги. Она по-прежнему чувствовала себя измученной и через несколько минут снова уснула, проведя почти все воскресенье в постели с плотно задернутыми занавесками и закрытой дверью. Наконец, ближе к вечеру, она встала, переоделась в купальник и вышла на задний двор.

На улице было душно. Сорока чувствовала усталость и апатию, которые приходят от долгого лежания в постели без сна в ожидании ночи.

Она сразу же опустилась в бассейн, нырнув в прохладную воду и держась за лестницу, чтобы оставаться на самом дне.

Когда они были помладше, Сорока и Эрин заходили в бассейн после обеда, когда дневная жара уже окутала задний двор, а солнце стояло так низко, что отбрасывало длинные тени на воду. Они держались подальше от темных частей бассейна, иррационально боясь того, что не видно, невидимых рук, которые могут их поймать, утянуть под воду и утопить. Они плавали в бассейне до тех пор, пока пальцы не сморщивались, глаза не краснели от хлорки, а в голову не затекало столько воды, что матери приходилось смачивать ватные шарики в спирте и вставлять их в уши, чтобы убрать воду. Они стояли, дрожа на кромке бассейна, под одним полотенцем, их волосы спутались, и весь мир сжался до них двоих, до этого бассейна.

Тогда казалось, что летние ночи длились вечно, но на самом деле Сорока знала, что Эрин быстро повзрослеет и перестанет играть с младшей сестрой. Вскоре она стала приводить друзей. Потом Сороку перестали приглашать в бассейн. Но Маргарет не могла винить сестру, которая была взрослой в свои двенадцать‐тринадцать лет. Волосы Эрин были коротко подстрижены и доходили до подбородка, ноги казались такими длинными, что были едва не на уровне глаз Сороки, а смех – таким заразительным, что случайные прохожие останавливались посмотреть. Ее сестра была волшебной.

Ты утонешь, если останешься внизу.

Сорока открыла глаза под водой. Легкие горели; она так и сидела на дне бассейна. Отпустила лестницу и начала подниматься. Вынырнув, она сделала вдох, от которого стало больно.

– Кто это сказал? – спросила Сорока и резко повернулась в воде, ожидая снова увидеть отца, который пришел без приглашения и глядел на нее сверху вниз.

Но на заднем дворе никого не было.

Она снова повернулась, но в бассейне тоже никого не оказалось. Сорока вылезла на платформу, чтобы оглядеться по сторонам, и все равно ничего не увидела.

Совершенно ничего не изменилось. Вот только… на плавательном матрасе лежало сложенное полотенце.

Сорока не приносила с собой полотенца, она его забыла. Опустившись на колени, Маргарет подняла его и развернула, широко раскинув руки.

Это было старое пляжное полотенце сестры. То самое, которое упало с нее в Близи. То, о котором она забыла, потому что не помнила свой первый визит до прошлого вечера с Клэр. На нем были вышиты инициалы: ЭРЛ.

Сорока обернулась в последний раз, медленнее. Свет в сарае не горел.

Задний двор был пуст.

Тот голос говорил ей на ухо, точно как…

Но вокруг, конечно, никого не было. Если бы на заднем дворе кто-то действительно был, она бы не услышала его под водой.

Сорока опустила руки и задумалась над появлением полотенца – как оно сюда попало? Может, она вообще не роняла его в Близком? Может быть, оно уже лежало на платформе бассейна, аккуратно сложенное, и ждало ее. Неужели она сходит с ума?

– Возьми себя в руки, – шепнула она себе под нос.

Сорока посмотрела на сарай. Свет не горел. В позднем послеполуденном солнце это казалось вполне нормальным. Но она знала секрет; снова могла открыть дверь, могла зайти.

Но не сейчас. Нет, откладывать больше нельзя, потому что телефон трезвонил с восьми утра каждые двадцать-тридцать минут, и она знала, что это была ее мать. Маргарет это знала, даже не глядя на определитель номера. Поэтому Сорока завернулась в полотенце, вошла в дом, приняла душ, заплела волосы в косу и поехала на велосипеде в больницу.

Энн-Мэри сидела на кровати и ела бесцветный кусок какой-то еды, мясного рулета или лазаньи. Сорока стояла в дверях, стараясь быть бесшумной, чтобы ее не заметили. С минуту ей это удавалось, но потом произошло неизбежное.

– Сорока? Это ты? – спросила мать. К ней вернулся прежний цвет лица, кожа уже не была такой серовато‐синей, как в последний раз. Пальцы дрожали, пока она опускала вилку на поднос и брала салфетку, чтобы промокнуть уголки рта.

– Милая?

Когда последний раз мать называла ее милой? Когда хоть кто-нибудь последний раз называл ее милой? Сестра, пока не выросла, не пошла на йогу и не перестала есть сахар, иногда звала Сороку малышкой, потому что та была на много лет младше, потому что, когда та примеряла платья сестры, они волочились по полу и болтались в рукавах.

Малышка. Милая. Сорока.

Сколько имен может быть у одной девушки?

– Прости, что не пришла вчера, – сказала Маргарет, заходя в палату и давая плотному тошнотворному сиянию верхних ламп омыть ее светом.

– Ни за что не извиняйся, – ответила Энн-Мэри. – Ты уж точно не должна извиняться за то, что не пришла в это ужасное место.

– Все не так уж плохо. Гляди.

Сорока указала на поднос матери, где вместо желе на десерт лежала нераспечатанная упаковка рисового пудинга.

– Я подала официальную жалобу, – сказала Энн-Мэри и попыталась улыбнуться, но улыбка быстро превратилась в гримасу, а потом – в мучительные всхлипы, от которых содрогалось ее худое тельце.

Сорока решила быть послушной дочкой, делать то, что положено (на случай, если кто-нибудь будет следить), поэтому бросилась к плачущей матери и обняла ее, поглаживая по волосам и нашептывая слова, которые, как она надеялась, ее успокоят.

В конце концов плакать Энн-Мэри перестала, но еще цеплялась за Сороку мертвой хваткой, как будто знала, что та уже тогда боролась со своим телом, которое кричало ей бежать, убираться оттуда, ползти в Близкий и никогда больше не возвращаться. Но можно ли? Может ли она уйти в другой мир и исчезнуть навсегда?

Сорока осторожно высвободилась из объятий матери и посмотрела на нее. Лицо Энн-Мэри покраснело и покрылось пятнами, а из уголков глаз еще текли упрямые слезы.

Маргарет почти сочувствовала ей. Потом перестала, но затем снова попыталась, потому что это ее мать и Сорока должна была помочь ей стать радостнее, почувствовать себя хорошо и спокойнее. Однако она лишь хотела, чтобы мать перестала всхлипывать. Чего Энн-Мэри, похоже, не собиралась делать в обозримом будущем.

– Вот, доедай свой обед, – сказала Маргарет и услужливо наколола вилкой какую-то подрагивавшую гадость на тарелке матери. – Тебе нужно набраться сил.

Эту фразу она слышала в фильмах и сериалах: «Вам нужно набраться сил». Ей казалось, что это хороший совет, учитывая все обстоятельства.

Энн-Мэри открыла рот, и Сорока сунула в него еду, думая о смене ролей, о том, как воспитатель становится воспитанником, о том, как мать становится все старше и старше, пока не вернется в подгузники или не умрет от пьянства, прежде чем ей представится возможность состариться.

Они вместе опустошили тарелку с едой, затем Сорока отодвинула поднос от кровати, а Энн-Мэри посмотрела на нее так, будто снова собиралась заплакать. Она протянула руку к букету цветов, который Маргарет купила на ее же деньги. Кто-то поставил его в вазу. Энн-Мэри зажала лепесток большим и указательным пальцами и дважды громко икнула.

– Прости меня за все, через что я заставила тебя пройти, – сказала она.

Сорока хотела ответить что-то вроде: «Ну, по крайней мере, я не застукала тебя трахающимся с дядей», но вряд ли момент был подходящий. Поэтому она села на край больничной койки и попыталась изобразить на лице сострадание:

– Не надо передо мной извиняться.

– Конечно, надо. Мне за многое нужно извиниться. Я это знаю. От меня уехал твой отец и сестра, и это чудо, что не уехала ты.

Это заинтересовало Сороку: Энн-Мэри впервые намекнула на то, что проступки ее мужа могут быть отчасти и ее виной.

– Что значит «отец от тебя уехал»?

– Нет никакого оправдания тому, что он сделал. Так что не думай, что я его оправдываю, – пояснила Энн-Мэри. – Я просто хочу сказать, что знаю – в расторжении брака есть и моя вина.

Сорока поймала себя на том, что гадает, не впервые ли за шесть с лишним месяцев у нее состоялся разговор с трезвой матерью. Она вспомнила, что когда-то Энн-Мэри не пила по четыре-пять стаканов, была умна и вдумчива, рассматривала вещи под разными углами. Это было так похоже на нее – исследовать собственную роль в измене и предательстве мужа.

Но это слово.

– В каком смысле «расторжение»? – спросила Сорока.

Энн-Мэри убрала руку с букета и постучала по папке с бумагами на прикроватном столике:

– Видимо, полгода просьб о прощении – это предел твоего отца. И я не виню его, Сорока. Надо было ответить на его звонок. Надо было хотя бы взять трубку, чтобы сказать ему: я не буду ее поднимать, понимаешь?

– О чем ты?

– Он приходил меня навестить. В пятницу, а потом еще раз, сегодня утром. У нас был долгий разговор, и мы оба согласны, что пришло время оформить все официально.

– Что оформить официально? – спросила Сорока, хотя, конечно, уже знала. Холод в животе сбил ее с толку: разве не этого она хотела? Чтобы отец ушел, исчез?

– Мы с твоим отцом разводимся, – сказала Энн-Мэри. На несколько мгновений воцарилась тишина. Сначала Маргарет считала секунды тишины, потом сбилась со счета, потом начала считать заново, потом мать взяла ее руку и нежно сжала:

– Сорока… ты знаешь, как связаться с сестрой? Мне нужно кое-что ей сказать. Вам обеим.

При упоминании о сестре Маргарет резко подняла голову и покачала головой:

– Эрин сменила номер. Я же тебе говорила.

– Знаю, но еще я знаю, что она уехала не так далеко. Я подумала, может, ты съездишь в кампус? Может, попытаешься найти ее? Твой отец… он говорит, что надо позволить Эрин решать самой. И я с ним согласна, но… она – моя дочь. Надо было попытаться найти ее раньше. Надо было поехать в кампус и заглядывать в каждый открытый класс, пока она не нашлась бы.

Сорока никогда не ездила в колледж Фэрвью, даже до того, как Эрин уехала, несмотря на то, что он был так близко, и несмотря на то, что автобус шел прямо от Дали до центра кампуса. Эрин всегда была слишком занята. Даже до того, как уехала, всегда был миллион причин, почему в эти выходные не получится, почему в этом месяце не может быть и речи.

Когда Эрин ушла, Сороке такая мысль и в голову не приходила. Так унизительно умолять ее вернуться.

А может, Маргарет знала: это ничего не изменит.

Эрин не вернется.

– Ничего страшного, – сказала Энн-Мэри после того, как Сорока не ответила. – Я просто решила проверить. Она – твоя сестра, я никогда бы не подумала…

Что она оставит меня здесь тонуть?

Именно это и хотела сказать Сорока, но не стала. Однако эти слова все равно произнес задыхающийся голосок, раздавшийся будто из-за ее плеча и со всех сторон одновременно. Маргарет быстро повернула голову, ожидая увидеть доктора Чо или кого-нибудь из медсестер, решивших пошутить, но там никого не было. Как в тот раз, возле бассейна.

– Милая? – спросила Энн-Мэри, крепче сжимая руку Сороки.

– Я не… Прости… ты что-нибудь слышала?

Губы Энн-Мэри сжались в тонкую недовольную линию. Она посмотрела мимо дочери на открытую дверь коридора:

– Один больной напротив меня так громко включает телевизор. Я уже несколько раз жаловалась.

От такого простого объяснения Сороку охватило облегчение, и она почувствовала, как расслабляется:

– Да, наверно, это телевизор. В общем, нет – я ничего не слышала от Эрин с тех пор, как она уехала. И связаться с ней никак не могу.

Энн-Мэри кивнула, как будто именно этого она и ожидала:

– Я позвоню в колледж. Они передадут ей сообщение. Я ведь ее мать.

Но пока Сорока сидела на больничной койке матери, она невольно задумалась, что, по мнению Энн-Мэри, должно быть ей позволено только потому, что она – чья-то мать. Отбор яйцеклетки и спермы, души, сердца и мозга был настолько случайным, что оставалось загадкой, почему Сорока не родилась в семье, живущей на сыром побережье Шотландии, и не проводит сейчас дни за рисованием овец, чтобы семья знала, как отличать своих мохнатиков от чужих. Это непостижимая, необъяснимая воля судьбы, которая привела ее сюда, в Далекий, и сделала дочерью Энн-Мэри и Габриэля Льюис, младшей сестрой Эрин Рэйчел, племянницей женщины, которая шестнадцать лет спустя все испортила, забравшись в постель к мужу собственной сестры.

Заявление Энн-Мэри «Я ведь ее мать» ничего не значило в великом замысле, ведь великий замысел говорил о том, что люди – это невозможное сочетание миллиарда разных случайностей, сложившихся в верном порядке, которые привели к заселению планеты, к эволюции людского (мужского и женского) рода, к последним родовым потугам и воплю Маргарет Люси Льюис, когда ее первый раз положили в красные, потные руки ее матери, которой могла оказаться Энн‐Мэри или любая другая женщина из сотен миллионов на очень большой планете Земля.

– Сорока… ты ведь знаешь, как мне стыдно, правда? Я стану намного лучше. Обращусь за помощью. Я наконец-то обращусь!

Сорока это уже слышала. Дочь или сестра, или брат, или муж, или мама, или папа, или двоюродный брат, или друг каждого алкоголика в мире слышал это раньше.

И каждый раз, когда слышал… он верил.

* * *

Чтобы избежать очередного визита своего будущего бывшего отца (она знала, что разводы так не работают, но предпочитала думать именно это, учитывая все обстоятельства), Сорока пообещала Энн‐Мэри, что Клэр снова будет ночевать у нее.

– Я позвоню ей, как только выйду на улицу, – бросила Сорока через плечо, махнув на прощание истощенному, худому, как палка, подобию своей матери, пропитанному водкой. – Врачи не любят, когда тут пользуются телефоном.

Но она не позвонила. Маргарет села на велосипед и поехала в магазин «У Кента». То ли из-за вчерашней пиццы, то ли из-за тушеного мяса Линды, от которого у Сороки до сих пор текли слюнки, но она решила попробовать на ужин что-то новое.

Она стояла в проходе с замороженной едой и не торопясь выбирала, читая этикетки на каждой яркой коробке.

А потом услышала звук.

Звук, который она узнала бы где угодно. Звук, который она узнала бы из ряда других.

Высокий визгливый смех. Смех Эллисон.

Несмотря на мурашки по коже и низкую температуру в помещении, Сорока почувствовала, как мгновенно вспотела. В продуктовом было почти пусто. Из динамиков играл какой-то непонятный мягкий джаз. В проходе стоял еще один человек – молодая мама с ярко-красной помадой, держащая малыша подмышкой. Она все время спрашивала его, что он хочет на ужин, а тот все время менял решение.

Сорока сделала несколько шагов к концу ряда. Новый взрыв смеха. Это была Эллисон, которая вечно смеялась, громко объявляя о своем существовании каждому, кто оказался в том же месте, что и она.

Еще шаг – и Сорока остановилась, потому что услышала новый голос, более низкий, мужской:

– Просто выбери уже что-нибудь. Клянусь, если мы опоздаем на этот фильм, я сорвусь, – говорил он.

Сорока узнала и этот голос. Она слышала этот голос против своей воли, в тех уголках сознания, которые не подчинялись приказам, которые не замолкали, когда она этого хотела.

– Не смей меня торопить, – ответила Эллисон.

Сорока сделала еще шаг, и они оказались на виду – Эллисон, естественно, это она, и Брэндон Фипп. Он скрестил руки на груди, а на лице читалось недовольство. Эллисон изучала открытую перед ней холодильную полку.

– Ты единственная ненормальная на планете, которая проносит в кинотеатр шоколадное молоко, – сказал Брэндон. – Просто возьми Reese’s Pieces, как делают все остальные люди на планете.

– Ты бы меня полюбил, если бы я была такой же, как и все остальные на планете? – возразила Эллисон. Она нашла, что искала. Сорока знала, что она возьмет, еще до того, как ее рука сжалась. Это было шоколадно-миндальное молоко в литровой бутылке. Эллисон засунет ее в сумочку и будет пить весь фильм. К титрам она начнет подпрыгивать на сиденье, стараясь не обмочиться.

– Теперь готова? – спросил Брэндон.

– Да, но давай забежим в ряд с конфетами, потому что теперь я тоже хочу Reese’s Pieces, – сказала Эллисон. Сорока видела, как Эллисон чмокнула Брэндона в щеку, а тот схватил Эллисон за задницу, когда она отстранилась. Она хотела шлепнуть его по руке, но промахнулась.

Сорока прижалась к дверце холодильника.

Они прошли мимо, не глядя в ее сторону.

Раньше на месте Брэндона была она.

Эллисон любила романтические комедии и по выходным тащила Сороку посмотреть, что нового шло в кино. Очередь платить всегда была за Эллисон, но почему-то в итоге именно Сороке приходилось наскребать денег, чтобы покрыть их билеты. Эллисон сидела, потягивая в темноте шоколадное молоко, вздыхала от всех романтических моментов и довольно ерзала, когда два главных актера наконец в первый раз целовались.

А потом, если шло что-то еще, они пробирались в другой зал. Обычно они садились сзади, потому что там шло то, что они даже не собирались смотреть: детский фильм, боевик или фильм ужасов.

– Зачем ты заставляешь меня идти в другой зал, если даже смотреть не хочешь? – спросила ее однажды Сорока.

Эллисон ответила:

– Как будто у тебя есть идеи получше.

Но Сорока понимала, что там было что-то еще. Что-то более неприятное. Потому что в последнее время она постоянно просилась переночевать у Сороки, придумывая, чем бы им заняться подольше и подальше от дома Леффертсов. После школы Эллисон почти каждый день ходила в торговый центр. Все выходные она проводила у Сороки.

Семья Эллисон жила в богатом районе города, в большом доме с пятью спальнями, четырьмя ванными и гаражом на три машины. Но в последний раз, когда Маргарет видела их дом, на лужайке висела табличка «Продается».

– А, это? – сказала Эллисон и засмеялась. – Мы ищем дом еще больше. Я хочу собственную гардеробную. Мне некуда девать обувь.

Но потом по коридорам старшей школы Далекого шепотом стали ходить слухи: Мистер Леффертс потерял работу. Они перестали платить по закладной. Дом был в залоге. Они должны были съехать к концу месяца.

Однажды вечером Сорока ее об этом спросила. Сидя в заднем ряду кинотеатра, пока на экране шли ужасы, а на заднем плане звучала пронзительная музыка, под которую убийца преследовал свою следующую жертву.

– Кто тебе такое сказал? – рявкнула Эллисон, и ее глаза сверкнули в темноте.

– Не помню. Я только недавно это услышала.

– Ну и от кого же?

– Не помню я!

– А, так эта новость просто однажды появилась у тебя в мозгу?

– Кажется, в столовой. Вроде бы… Элизабет что-то сказала.

– Элизабет? Ладно. Спасибо, что рассказала. Это чушь собачья, ясно ведь. В этом городе богаче моих родителей только Фиппы.

На следующий день на обеде Элизабет, которая обычно занимала место за столом с Эллисон и Сорокой, сидела совершенно в другом конце столовой.

Слухи резко утихли. Сорока больше никогда об этом не упоминала.

Сорока поверила Эллисон. Она верила, что Элизабет все это выдумала, чтобы отомстить Эллисон за то, что та испортила одно из ее любимых платьев.

Но теперь, в магазине «У Кента», с колотящимся сердцем и кружащейся головой на нее снова нахлынуло прошлое.

Сорока стояла неподвижно, считая. Она досчитала до ста.

Маргарет схватила первую замороженную еду, на которую упала рука – что-то с рисом, киноа и кукурузой, половинками помидоров черри и молодым шпинатом, – и расплатилась на кассе кредитной картой матери. Меньше чем через минуту она уже выбежала из магазина и ехала на велосипеде, яростно крутя педали, а сердце стучало в ушах. Почему Эллисон пошла в магазин «У Кента», а не в пекарню, где работает? Правда, кинотеатр был ближе к «У Кента», и логичнее по дороге заехать туда.

К тому времени, как Сорока добралась до своей подъездной дорожки, она вспотела, и только вид темных окон помог ей успокоиться. Возвращаться в пустой дом она привыкла с тех пор, как отец ушел, а мать снова начала пить. Обычно она не знала, где пропадала мать, но теперь Энн-Мэри была в безопасности. Она лежит на больничной койке и собирается смотреть по телевизору викторину, пока не уснет с пультом в руке, а струйка слюны не начнет медленно стекать по ее подбородку. Все было в порядке. Сорока одна. Эллисон ее не видела. Брэндон тоже.

Она выкатила велосипед на подъездную дорожку и зашла в дом.

Сумерки были ее любимым временем суток: можно побыть одной, а сквозь окна пробивается мягкий и нежный свет, и, если не включать лампы в доме, все вокруг заполнится светом последних лучей. Маргарет поставила ужин в микроволновку, налила себе остатки лимонада, добавила льда с водкой и встала у кухонной раковины, восстанавливая дыхание, делая мелкие глотки, пока лед стучал о зубы.

А потом она каким-то образом вдруг поняла, что не одна, и замерла. Далее произошло много событий.

Короткие мягкие, как перышко, волоски на затылке встали дыбом, кожа на руках покрылась мурашками, дыхание перехватило где-то посередине горла, и оно упрямо отказывалось вырываться.

Что-то происходило, но ей не удавалось этого уловить, что-то совсем тихое, странное, опасное и страшное. Это заставило ее взяться за кухонный нож, который лежал в сушилке.

Поворот. И никого.

Хотя, если быть более точным, ничего. Вот только что-то там точно было.

Там что-то было и одновременно ничего не было. Пока Сорока присматривалась, оно будто становилось более осязаемым.

Нечто невозможное обретало форму. Что-то, для чего у нее не было слов. Что-то, что и было, и не было, так же, как и сарай. Она больше не боялась существа перед собой, потому что оно явно было из Близи, а Близь была резкой, пылающей частью ее самой, Близь не могла причинить ей боли и никогда не сможет. Сорока вздохнула с облегчением и прижала нож к груди.

Ты сейчас выколешь себе глаз.

Как описать этот звук?

Когда оно заговорило, слова словно пронзили душу Сороки и зашептали ей на ухо, каким-то образом отражаясь от каждого угла кухни. Слова наполняли ее, хотя она не могла сказать, был этот голос женским или мужским. Что-то между двумя полярностями, прямо посередине. Это напомнило ей собственный голос во время внутреннего монолога. Так же, как и сейчас: «Боже мой, боже мой, боже мой».

Она положила нож на стойку, понимая, что это было обоснованное предупреждение – ее рука слишком сильно дрожала, чтобы держать что-то настолько острое.

А потом… Как это описать? Тут уже чуть сложнее.

Нечто перед ней имело форму и не имело, имело тело и было прозрачным, стояло и плыло, было одновременно и твердым, и эфемерным, неуловимым и двусмысленным. И чем больше Сорока пыталась сосредоточиться, тем труднее становилось видеть. Оно имело почти человеческую форму. Почти звериную. Было похоже на все, но не было ничем.

– Ты на мне дырку прожжешь, если будешь и дальше так пялиться, – сказало оно.

Именно так Сорока и подумала. А оно повторило.

– Да, мне ведь совсем не обидно.

А потом она поняла, что оно может читать ее мысли.

А потом поняла, что оно, скорее всего, и было ее мыслями. И…

– Ты и права, и не права. Да еще и ведешь себя грубо. Ну скажи уже что-нибудь.

И Сорока сказала:

– Привет.

Существо перед ней продемонстрировало улыбку с миллионом зубов, темную, как зимняя ночь, с острым блестящим языком, каким звери пробуют на вкус окружающий воздух.

И оно сказало:

– Приятно наконец-то с тобой познакомиться.