Текст книги "Крутые мужики на дороге не валяются"

Автор книги: Катрин Панколь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

~~~

За окном проплывают стволы деревьев. Их кроны, отражаясь в мокрой мостовой, напоминают перевернутые юбки. Мелькают километровые столбы. Девочка считает вслух:

– 24, 25, 26, не сбавляй скорость, идешь на рекорд.

Отец и дочь. Равноправные участники безумной гонки по Седьмому Загородному шоссе. Напряженные профили, приоткрытые губы, возвещающие о приближении очередного столба, – все у них одинаковое. Отец судорожно сжимает руль, дочь вцепилась в кресло. Торжествующие взгляды, наслаждение скоростью, покрасневшие скулы, ручеек пота под мышкой – до чего же они похожи… Временами они украдкой подсматривают друг за другом, чтобы лишний раз убедиться в своем беспрекословном единстве. Шпионят, пытливо вглядываясь в зеркало, в боковое стекло, в лужу за окном. Они знают, что слились воедино, и все-таки ищут и ищут новых тому подтверждений и радуются, безумно радуются своему сходству.

Доченька!

Папочка!

Отец и дочь.

Они ласкаются, говорят друг другу нежные слова, взахлеб, нараспев.

– Я люблю тебя, моя царевна, люблю тебя, жизнь моя, плоть от плоти моей, папино пузико.

– Я хотела бы всю жизнь мчаться по дорогам рядом с тобой.

– Ничто и никогда не сможет нас разлучить. Ни мужчина, ни женщина, ни поезд, ни океан. Ничто.

Деревья и столбы исчезают где-то в вышине.

Они одни на целом свете.

Девочка не знает, куда они так мчатся.

Он загадочно прикладывает палец к губам: сюрприз.

Они летят по белой дороге.

На заправке кроме них – ни души. Она сметает с лобового стекла раздавленных мушек-мошек, Он сидит на корточках возле шин, напевая: «Как хорошо, просто фантастиш. Купить тебе конфет, доченька? Хочешь целый корзиниш, мятиш, шоколадиш, туттиш-фруттиш? Чего еще твое сердечко пожелает, любовь моя, моя принцесса?»

– Изобрази, как Дядька-Скупердядька считает денежки.

– Дядька-Скупердядька? Запросто, моя прелесть. Вот, смотри, красавица.

Он притопывает, идет вразвалочку, растопырив локти и согнув колени, кудахчет, трясет задом.

Блестит на солнце заправка, сияет автомобиль. Заправщик аплодирует, машет им на прощание, и девочка весело машет ему в ответ.

Сегодня ей принадлежит весь мир. Автомобиль, Загородное шоссе, платаны, отец и все остальное. Разведя руки в стороны, она кричит:

– Вперед! Давай! Быстрее! Еще!

Деревья гнутся, столбы уменьшаются. А девочка запоминает каждое дерево, каждый столб, чтобы они навеки остались в памяти.

– Когда я умру, я хотел бы взять тебя с собой, – произносит Он, не выпуская руль, – поклянись, что умрешь вместе со мной.

Она вытягивает руку вперед, клянется.

– Подожди, – говорит Он, сбавляет скорость, открывает дверцу и плюет – далеко и сильно.

Теперь ей ничто не страшно.

Быстрее! Быстрее!

– А что значит «умереть»? – спрашивает она.

Он и сам точно не знает. Когда умрет, обязательно расскажет, как там все устроено. Он сигналит, обгоняет. Девочка хлопает в ладоши, оборачивается посмотреть на тех, кто ползет позади. Потом прижимается к отцу и целует его – крепко-крепко. Резинка трусиков впивается в бока, надо бы отодвинуться, оттянуть резинку, но она не смеет. Быстренько чешет там, где больно, и снова льнет к отцу.

– Когда мы приедем, – говорит Он, – я всем расскажу, как классно мы погоняли!

– Приедем? Куда? – спрашивает она, опустив глаза.

– Увидишь… Там огромный дом, соберется уйма народу. Тебе понравится. Только веди себя хорошо.

– Поня-я-тно, – разочарованно тянет она.

Значит, «там» они уже не будут вдвоем. Отца у нее отберут.

День становится пасмурным, деревья темнеют. Она пропускает столб, другой. От усталости глаза начинают слипаться. Она склоняет голову Ему на руку, вдыхает запах куртки. Хорошо бы Он поставил рекорд и стал лучшим гонщиком на свете, всех оставил далеко позади. Теперь она называет столбы не глядя. Он жмет на газ. Деревья плотным занавесом обступают дорогу. Она закрывает глаза.

Быстрее, быстрее!

Неожиданно машина замедляет ход. Он высвобождает руку, прихорашивается, глядя в зеркало заднего вида, проводит рукой по волосам, затягивает узел галстука.

– По ночам не манили меня маяки… – бормочет она, в надежде избавиться от бездонного страха.

Слишком поздно. Страх зажал девочку в ледяные тиски, пьет ее кровь, гонит радость прочь, сметает прекрасную королевну с трона и швыряет на дорогу, маленькую, ненужную. Она слабая и беспомощная. Справиться с Ним – не в ее силах. Она повторяет волшебные слова, будто заклинание:

– Не манили меня маяки… Яблока сладкая плоть…

Отец не слушает. Сворачивает на узкую дорожку, на другую. Тени домов вытесняют из памяти деревья и неоновые вывески заправок.

Отец тормозит, разворачивает карту. Щелкает зажигалкой. Девочка в шутку дует на пламя – может быть, Он рассмеется, избавит ее от страха.

– Прекрати, – говорит Он. – Это не смешно, мы и так опаздываем.

Одной фразой отбрасывает ее прочь!

Будто они – чужие.

Сердце бешено колотится, чуя опасность. Она сидит словно приклеенная. Руки и ноги затекли. От страха немеют губы, болит живот, дрожат колени, кружится голова. Она не понимает, что происходит, смотрит на отца, ей хочется, чтобы Он обнял ее, успокоил, нежно приласкал. Но отец ее не замечает.

Он паркуется у крыльца, выходит из машины, сигналит. Дверь открывает незнакомая дама. В свете фар видны стройные ноги, ярко-красные ногти, черные босоножки на высоких каблуках. Приподнявшись на носках, дама тянется к отцу. Стройные ноги сгибаются и разгибаются. Разрез длинного черного платья доходит до самых ягодиц. Руки отца жадно мнут ткань платья. Девочка включает фары на полную мощность, чтобы получше разглядеть соперницу. Та стоит, заслонив локтем глаза и вытянув шею, пытаясь понять, кто приехал вместе с отцом. Девочка видит полные красные губы.

Отец с гордостью собственника представляет их друг другу.

– А это моя дочь, – говорит он.

Девочка сидит прямо, готовая принять удар. Влажные руки теребят обивку сиденья, позвоночник норовит согнуться, шея не слушается, но она изо всех сил старается вести себя хорошо. Она обещала.

Она готова услышать имя соперницы.

Ей холодно. Дом кажется уродливым. Дверь облупилась, петли заржавели, роза завяла. Хочется плакать, но это не положено. Он рассердится, оттолкнет ее еще дальше. Она должна молча смотреть, как ботинки отца семенят за черными шпильками соперницы.

Мадам Лерине.

~~~

Вечер с Аланом был заранее обречен на провал. Боль не отпускала ни на минуту, что не прибавляло мне изящества. Я с трудом ковыляла по квартире, натянув на забинтованную ногу огромный белый носок. Было очевидно, что я не смогу надеть ни изящные лодочки, ни узкие мокасины. Даже прогулочные кроссовки или ботики на высокой платформе едва ли удастся натянуть. Придется идти в безобразных растоптанных старых башмаках. При таком раскладе выглядеть хоть сколько-нибудь сексуально невозможно в принципе. Эти башмаки не раз спасали меня в непогоду, без труда налезая на теплые шерстяные чулки, но сегодня… От ног перейдем к рукам! Ужас! Красные, распухшие пальцы усеяны мелкими трещинками, ногти – белым точками. И все из-за коврика! Едва Бонни завершила свой утренний туалет – теплая ванна плюс сеанс кривлянья перед зеркалом, – как я уже бежала в ближайшую аптеку за чудесным пятновыводителем, который обещал справиться с кровавым пятном. Пятнадцать долларов девяносто пять центов за баночку. Конечно, дешевле, чем майское ухо, но все-таки отдавать такие деньги за какой-то сомнительный состав… Вооружившись ценным зельем и белой тряпочкой, я немедленно взялась за дело и чуть не задохнулась. Гнусная жидкость щипала пальцы, разъедала кожу, раздражала ноздри, вызывая приступы тошноты и дурноты; белые диваны плавно кружились по гостиной. Зато действовала эта отрава безотказно. Вскоре от красного пятна не осталось и следа, вместо него проступило другое – белоснежное, оставшаяся часть коврика была несколько темнее. Теперь мне предстояло справиться с новой проблемой: равномерно подкрасить весь коврик, точнее говоря, подпачкать, чтобы из ослепительно-белого он стал грязновато-белым. Такая задача под силу только опытной хозяйке. Я комкала тряпку, чесала затылок, грызла ногти и наконец нашла достойный выход из тупика: намазала коврик тональным кремом. Как мы помним, ничто не проникает в человеческую кожу, зато ткань коврика впитает что угодно! Все это меня чрезвычайно позабавило. Я сидела на полу, наблюдая, как белоснежное пятно, переливаясь, исчезает с поверхности ковра, и чуть не забыла про свидание. Надо сказать, что к этому моменту я была уже слегка навеселе под действием вредных паров.

Услышав, что в замке поворачивается ключ, я быстро опомнилась. Бонни возвращалась домой веселая, как стрекоза. Она обменялась остротами с Уолтером и с порога одарила меня ослепительной улыбкой, которая мгновенно испарилась, когда Бонни заметила, что я до сих пор пребываю в носках и штанах.

– Ты что, еще не готова? – возмущается она. – Уже половина восьмого. Через полчаса сюда явится Алан…

Я устремляюсь в ванну, но Бонни меня не отпускает. Усевшись на унитаз, она продолжает допрос:

– Ты хотя бы придумала, что надеть?

Я растерянно молчу.

– Одолжить тебе что-нибудь?

Укрывшись за шторкой, я бормочу что-то невнятное в надежде на время нейтрализовать Бонни, а сама напряженно соображаю. У меня проблема со шмотками, точнее, с элегантными женскими шмотками. Мы враждуем не первый год. Они то и дело пытаются меня соблазнить. Переливаются всеми красками, сверкают, дразнят и… гаснут, стоит мне до них дотронуться. Я жадно разглядываю витрины магазинов и страницы модных журналов. Классные прикиды подмигивают, заманивают, заставляют себя купить, величаво заполняют шкафы. Я живо представляю себе, как они спускаются по лестнице, усаживаются на диван, падают в объятия прекрасных незнакомцев, и вдруг с ужасом замечаю: они пусты, я оказалась за бортом.

Так они и живут безвылазно у меня в шкафах.

Ну не умею я их носить, все эти облегающие костюмчики, платья с нескромными вырезами, юбки с разрезами от бедра. Элегантные дамы поглядывают на собственные туалеты свысока, умело используют по назначению. А у меня все наоборот. Наряды полагают, что я их не достойна, и обращаются со мной с крайним презрением, если не сказать – издевательски. Я прекрасно себя чувствую без всякой одежды. Или в джинсах. А шпильки, увы, не для меня.

Иногда мне кажется, будто в платяном шкафу поселилось привидение и мешает мне превратиться в неотразимую леди.

Я стараюсь изо всех сил. Покупаю великолепные туалеты. В огромном количестве. Навещаю их в шкафу, поглаживаю, пытаюсь приручить, бережно снимаю с вешалок, раскладываю на кровати, нахваливаю. И тут начинается… Они смотрят на меня и ухмыляются: «Ты будешь выглядеть нелепо! Ты что, в зеркало на себя не смотришь? Ты нам не подходишь!»

Не подхожу, значит.

Да кто вы такие?

С какой стати командуете мной?

Иногда я оказываюсь сильнее. Заставляю какую-нибудь шмотку провести на мне целый вечер. Затыкаю уши, прижимаю локти к телу, а то еще сбежит ненароком. Если я решаю побыть настоящей леди, это серьезно.

Но чаще всего я сдаюсь. Напяливаю джинсы, футболку, показываю разноцветному тряпью язык и убегаю.

Сегодня вечером у меня нет выбора. Старые башмаки сочетаются исключительно со старыми штанами. В любом случае, стараться я нынче не намерена: мне предстоит не свидание, а встреча с благодетелем.

– Так что ты решила? – спрашивает Бонни, нетерпеливо постукивая пальцами по краю раковины. Мое молчание действует ей на нервы.

– Не знаю. Видишь, что с ногой? Я споткнулась, задела за край тротуара. Теперь трудно что-то подобрать.

С этими словами я демонстрирую пострадавший палец, надеясь, что Бонни, располагая всеми необходимыми данными, придет к тому же выводу, что и я. Она с глубоким отвращением смотрит на мою ногу и, глядя на меня, как взрослый человек на неразумное дитя, подтверждает, что с такой раной действительно трудно что-то подобрать, после чего теряет ко мне всякий интерес, поднимается с унитаза и уходит к себе.

Когда Алан звонит в дверь, я выхожу навстречу ему в старых башмаках без каблуков, серых штанах, длинном сером свитере и мужском плаще. Ни попка, ни грудь в таком наряде не просматриваются. Я не соблазнительница, я уклонистка, спокойная и улыбчивая.

Душа – на месте, точнее, некое подобие души. Она не смоталась только потому, что предстоящее свидание – туфтовое, и все-таки заметно, что она нервничает: дрожит, мечется, норовит окончательно меня покинуть. Я пытаюсь ее успокоить, считаю про себя: 24, 25, 26, 27… а потом опускаю глаза и вижу свои изъеденные пятновыводителем ногти, искалеченную ногу и нелепый наряд во всей их красе.

Алан не обращает на меня особого внимания. Он садится на белый диван рядом с Бонни, берет бокал. Как бы мне хотелось закрыть глаза, броситься к нему, ухватиться за ремень его брюк и спросить: «Ну что, куда пойдем?» Я пытаюсь держать себя в руках. Сажусь на диван напротив, кривясь от боли, кладу ногу на ногу, чтобы, не приведи Господь, невзначай не сорваться с места. Бонни как бы между прочим включает музыкальный центр, разряжает обстановку.

Я стараюсь казаться невозмутимой и исподтишка разглядываю Алана.

Он что-то рассказывает. Лицо скрывается за бокалом, за ослепительной улыбкой. Блестят густые черные волосы, длинные пальцы сжимают бокал, длинные ноги… О, как я жажду ощутить прикосновение этих стройных ног. Я представляю их голыми, переплетенными с моими в постели. Эти ноги должны принадлежать мне. Я вдыхаю его аромат, продвигаюсь выше, утыкаюсь носом в густую растительность на груди, тянусь губами к его губам, принимаю его язык… О, как я его хочу!

Он не смотрит в мою сторону, и пока меня это устраивает. Не обращай на меня внимания! Дай вдоволь наглядеться на тебя, всласть намечтаться, представить себя в твоих объятиях, мысленно целовать тебя до беспамятства.

Я едва понимаю, о чем они говорят. Смотрю на них отрешенно, издалека. Мне вдруг приходит в голову, что сейчас я переживаю лучшие мгновения этого вечера, потому что потом неизбежно придется что-то из себя изображать, подавать ответные реплики и мечтать я уже не смогу.

Наконец Алан снисходит до меня. Он поворачивается в мою сторону, и я вдыхаю его запах – аромат чистой кожи и легкой туалетной воды, смесь лимона, сандала и, возможно, лаванды. Этот запах так сильно меня возбуждает, что я задерживаю дыхание, даже прошу Бонни налить мне виски, чтобы перебить дразнящий аромат. Хорошо еще, что она тарахтит без умолку и хохочет, откинув голову назад. Обычно я не понимала, почему Бонни Мэйлер так громко смеется, причем без всякого повода. Смех подобно точке завершает каждую фразу. Вероятно, таким образом Бонни демонстрирует окружающим, что у нее все о’кей, она здорова и счастлива. В этот вечер она смеется чаще и громче обычного. Ха-ха-ха! Я решаю последовать ее примеру. Ха-ха-ха! С непривычки у меня получается хуже, чем у нее! Не в кассу. Я слышу свой смех как бы со стороны, и звучит он по-идиотски. Кажется, что смеюсь не я, а какая-то посторонняя девица, глубоко мне противная, зато легко нашедшая общий язык с Бонни Мэйлер. Каким-то образом я внезапно превращаюсь в Кретинку, ржу как лошадь и несу всякий вздор. Устав смеяться, я замолкаю и пристыженно опускаю голову. Что общего между мной и этой смешливой дурехой? Почему я не могу быть просто самой собой? Хотя, возможно, с Бонни Мэйлер можно общаться только так, по-другому она не понимает.

Мне становится совсем грустно.

И вот настает минута, когда Бонни, взглянув на часы, объявляет, что нам пора. Я чуть было не предложила ей пойти с нами: все равно ведь свидание липовое, но вовремя опомнилась. Бонни ужасно разозлится. Роль дуэньи явно не входит в ее планы. Она решительно подталкивает нас к двери и желает приятно провести вечер. В эту минуту звонит телефон, поэтому прощание получается смазанным.

– Привет! – заворковала Бонни, и дверь захлопнулась.

Уолтер молча пропускает нас к выходу, глядя на меня с гордостью и даже, как мне кажется, с сознанием выполненного долга. За спиною у Алана он поднимает кверху указательный палец, давая понять, что одобряет мой выбор. Неужели Уолтер с ними заодно? Значит, тоже втайне жалеет меня? Я опускаю глаза, смотрю на свои безобразные ботинки и думаю о том, что в эту минуту вид у меня, должно быть, чрезвычайно жалкий. Я прихожу в ярость, проклинаю весь мир. Да, я хочу страдать, но без постороннего вмешательства. Не выношу слащавого сочувствия и лицемерной жалости. И вдруг мне захотелось удрать от Алана, собрать вещи и переехать в ночлежку с Иовом на тумбочке. Тем временем Алан интересуется, не больно ли мне идти. Он любит бродить по ночным улицам. Взяв себя в руки, я отвечаю, что идти мне не больно.

Я тоже очень люблю бродить ночью по Нью-Йорку. Найковицы уже расшнуровали кроссовки, банкиры отключили компьютеры. А на улице остался невостребованный товар: лишние люди, романтики и бродяги, бредущие по грязным сверкающим лужам, беседуя сами с собой. И только машины скорой помощи с озабоченным видом мчатся по магистралям. В этот час вода по канавам устремляется вниз, а на тротуар высыпают последние ковбои. Они пьют пиво и вспоминают старые добрые времена, когда мнили себя победителями и наивно лелеяли великую американскую мечту.

– Ты когда-нибудь бывал в Москве? – спрашиваю я у Алана.

– Нет, – отвечает он.

– В Москве тоже много небоскребов. Они похожи на здешние. Не на современные, конечно, а на те, что постарше.

– Наверное, построены в то же время.

– Да, вероятно.

– Правда, там строили совсем другие люди… – добавляет Алан, проводя четкую границу между двумя странами, свободной и тоталитарной.

– Знаешь, иногда мне кажется, что разница не так уж велика, – я намеренно произношу эту фразу громко, чтобы он не смог пропустить ее мимо ушей. Ничего не могу с собой поделать.

Алан замедляет шаг, напрягается, удивленно смотрит на меня. А я продолжаю в том же духе:

– Видишь, какая штука… Там люди теряют человеческий облик из-за коммунизма, а здесь – из-за звонкого доллара. Доллар ставится во главу угла: зарабатывай или подыхай. Вступай в партию и живи припеваючи – или вкалывай по-черному. Похожая логика, не находишь?

Сам напросился. Я зла на весь мир. И не нуждаюсь в жалости. В порыве вдохновения, преисполнившись гордости, я продолжаю:

– Иногда мне кажется, что, живя здесь, я стану коммунисткой.

– Почему? – недоумевает Алан. – Тебе что, не нравится Америка?

– Раньше очень нравилась. А теперь – нет, не нравится.

– Когда это – раньше?

– Ну, раньше…

Когда мир захлестнула голливудская мечта… дикие прерии вестернов, Джимми Стюарт, Фрэнк Капра. Бесстрашные ковбои боролись за справедливость, защищали бедных, открывали новые звезды.

– Ты слышал, что сыновья Хемингуэя продали свое имя фирме, которая производит одежду для сафари и охотничьи ружья. Ты знал об этом?

– Нет, не знал. Тебя это шокирует?

– А тебя разве не шокирует?

– Скажи, почему ты сюда приехала?

– Потому что здесь не остается времени на раздумья. Мне надоело думать. Во Франции все думают, думают, доводят себя до полного идиотизма. Толкут воду в ступе и при этом считают себя интеллектуалами. Путают божий дар с яичницей!

– Послушай, – интересуется Алан, заметно повеселев, – тебе вообще хоть что-нибудь нравится? Ты критикуешь все на свете. Сразу видно, что ты француженка.

– Зато я не строю иллюзий. Вот вы, американцы, прете напролом, как танки, пышете энергией. А к чему? Что вы производите? Доллары! Это единственное, что вас интересует! И как вам не надоест такая жизнь!

Он ускоряет шаг, я едва за ним поспеваю, подволакиваю ногу, вскарабкиваюсь на тротуар, чтобы быть одного роста с ним, не рассчитываю, задеваю больной мизинец, всхлипываю. Останавливаюсь, глубоко вздыхаю, с трудом сдерживаю слезы. Алан, не замечая моих мучений, стремительно движется в направлении ресторана. Я уже бывала в этом заведении. Ресторан называется «Четфилдс». Найковицы забегают сюда после работы, расслабиться в компании себе подобных. Грызут зеленые оливки и пикули, пьют «Маргариту», посматривают на джентльмена за соседним столиком, пытаясь понять, годится ли он в качестве кавалера на одну ночь. Им ведь иногда тоже хочется потереться кожей о кожу, а утром как ни в чем не бывало окунуться в стремительный ритм большого офиса. Интерьер ресторана выдержан в пастельно-розовых тонах, шеф-повар, разумеется, француз, карта вин – богатейшая. Обшивка стен изысканна, гравюры – в английском стиле, свет ламп – рассеянный. За одним столиком шеф кадрится к секретарше, за другим – юный менеджер выделывается перед своей шефиней, которая, массируя под столом икру левой ноги, прикидывает, стоит ли игра свеч.

У барной стойки притаились амазонки. Стерегут самца. Прищурясь, бесстыдно разглядывают нас с Аланом, готовые увести его у меня из-под носа и на глазах у изумленной публики передраться из-за него. Я смотрю на них торжествующе, но заметив каблуки-шпильки и платья с глубокими декольте, до обидного напоминающие те, что пылятся у меня в шкафу, печально отвожу глаза.

Как обычно, я не на высоте.

Алан пререкается с официанткой. Он заранее забронировал столик и не желает сидеть в углу рядом с туалетом. Будь на его месте кто-нибудь другой, нам пришлось бы ждать, пока освободится столик посимпатичнее, толкаться в баре, но представительная внешность Алана – высокий рост, горделивая осанка, уверенный вид – действуют безотказно, и вот уже официантка, кокетливо улыбаясь, предлагает нам лучшие места.

Мы садимся и приступаем к изучению меню. Алан относится к этому занятию со всей серьезностью. Похоже, он действительно решил устроить мне праздник.

– Надеюсь, ты не против американской кухни, – спрашивает он, озаряя меня своей бесподобной улыбкой. – К тому же здесь она не особенно американская…

Длинными пальцами с прозрачными ногтями он листает винную карту, а мое сердце при этом колотится так сильно, что я ни о чем не могу думать, ничего не могу решить.

– Закажи для меня сам, – прошу я.

Он удивлен.

– Закажи сам, мне лень…

Я хочу еще немного полюбоваться им, насладиться его светлым образом, пока он читает. Потом будет что вспомнить.

– Знаешь, а ты забавная, – говорит он.

Он смотрит на меня так, будто пришел сюда добровольно, а не по просьбе Бонни. Любопытно, что он имеет в виду, что для него значит «забавная». Я решаю трактовать эту фразу как комплимент: я – интересная! Я приосаниваюсь, кладу ногу на ногу и прячу старые ботинки под стол. Мне вдруг хочется рассказать ему все, чтобы он знал, что происходит на самом деле. Для него этот вечер – самый обыкновенный. Он понятия не имеет, что происходит у меня внутри. Мне надоело злиться, я устала от собственной злости. Хочу сложить оружие, излить душу. Пусть он знает, что мне известно про хитроумный план Бонни, что мне все это активно не нравится, что, увидев его в первый раз, я сразу же стала мечтать о новой встрече, что я без ума от его запястий, локтей, улыбки, и неважно, что он американец, я поношу Америку просто потому, что раньше слишком ее любила. О, Алан, когда ты смотришь на меня своими все понимающими глазами, я чувствую себя особенной, неповторимой.

Единственной.

Он и вправду смотрит на меня с пониманием. Ждет, когда я заговорю. Сейчас я все ему расскажу… Но в эту минуту какой-то чувак усаживается за рояль, и я не успеваю вымолвить ни слова. Звучит старая классическая песня, из тех, что призваны вышибать слезу: «Взгляд твоих глаз затмевает свет фонарей» и дальше в том же духе. Алан всецело отдается музыке, его не смущают дурацкая мелодия, идиотский текст. Он с видом знатока откидывается на спинку розового плюшевого кресла, наслаждается высоким искусством, поглаживает подлокотники и просит сомелье помочь выбрать красное вино. Тем временем говорить я уже раздумала. Откровения здесь неуместны.

Не буду же я вешаться ему на шею, в самом деле!