Текст книги "Не упусти"

Автор книги: Катрина Лено

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Семь – это к тайне

Сорока спала как убитая, рухнув на кровать с полным после ужина в Близком животом, и проснулась рано утром изголодавшейся и слабой. Она съела остатки пиццы над кухонной раковиной (неужели прошло всего два дня с тех пор, как они с Клэр вместе попали в Близь?), а потом приняла горячий душ, вымыв голову и простояв под ним, пока кожа не стала красной.

После душа Маргарет села с желтым блокнотом и ручкой из Близи, развесив волосы сохнуть на спинке дивана, ощущая вес ручки в ладони, пока писала новое предложение на пустой странице:

– И все они жили долго и счастливо.

Она положила блокнот в нижний ящик своего шкафа среди зимних свитеров, которые не будет носить еще много месяцев, а может быть никогда, потому что в Близи не бывает метелей. А если и будут, то снег будет теплым. Как хлопок. Или как сахарная вата.

Из глубины горла откликнулся Здешний:

– Тратить всю энергию на теплый снег – это напрасно.

Сорока подумала, что в том и смысл, что не все должно быть полезным.

Она почувствовала себя лучше после душа и пиццы. Маргарет собрала сумку для Энн-Мэри: чистую одежду, пару носков и кроссовок, а затем отправилась в больницу. До нее было три мили, но домой они поедут вместе, на такси.

Пока она шла, Здешний то плыл рядом, то отставал, то совсем исчезал, то превращался в многокрылое существо, похожее на птицу, и летал над ней, отбрасывая широкую тень, заслоняющую девочку от солнца.

От Сороки не ускользнуло, что вещь, которая отбрасывает тень, должна быть в некоторой степени реальна.

День был теплый, и Маргарет радовалась, что у нее появился повод не ходить в школу. Хотя до лета оставалось всего три недели, эти три недели казались вечностью. Слабо верится, что они когда-нибудь пройдут. И все-таки она тут, и ей придется их прожить, тягостно прождать бесконечные минуты каждых суток.

По крайней мере, теперь ей было куда возвращаться. В ее собственную Близь.

Ей хотелось туда вернуться – и она вернется, как только приведет Энн-Мэри домой и уложит в постель.

Сорока еще больше задумалась о том, как работает время между Близью и Далью. Если она проведет много-много лет в Близи, будет ли ей снова шестнадцать, когда решит оттуда выйти?

– Ты опять вернулась к этой глупой фантазии? Ты не резинка, ты не можешь растягиваться туда и обратно.

Но Маргарет могла принять решение больше никогда не возвращаться. Как только она достаточно попрактикуется, как только соберется с силами, она сумеет продержаться в Близком всю жизнь. Это будет именно так, как она хочет. Совершенная жизнь.

– Но если я умру в Близком, что тогда? Мое тело снова появится здесь?

– Ты задаешь тупейшие вопросы.

Здешний больше ничего не сказал, и Сорока подумала, что, может быть, он не знает ответа.

Глупо это или нет, но вся ее жизнь вращалась вокруг новой точки притяжения. Теперь Маргарет вращалась не вокруг Земли, не вокруг Солнца, а вокруг Близи – нового места, которое она создала для себя.

Она добралась до больницы почти через час ходьбы. Здешний стал крохотным, как бабочка или краб (или чем-то средним между ними, потому что у него были и крылья, и клешни), и опустился ей на плечо. Она обошла стойку регистрации и направилась прямо в комнату матери. Энн-Мэри подписывала бумаги и слушала инструкции медсестры. Мать радостно помахала рукой, увидев в проходе Сороку, но затем снова обратила свое внимание на бланки на коленях.

Маргарет подождала, пока медсестра уйдет, затем достала из рюкзака одежду и обувь для матери и аккуратно положила их на край кровати.

– Я так рада, что ты пришла. Ты выглядишь усталой, – сказала Энн-Мэри.

Сорока не хотела говорить, как выглядела мама (между прочим, близко подошедшая к холодной пасти смерти). Вместо этого просто улыбнулась и пожала плечами:

– Видимо, я плохо спала прошлой ночью. Просто радовалась, что ты вернешься домой.

Как раз эти слова и нужно было сказать. Глаза Энн-Мэри сразу наполнились слезами, и Сорока отвела взгляд. Она всегда считала, что лучше делать вид, что не замечает, когда другие люди плачут, и мать не была исключением из этого правила. Во всяком случае, она была причиной создания этого правила.

– Задерни занавеску, Сорока, – попросила Энн-Мэри.

Маргарет задернула занавеску вокруг кровати, чтобы дать матери побыть одной, и изо всех сил старалась не смотреть, как Энн-Мэри медленно встает. Такой худой, как в больничном халате, Сорока ее еще не видела. Мать выглядела так, как будто за последние полгода растеряла половину себя, словно уходя отец забрал с собой часть жены, чтобы они ее больше не увидели. Она накинула халат на плечи, и Сорока не смогла удержаться, чтобы не посмотреть на грудь мамы и удостовериться, что она больше не бледно‐синяя, как была, когда девочка нашла ее, полумертвую, на полу спальни.

Энн-Мэри подняла над головой футболку и с опаской в нее скользнула, натянула свежую пару нижнего белья и сунула ноги в шорты цвета хаки, которые принесла ей дочь. Сорока невольно почувствовала прилив любви к маме. Может быть Энн-Мэри больше не захочет пить. Может, столкновение со смертью стало последней каплей. Может, Энн-Мэри теперь будет бледнеть от запаха водки. Может, ей теперь будет становиться плохо при мысли о медицинской трубке, которую суют в горло.

Может, Сороке стоило вылить все полупустые бутылки в раковину, перед тем как уйти из дома? Что полагается делать, когда идешь в больницу, чтобы забрать особо перепившего алкоголика? Полагалось ли уничтожить все улики? Полагалось ли сжечь дом? Полагалось ли создать для них новую жизнь, без воспоминаний обо всех многочисленных неудачах? Несла ли сейчас Сорока личную ответственность за новую трезвую жизнь своей матери? Должна ли она создать для нее мир, который не был бы так сильно зациклен на алкоголе?

– Милая, я спросила, не передашь ли ты мне кроссовки, – сказала Энн-Мэри.

Сорока передала обувь матери. Та надела их и начала зашнуровывать.

– Кролик – раз, кролик – два, у дерева у них игра…

Именно так Энн-Мэри учила Сороку связывать шнурки на своей обуви. Маргарет отчетливо помнила, как в детском саду воспитательница, женщина с короткими вьющимися волосами, показывала им кроссовок из дерева. Со шнурками цвета яблок Гренни Смит. Один за другим воспитанники подходили и завязывали бант. После каждого чужого успеха Сорока чувствовала, как неизбежный провал давит ей на плечи. Она всегда носила обувь на липучках. Какой смысл делать сложные петли и захваты, чтобы завязать шнурки, если можно просто сунуть ногу в туфлю, положить цепкую сторону поверх гладкой, и – вуаля! – готово.

Но ее отправили домой с запиской, и, хотя Сорока не могла ее прочесть, теперь она представляла себе, что там было написано что‐то вроде: «Ваша отстающая дочь должна научиться завязывать шнурки перед поступлением в первый класс», потому что в тот вечер Энн-Мэри усадила ее на ковер в гостиной, вручила ей кроссовок и сказала: «Кролик – раз, кролик – два, у дерева у них игра…»

Сорока не помнила остальную часть стишка.

Неужели Энн-Мэри в тот вечер пила? Когда она перестала пить в первый раз? У Сороки всегда была ужасная память на неприятные вещи, ее мозг стирал прошлое по кусочкам.

Но только не сейчас.

Потому что она помнила последние полгода в мучительных деталях. Каждую минуту каждого дня.

– Клянусь, Сорока, у тебя такой вид, будто ты в другом мире, – сказала Энн-Мэри. Она положила прохладную руку на щеку дочери и нахмурилась:

– Сегодня понедельник, не так ли? О нет. Из-за меня ты пропустила школу.

– Это неважно. По сути учеба закончилась.

– Не верится, что ты почти в одиннадцатом классе, девочка моя.

– Поехали отсюда.

– Надо договориться и сделать тебе ученические права. Я могу научить тебя водить машину. Когда я была в твоем возрасте, то любила ездить за рулем. Мы с твоим отцом часами катались на машине.

– Ты все собрала? – спросила Сорока. – Надо вызвать такси.

Она вывела мать из палаты к лифтам, а когда они добрались до вестибюля, достала сотовый телефон и набрала номер местного такси. Маргарет быстро вспомнила его, потому что это была одна и та же цифра, повторявшаяся семь раз.

Они ждали снаружи, на скамейке.

Стоял солнечный день с голубым небом, и Здешний копался в грязи в поисках чего-то (может быть жуков?). Энн-Мэри задрала голову вверх, открыв лицо навстречу солнечным лучам и грея кожу. Когда она положила свою руку на руку дочери, Сорока едва не отпрянула, настолько она была горячей.

– Разве ты не любишь лето? – спросила Энн-Мэри.

Да, Маргарет любила лето, раньше любила, когда лето пахло хлоркой, виниловыми матрасами в бассейне, до того как…

– Мэгс?

Тень и голос окутали Сороку, когда чей-то знакомый силуэт подошел к скамейке. Девочка освободила руку из руки матери и закрылась ладонью от солнца. У нее перехватило дыхание, когда она увидела Бена, стоявшего перед ней в бледно‐голубых больничных штанах и медицинской блузе, на которой была нарисована радуга.

– Бен?

– Мэгс! Это ты. Я так и думал, что это ты.

Но затем случилось неотвратимое – Бен увидел Энн-Мэри, и его лицо омрачилось каким-то беспокойством. Всего ненадолго, он тут же спохватился.

– А ты… Что ты… – Сорока никак не могла закончить предложение.

– Я работаю здесь волонтером по понедельникам и средам, – пояснил Бен, – во время каникул. Мои родители давно работают волонтерами.

И поскольку Энн-Мэри смотрела на него во все глаза, а не представлять ее становилось уже совсем неудобно, Сорока положила руку на колено матери и сказала:

– Это моя мама. Мам, это Бен. Мы вместе ходим в школу.

– Бен? Очень приятно познакомиться, – сказала Энн-Мэри. Сорока заметила, что рука матери слегка дрожала, когда та подняла ее, чтобы поздороваться с Беном. Так часто дрожит тело, когда его лишают чего-то, к чему оно очень привыкло. Маргарет надеялась, что Бен этого не заметит.

– Я тоже, миссис Льюис, – сказал парень. – Нам тебя сегодня не хватало за обедом, Мэгс.

– Она – моя опора, – гордо сказала Энн-Мэри, похлопав дочь по руке. И это слово, «опора», по какой-то причине повисло в воздухе, как туман.

А потом подъехало такси, и момент был упущен.

Сорока помогла Энн-Мэри сесть в машину, заглянула в салон и прошептала:

– Я на секундочку, ладно?

Энн-Мэри подмигнула, кивнула и сказала:

– Не обращай на меня внимания, милая. Не обращай внимания, Мэгс.

И Сороке захотелось одновременно ударить ее по лицу и поцеловать.

Она выпрямилась и прикрыла дверь, не захлопывая, но ровно настолько, чтобы Энн-Мэри не могла подслушать. Потом Сорока снова повернулась к Бену.

– Прости за это, – сказала она почти тогда же, когда он произнес:

– Прости.

А потом они оба с минуту молчали и нервно посмеивались, не зная куда деть руки.

– Буэ-э.

Сорока почти забыла о Здешнем. Теперь она заметила его, похожего на человека, который расхаживал туда-сюда за спиной у Бена, разыгрывая драму.

Она изо всех сил старалась не обращать на него внимания.

– Тебе не за что извиняться, – сказала Сорока, Это свободная страна. Или хотя бы бесплатная больница. Сам знаешь.

– И все-таки я просто… Не хочу, чтобы ты подумала…

– Подумала что?

– Не знаю. Что я следил за тобой или что-нибудь такое.

Сорока рассмеялась:

– Вряд ли ты следил за мной до самой больницы, Бен.

– Ну и хорошо. Значит, мой план работает.

Настало очень тактичное неловкое молчание.

Если в первый раз ей было странно видеть Бена за пределами школы, то сейчас уж точно странно видеть его в этом халате, с солнцезащитными очками фирмы Ray‐Ban, сдвинутыми на волосы, с некоторой развязностью человека, который обжился в этом месте. Сорока ни за что не хотела чувствовать себя уверенно в больнице. Даже думать об этом было ужасно.

И она знала, что должна сказать ему правду. Маргарет уже говорила Клэр, и было бы слишком рискованно пытаться лгать сейчас. Поэтому она произнесла, понизив голос почти до шепота:

– Ее госпитализировали. Из-за…

– Это не мое дело, – быстро ответил Бен. – Вообще-то я опаздываю. Просто я… увидимся завтра?

– Из-за алкогольного отравления, – быстро добавила Сорока, словно сдирая повязку с глубокой раны. Она сморщилась, будто кровь пролилась и собралась в лужицу у ее ног. Или это был Здешний? Мог он покраснеть и превратиться в лужу?

– Мне жаль, – сказал Бен.

– Она справляется, – заверила его Сорока. – Это вышло случайно.

– Конечно.

– Она не то чтобы…

– Конечно, нет.

– Ну, наверное, мне пора. Надо отвезти ее домой.

– Да, да. Но мы же увидимся завтра? Или я, например, могу занести тебе домашнее задание, если ты завтра еще не придешь.

Сороке пришлось постараться, чтобы не рассмеяться. Она уже давно не делала домашние задания.

– Все хорошо, – сказала Маргарет, – увидимся завтра. Я приду.

Бен улыбнулся, а затем обнял ее – быстро, без всяких предупреждений, так что Сорока была застигнута врасплох и не знала, что делать с руками.

– Можешь попробовать обнять его в ответ.

Точно. Так будет правильно. Она обняла его в ответ.

Было приятно обнимать Бена. От него пахло мятой.

Может, жвачкой или жидкостью для полоскания рта.

– Ты только что сказала, что от него пахнет ополаскивателем для рта?

Когда она отошла, Бен как-то странно отсалютовал ей и зашел в больницу. Сорока открыла дверь заднего сидения такси и села рядом с мамой. Потом она быстро закрыла дверь, чтобы не сидеть в одной машине со Здешним.

За это он превратился в дракона и плюнул огнем в окна.

Водитель такси отъехал от обочины, не подозревая об этом.

– Ну, – начала Энн-Мэри, безуспешно пытаясь показать, что ей лишь капельку интересно, – Бен, да?

– Он просто друг, – сказала Сорока.

– Симпатичный.

– Наверное. Как-то не обращала внимания.

– Я рада, что ты знакомишься с новыми людьми, милая. Ты знаешь, как сильно я люблю Эллисон, но хорошо иметь больше одной подруги.

Эллисон дружила с ней много лет. Она была началом и концом круга общения Сороки. С ней единственной Сорока ходила в кино, обедала, делала уроки, приглашала на ночевки. С ней единственной, и точка.

Что ж.

Больше нет.

Маргарет задумалась, стоит ли ей сказать об этом Энн-Мэри. Может, сейчас настало подходящее время посвятить мать в маленькую тайну, о которой Эллисон и Сорока не говорили уже полгода после того ужасного кошмара, который сотворила Сорока.

И она почти сказала.

Но потом посмотрела на мать и увидела, какой хрупкой и усталой она была. Под глазами виднелись большие темные круги. На сгибе рук, куда вставляли капельницы, остались черные синяки. На безымянном пальце правой руки был сломан ноготь. Когда мама его сломала? Когда упала? Когда ее вырвало прямо на себя? До или после?

Поэтому Сорока прикусила язык и сказала:

– Бен очень милый.

– И Клэр, – вспомнила Энн-Мэри. – С ней я тоже не виделась.

– Клэр и Бен – друзья, – сказала Маргарет. – Мы вместе сидим на обеде в столовой.

– Милая, как здорово. Придется как-нибудь пригласить их обоих на ужин. Я могу что-нибудь приготовить или можно заказать еду. Ты не знаешь, они любят китайскую кухню?

– Не знаю, возможно.

И как будто мысль о том, чтобы заказать китайскую еду, утомила ее, Энн‐Мэри откинула голову на спинку салона и закрыла глаза.

Глухой стук по крыше дал Сороке понять, что Здешний приземлился на автомобиль.

– От меня так просто не отделаешься.

* * *

На следующее утро Сорока обнаружила, что ее мать проснулась раньше нее и готовит завтрак, напевая себе под нос и переворачивая омлет на плите.

Это настолько поразило Сороку, что сбило с толку – неужели она спит? Может, у нее галлюцинации? Неужели она перешла в Близь, сама того не осознавая? Но при ближайшем рассмотрении это действительно оказалась Энн-Мэри – не совсем Энн-Мэри, в комплекте с синяками и темными кругами, которые до сих пор красовались у нее под глазами.

Но в холодильнике не было ни одного яйца, не говоря уже об апельсиновом соке и нарезанной дыне, которые теперь лежали на кухонном столе.

– Мам?

Энн-Мэри подпрыгнула на месте, потом рассмеялась и выключила горелку. Она положила омлет на тарелку, где на соседней уже ждал другой.

– Я тебя не разбудила? Я встала рано и решила немного пройтись по магазинам. Надеюсь, ты в настроении для яиц.

Была ли Сорока в настроении для яиц? Если честно, она не могла сказать. Она даже не помнила, когда в последний раз ела яйца, и вот Энн‐Мэри подошла к столу и положила свежий, обжигающе горячий омлет на тарелку с тремя ломтиками дыни и золотисто‐коричневым тостом.

– Если что, джем в холодильнике. Я купила клубнику и ежевику, – сказала Энн-Мэри, как будто это было обычное утро, как будто она готовила завтрак каждый день последние полгода, как будто для нее было совершенно логично встать раньше Сороки, одеться и не напиться.

Сорока села, не став доставать джем, а мать устроилась напротив нее и принялась резать омлет.

– На улице красиво, – сказала Энн-Мэри, кладя на тост кусочек омлета и откусывая. Маргарет видела перед собою лишь идеальный слепок зубов матери на куске хлеба. Энн-Мэри жевала и глотала. – Я подумала, что можно после школы чем-нибудь заняться. Может, сходим в торговый центр? Уверена, тебе не помешает летняя одежда. У тебя давно не было ничего нового.

Кредитные карты Энн-Мэри были на волосок от закрытия, поэтому Сорока недоумевала, где ее мать собирается взять деньги, чтобы купить дочке что-нибудь новое.

У Энн-Мэри была работа – если можно так сказать. Она работала в парфюмерном отделе единственного универмага в жалком торговом центре Дали. Но в марте ее перевели с полного рабочего дня на неполный, потому что она слишком часто брала больничные (пила), и Сорока давно не видела, чтобы к ним на почту приходили чеки с зарплатой.

Будто догадавшись, о чем думает дочь, Энн-Мэри тихо сказала:

– Я звонила в магазин сегодня утром. На этой неделе мне разрешат несколько смен. Я сказала… сказала, что последнее время нам пришлось тяжело. Но готова собраться с силами. Я ведь не могу вечно сидеть и страдать, правда?

Сорока, честно говоря, считала, что именно этим мать и собиралась заниматься, но не стала озвучивать. Она просто сказала:

– Конечно, мам. Можно пойти в торговый центр. Если хочешь.

– Мне бы очень хотелось, – сказала Энн-Мэри.

В школе Сорока сосредоточилась на том, чтобы стать призраком. Здешний иногда был рядом, а иногда нет, и Сорока подумала, что он каким-то образом использовал себя как плащ, чтобы скрыть ее от любопытных глаз. Во всяком случае, мистер Джеймс не разговаривал с ней перед уроком английского, никто из учителей не вызывал ее к доске, а в коридорах никто не называл шлюхой, и даже Клэр или Бен за обедом, казалось, не замечали ее. Бен только пододвинул к ней кофе, который Сорока с удовольствием выпила. Когда после этого они вместе отправились на историю, плащ был снят, и Бен подтолкнул ее под руку.

– Как твоя мама? – спросил он.

– Ей гораздо лучше, – сказала Сорока. – Мне очень жаль, что ты…

Но она не знала, о чем жалеет. Что он их видел? Что он еще раз заглянул в те неприятности, которые Сорока называла жизнью? Сначала слухи в школе, а теперь это.

Ее мать так много выпила, что ее пришлось увозить с мигалками и сиренами.

– Я не знал, стоит ли об этом говорить, – признался Бен, – но я, конечно, беспокоился о тебе. Чуть не написал тебе вчера вечером, но… не знаю. Если что, я рядом. Если вдруг захочешь о чем-нибудь поговорить. Хорошо?

– Спасибо. Честно, я в порядке.

Сорока была благодарна, что к тому моменту они уже дошли до кабинета истории, и она устроилась за своей партой, снова позволив плащу на нее опуститься. Сорока достала желтый блокнот, тот самый, который, как сказал Здешний, ей больше не нужен, тот, который она вытащила из ящика этим утром, потому что не могла вынести мысли о том, что он будет далеко от нее, открыла новую ручку и просто, на всякий случай, написала:

Моя мать никогда не напивается до смерти. Она никогда не попадает в больницу с синей кожей и синяками от капельницы. У нее есть работа. Она водит меня по магазинам. Все отлично.

Сорока закрыла блокнот и положила руку на стол ладонью вверх.

На ней появилось что-то крошечное, почти нереальное.

Здешний посмотрел на Маргарет и подмигнул.

Какое интересное ощущение.

Сорока не чувствовала его так давно, что едва смогла понять, что это такое.

Ощущение безопасности.

Теперь она могла поднять его и зажать в руке.

И лучше молчать

В пятницу мистер Джеймс сел за стол напротив Сороки и сложил перед собой руки. Она поняла, что не сделала того, о чем он просил. Не писала эссе.

Вместо этого каждый день она практиковалась в том, чтобы становиться невидимой, и каждый вечер ходила в Близкий, ужинала со своими тамошними родителями, своей тамошней сестрой, а потом возвращалась в реальный мир, едва сдерживаясь, чтобы не разболтать свою тайну мирового масштаба.

Во вторник она ходила с Энн-Мэри в торговый центр. Они ничего не купили.

Энн-Мэри, верная своему слову, выходила в парфюмерный отдел по средам и пятницам и собиралась снова пойти туда вечером.

Ей дали паршивые смены, сказала она, потому что у нее был паршивый послужной список в качестве сотрудника.

А потом она рассмеялась, как смеются люди, которые признаются в чем-то тяжелом, но правдивом.

Сорока почувствовала, что съеживается под пристальным взглядом мистера Джеймса, хотя он еще ничего не сказал, а только смотрел на нее неодобрительным взглядом, которому, должно быть, учат всех учителей в магистратуре, перед тем как пустить в класс.

– Маргарет, – сказал он и сделал драматическую паузу. Этому его тоже учили. Сорока была хорошо знакома с драматической паузой и научилась держать в это время язык за зубами. Она была невосприимчива к ее силе.

– Мама была в больнице, – сказала она, – вот почему меня не было в понедельник.

Мистер Джеймс немного смягчился:

– Мне очень жаль это слышать, Маргарет. Теперь все в порядке?

– Она диабетик, – сказала Сорока, не зная точно, откуда взялась эта ложь, просто понимая, что та полностью сформировалась на кончике языка.

– Должно быть, для тебя это очень тяжело.

– Надо сказать, да, – ответила Сорока. – Тяжело.

– Если бы ты пришла поговорить со мной об этом, я, конечно, дал бы тебе поблажку.

– Об этом нелегко говорить.

– Это я понимаю. Конечно, понимаю. Но, учитывая твою ситуацию и тот факт, что ты уже несколько месяцев не делаешь домашнюю работу…

– Я прочла рассказ, – перебила Сорока, – про Конни и Арнольда Френда.

– Да, и мы договорились, что ты напишешь о нем сочинение.

– Но моя мать…

– Я не такой суровый, Маргарет. Прошу прощения, если кажется, что такой. Я не лишен сочувствия. Но не могу позволить тебе продолжать сидеть у меня на уроке день за днем и ничего не делать. Итак, это твой последний шанс: сочинение должно быть на моем столе в пятницу, через неделю после сегодняшнего дня, хорошее сочинение. Теперь я задам количество слов. Две тысячи. Двойной интервал. По полной программе. Или оно будет у меня на столе в пятницу, или ты провалишь английский. Я хочу, чтобы ты предельно ясно поняла, Маргарет. Это понятно?

– Понятно.

– Я даю тебе целую неделю. Знаю, что этот год прошел для тебя нелегко, Маргарет, и понимаю это. Но пора прояснить ситуацию.

– Пора прояснить ситуацию? Кем он себя возомнил?

Здешний в углу класса жонглировал учебниками английского языка. На нем был – непонятно почему – огромный дурацкий колпак. Сорока наблюдала за ним краем глаза, пока не осознала, что настала ее очередь говорить.

– Поняла, – повторила она. – Я напишу сочинение. Обещаю.

Еще один испепеляющий спокойный взгляд, и он оставил ее наконец-то одну.

* * *

Во время ланча Клэр предложила заняться вечером чем-нибудь веселым втроем: Сороке, Бену и ей.

– Неделя была дерьмовая, – заявила она, тяжело ставя поднос на стол. Ее обед состоял из яблочных ломтиков и нарезанного салата, что на самом деле смотрелось не так уж плохо.

– Что случилось? – спросил Бен.

– Просто куча домашних заданий. Ведь до конца учебного года осталось две недели. Если я до сих пор не знаю, как вычислить сложную процентную ставку, то, скорее всего, никогда этого не узнаю.

– На самом деле это не так уж и сложно, – сказал Бен.

– Замолчи, задрот-математик, – возразила Клэр, закатывая глаза. Она бросила в Бена кусочек яблока, который отскочил от его плеча и упал на пол.

– Заняться чем, например? – спросила Сорока.

– Например… ладно, просто выслушайте: боулинг-клуб устраивает каждую пятницу вечер под названием «Галактический боулинг». Там развешивают дискошары и играет супергромкая музыка. Настолько странно, что даже круто.

– Похоже, ты там уже бывала, – сказал Бен. – Погоди, ты что, задротишь в боулинг? Ты – задрот-ботаник, а сама меня называешь задротом-математиком? Хотя боулинг не имеет практического применения в жизни, а математика имеет?

– Я ненавижу тебя, – сказала Клэр. – Тебя не приглашаю. Мэгс?

Сорока пожала плечами. У нее не было никаких планов. Она не возражала против боулинга. Тем более три вечера в Близи выжали из нее силы. Она устала так же необъяснимо, как после сдачи крови. Кроме того, она всегда могла пойти туда потом, если захочет.

– Конечно, я не против.

– Ну надо же, не пришлось даже лезть из кожи вон, – сказала Клэр, закатывая глаза.

– Кто-то не в настроении, – заметил Бен.

– Говорю же, неделя была дерьмовая! И я просто хочу покатать тяжелый шар по ряду в кегли, ясно?

– Кажется, это называется «дорожка», – сказал Бен.

– Ты точно задрот, – огрызнулась Клэр.

– Прости, прости. Я с удовольствием пойду с тобою в боулинг, Клэр.

– Отлично. «Галактический боулинг» начинается в десять. Можем встретиться там.

– У тебя есть собственный шар? – спросил Бен, поддразнивая ее.

– Да, – призналась Клэр, – и я заеду им тебе в лицо.

* * *

На истории мисс Пил дала классу время, чтобы поработать в парах над финальным проектом. Бен с Сорокой сдвинули свои парты, и Бен разложил записи. Он минуту подождал, но Сорока ничего не ответила: она не проводила исследований, которые они назначили друг другу в начале недели.

Не то чтобы Маргарет и не собиралась заниматься проектом. Она собиралась. И чувствовала себя ужасно, наблюдая, как Бен перебирает бумаги, страницу за страницей, все в рукописных заметках, распечатки и статьи, старательно выделенные неоново-желтыми маркерами. Ей было так стыдно, что она не могла подобрать слов – что говорят, когда не сделал то, что должен был? Когда провел целую неделю в тайном мире, вместо того чтобы сделать хотя бы минимум работы над групповым проектом?

– Прости, – наконец сказала она, слова вывалились из нее одной быстрой кучей и рассыпались по столу, пачкая белоснежные бумаги Бена своей виной.

На одну ужасную минуту ей показалось, что он подражает разочарованному молчанию мистера Джеймса. Она съежилась на стуле, а выражение лица Бена растаяло в беспокойстве:

– Мэгс! Все в полном порядке. Я знаю, с чем тебе пришлось столкнуться на этой неделе.

– Клянусь, я хотела сделать, – быстро сказала Сорока. – Я собиралась, честно…

– Ничего не говори, я все прекрасно понимаю. Надо было предложить сделать твою часть.

– Нет, Бен, я этого совсем не хочу.

– Я понимаю, что ты не заставляешь меня обманом сделать больше работы, Мэгс. Правда, все хорошо.

Бен, похоже, говорил искренне. Сорока всматривалась в его лицо, ища хоть намек на обиду, но ничего не нашла. Она почувствовала, как внутри что‐то неловко сжалось: он не обязан ее поддерживать. Никто не обязан.

– Вообще-то я обязан, – поправил ее Здешний, проходя мимо их парт и балансируя со стопкой учебников истории на голове.

– Я поработаю над проектом в эти выходные, – ответила Сорока. – Неделя у меня пропала.

– Я сам поработаю в выходные, чтобы мы не отставали. А ты будь рядом с мамой и займись собой, хорошо? Ты хоть хочешь пойти сегодня в боулинг? Если не хочешь – откажись, я разберусь с Клэр.

– Нет, я хочу, – сказала она, – там будет весело.

Бен вздохнул с облегчением. Он протянул руку через парту и коснулся пальцев Сороки. Какой-то ее части это нравилось, другая же вообще ничего не чувствовала.

* * *

Боулинг был в соседнем городе. Сорока вышла из дома в девять тридцать и поехала на велосипеде по темным улицам, пока Здешний прыгал рядом, игнорируя притяжение Земли и летая по воздуху, как гигантская темная птица.

Она подошла к зданию – большая неоновая вывеска на крыше гласила «ДОРОЖКИ СТРАЙКОВ» – как раз тогда, когда Бен запирал свой велосипед у стойки. Сорока снова заметила, как велосипедный шлем красиво прижимает волосы Бена, особенно когда он проводит по ним рукой.

Ей было хорошо – поездка на велосипеде оказалась приятной, бодрящей, а теперь здесь ждал Бен с забавной полуулыбкой, смешно торчащими волосами и весьма забавной манерой наблюдать, как она запирает велосипед рядом с его, как будто это самое интересное занятие за весь день.

Когда она выпрямилась и повернулась к Бэну лицом, он быстро отвернулся, и будь тут чуть светлее, она могла бы заметить, как он покраснел.

– После тебя, – сказал Бэн, указывая на входную дверь.

– Какой джентльмен.

Клэр добралась туда раньше них и уже сняла дорожку. Она переоделась после школы: на ней была очень короткая черная юбка и темно‐синий блестящий топ. Они втроем сменили обувь на клоунскую местную, которую пришлось взять напрокат, и направились к тринадцатой дорожке.

– Кстати, Тедди постоянно о тебе спрашивает, – сказала Клэр Сороке.

– Правда? – спросила Сорока. Перед ее глазами появился Ринго, в Близи, с красным мячиком в руках.

– «Где же та красивая девочка, Клэр, я хочу снова увидеть ту красивую девочку»! – Клэр рассмеялась, закатывая глаза. – Ты красивая, не пойми меня неправильно, но он мелкий дурачок.

– Кстати о дурачках, ты ведь пригласила Джереми, да? – спросил Бен.

– Да, он должен быть здесь с минуты на минуту, – подтвердила Клэр.

– Кто такой Джереми? – спросила Сорока.

– Мой парень. Разве я тебе не говорила? Он ходит в школу Эджвуд. – Клэр нахмурилась. – Разве я не говорила? У меня дома? Боже, дырявая башка.

– Двойное свидание, – шепнул Здешний на ухо Сороке. Она быстро обернулась, но его уже не было.

– Нет, я не знала, что у тебя есть парень, – сказала Сорока.

– Боже, как тебе повезло. За последние три месяца и двадцать семь дней я только и слышал, что о нем, – сказал Бен.

– Не так уж часто я о нем говорю, – сказала Клэр и стукнула Бена. – Сам послушай, Мэгс даже не знала!

На лице Клэр появилось мечтательное выражение.

– Но да, ты встретишься с ним сегодня вечером. Он крутой. Ну ладно, он очень крутой.

Двойное свидание.

Сорока приготовилась к свиданию с Беном в кино через неделю. Она даже подготовилась к тому часу, который, по настоянию Клэр, они должны были провести на вечеринке у Брэндона Фиппа. Но она не подготовилась к тому, что сегодня будет двойное свидание. Она даже не думала об этом и теперь чувствовала себя обманутой.