Текст книги "В объятиях Шиммерита (СИ)"

Автор книги: Катерина Кант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Я оделась в темноте, на ощупь, потому что боялась зажечь свечу и разбудить его, и выбрала самое тёмное, самое незаметное платье, которое нашла в шкафу – серое, шерстяное, почти сливающееся с тенями. Я не взяла с собой ничего, кроме маленького узелка с хлебом и сыром, который Эли оставила на столе ещё вечером, и фляги с водой, которую я наполнила заранее, потому что знала – путь будет долгим, а возвращаться назад я не собиралась.

Я стояла у двери, прижимая ладонь к холодному дереву, и смотрела на спокойно спящего тёмного мага – он спал, ничего не подозревая, и в этом было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце, потому что я знала, что когда он проснётся и не найдёт меня рядом, то, наверное, возненавидит меня за это предательство.

– Прости, – прошептала я, уже на пороге. – Прости меня, Деймен, но я должна попытаться.

Я выскользнула в коридор, и дверь за мной закрылась с тихим, едва слышным скрипом, но я не остановилась, пошла вперёд, вниз по винтовой лестнице, через пустые залы, через кухню, где ещё хранился запах вчерашнего ужина, и к выходу, который вёл во внутренний двор.

Мраки стояли на своих местах – бесформенные, молчаливые, они скользили по стенам, охраняя замок, но когда я прошла мимо, они не тронули меня, не остановили, даже не замедлили своего движения. Я вспомнила слова Деймена: «Ты моя», – и поняла, что они чувствуют это так же, как и он, что для них я была не чужой, не врагом, не пленницей, а своей – той, кто носит на себе его метку, его ауру, его тьму, которая пропитала меня насквозь за эти месяцы, проведённые в Шиммерите.

Лес встретил меня темнотой – деревья стояли чёрными стражами, их ветви переплетались в высоком кружевном своде, сквозь который не пробивался даже свет луны, но я не боялась. Я шла по тропе, которую знала теперь так же хорошо, как коридоры замка, и чувствовала, как тёмная, древняя, и пугающая магия Шиммерита, течёт вокруг меня, не причиняя вреда, не сбивая с пути, а скорее подталкивая вперёд, будто сам лес хотел, чтобы я ушла и сделала то, что задумала.

Я шла долго, силы покидали меня, но я не останавливалась, потому что боялась, что если остановлюсь, то упаду и больше не встану. В голове кружились мысли о том, что я делаю, о том, что он скажет, когда проснётся, о том, что ждёт меня впереди, но я отгоняла их, потому что они мешали идти, и думала только о том, что нужно сделать ещё один шаг, потом ещё один, и ещё, пока лес не начнёт редеть, а небо на востоке не посветлеет, обещая рассвет.

Я думала о нём – о Деймене, о том, как он смотрел на меня, когда я лечила его в первую ночь, как его пальцы касались моего лица, как он сказал: «Ты моя», и как я испугалась тогда, но теперь понимала, что это было не угрозой, а обещанием. Я думала о том, что он стал для меня всем – не потому, что я была слабой и нуждалась в защите, а потому, что рядом с ним я наконец-то узнала, что такое настоящая любовь, не та, детская, которую я выдумала для Кассиана, а взрослая, глубокая, которая не боится ни боли, ни тьмы, ни даже смерти.

Кассиан был мечтой, которую я придумала себе, чтобы скрасить одиночество в золотой клетке дворца. А Деймен стал реальностью – такой, что от неё невозможно было спрятаться, даже если очень хотелось. И я не хотела прятаться. Я хотела быть рядом, чтобы охранять его душу, чтобы не дать ему превратиться в то чудовище, которым его называли.

Я знала, что он возненавидит меня за этот побег. Я знала, что он не поймёт, почему я должна была это сделать, почему я не могла позволить ему убивать невинных людей, даже если эти люди жили в королевстве, которое предало меня. Но я всё равно шла, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, я стала бы такой же, как он – той, кто не видит ничего, кроме своей боли. А я не хотела быть такой.

К Элдоре я вышла, когда первые лучи солнца только начали золотить горизонт, и город, который когда-то был моим домом, показался мне чужим и враждебным. Я смотрела на его высокие стены, на знакомые шпили дворца, на крыши домов, где когда-то жили люди, которых я лечила, и чувствовала странную, почти пугающую пустоту. Это место больше не манило меня. Оно не было моим домом. Моим домом был Шиммерит – тёмный, мрачный, проклятый, но такой родной, потому что в нём был он.

Я стояла у ворот, грязная, уставшая, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на высокие стены, за которыми спали ещё тысячи людей, не подозревающих, какая опасность нависла над ними. И я знала, что должна предупредить их. Не потому, что я была предательницей. А потому, что я была целительницей, и не умела иначе.

Но я не успела сделать и шага – стражи заметили меня сразу, окружили, грубо схватили за руки, и я не сопротивлялась, потому что знала, что это бесполезно. Меня привели к коменданту. Старый солдат с седыми усами долго вглядывался в моё лицо, а потом его глаза расширились от узнавания.

– Солери из рода Эйнар, – сказал он, изумлённо, без злорадства, с усталой, солдатской безысходностью. – Приговорённая к смерти. Я думал, ты сбежала навсегда.

– Мне нужно поговорить с принцем, – заявила я, стараясь говорить твёрдо и уверенно. – Это важно. Над королевством нависла угроза, и если он не отступит от своих планов, то…

– Да что ты, – перебил комендант, и его лицо стало жёстким. – Ты – преступница. А принц Кассиан теперь король. И он не принимает беглых убийц.

Меня бросили в темницу, такую же сырую, такую же холодную, как и в прошлый раз, но теперь, когда железная дверь захлопнулась за моей спиной, а ключ в замке повернулся, я не заплакала. Я стояла посреди камеры, прижимая руки к груди, и слушала, как моё сердце бьётся спокойно, и думала о том, что эта темница, этот запах плесени и сырости, этот холодный камень под ногами – всё это было частью моей старой жизни, которая теперь казалась мне чужой, как старый, давно забытый сон.

Я опустилась на солому, прижимая колени к груди, и смотрела на маленькое зарешечённое окно, за которым медленно светлело небо, и думала о Деймене. О том, как он проснётся, потянется ко мне, и не найдёт меня рядом. О том, как его карие глаза наполнятся сначала недоумением, а потом холодной, ледяной яростью, от которой стены Альрауна будут дрожать. О том, как он, наверное, ненавидит меня сейчас за то, что я сделала, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, как он доверился мне.

Но я не жалела. Я не могла жалеть, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, то стала бы соучастницей убийств, которые он собирался совершить, и тогда его душа, которую я лечила так долго, была бы потеряна навсегда. А я не могла этого допустить. Не после всего, что мы пережили.

Я попросила стражников передать королю, что хочу говорить с ним. Снова и снова. И они сначала отмахивались, не слушали, проходили мимо, и только когда один из них – молодой, с веснушками и робкой улыбкой, которую я заметила даже в полумраке, – остановился у моей решётки и спросил, зачем мне это нужно, я ответила:

– Чтобы спасти его. Чтобы спасти всех.

– Вы так говорите, будто у вас есть шанс, госпожа, – в его голосе прозвучала такая жалость, что у меня дрогнуло сердце. – Но король вас не примет. У него войны на уме. И он не прощает предателей.

– Я не предатель, – ответила я, без гнева, и обиды. – Я просто хочу помочь.

Он помолчал, а потом кивнул и исчез в темноте коридора, и я осталась ждать.

Я ждала долго. Слушала, как за окном шумит ветер, как где-то далеко кричат петухи, как в соседних камерах стонут узники, и думала о том, что эта темница, которая когда-то казалась мне концом света, теперь была просто остановкой на пути к чему-то большему. Я не знала, что ждёт меня впереди – смерть, свобода или вечное заточение, – но я знала, что Деймен придёт. Потому что он обещал. А он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух.

Я молилась, чтобы он простил меня, чтобы он понял, чтобы он не возненавидел.

– Прости, – прошептала я в темноту. – Прости меня, Деймен. Я сделала это ради тебя. Ради твоей души, которая мне дороже, чем моя свобода, и даже моя жизнь.

* * *

Деймен проснулся, и первое, что он почувствовал – не привычное тепло её тела, которое за эти месяцы стало таким же необходимым, как дыхание, а холодную, пугающую пустоту, от которой внутри всё оборвалось, потому что он уже догадывался – она не вышла просто подышать воздухом, не ушла на кухню за травяным отваром, не сидит в библиотеке, уткнувшись носом в старый фолиант. Она ушла. Навсегда. Или так, как она думала – навсегда.

Потому что где бы она ни пряталась, куда бы ни сбежала, он найдет её. Найдет, и приведет обратно.

Деймен сел на постели, потёр лицо, и его глаза, ещё секунду назад такие спокойные, наполнились мрачным огнём. Таким устрашающим, что даже тени в углах комнаты сжались, будто боялись попасться в поле его зрения. Он провёл ладонью по холодной простыне, и сжал её в кулак, чувствуя, как внутри него закипает ярость, которую он так долго сдерживал, которую она вылечила своей любовью и своей магией, и которая теперь, когда её не стало рядом, возвращалась с утроенной силой.

– Мраки, – позвал он тихо, но с такой мощью в голосе, что стены замка дрогнули, будто испугавшись собственного хозяина.

Они появились из полумрака, как всегда бесформенные, молчаливые. Они стелились по полу, собираясь у его ног, и ждали приказа.

– Где она? – спросил он, с холодной, железной уверенностью, что они знают ответ. – Где Солери?

Мраки замерли, и Деймен почувствовал, как от них исходит волна информации. Они не умели говорить, но он видел её образ, её путь через лес, её страх, её решимость, и то, как она вышла к воротам Элдоры, и как её схватили стражники.

Он вскочил с постели, и его тело, такое сильное, такое живое после исцеления, дрожало от едва сдерживаемой злости – не той, слепой, что сжигала его двести лет, а холодной, осознанной, которая появляется, когда понимаешь, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит тебе. Он не чувствовал ни холода, когда накидывал на плечи плащ, ни боли, когда затягивал ремни на доспехах, которые не надевал уже двести лет, – он чувствовал только одно: желание уничтожить всех, кто посмел тронуть её, кто посмел забрать то, что принадлежало ему.

– Моя наивная глупышка, – прошептал он, с горечью человека, который живёт двести лет и знает, чем заканчиваются такие попытки спасти тех, кто не хочет спасаться. – Ты думала, что предупредишь их? Что они послушают тебя, приговорённую к смерти? Ты сама приблизила их гибель, маленький свет. На что ты надеялась?

Он замолчал, и в наступившей тишине слышалось только его тяжёлое, сбитое дыхание, как у зверя, который затаился.

– Впрочем, – добавил он, с ленивой, опасной ноткой, от которой у тех, кто её слышал, стыла кровь, – не важно. Они всё равно умрут. Просто теперь у меня есть ещё одна причина стереть их в пыль.

– Мраки, – позвал он, спокойным голосом – тем самым пугающим спокойствием, которое предшествует буре, когда небо затягивает тучами, а ветер затихает, чтобы через мгновение обрушить всю свою ярость на землю, – соберите армию. Мы идём на Элдору.

Он стоял посреди комнаты, чёрный на фоне синих огней, и в его глазах горел тот огонь, который когда-то сжигал его изнутри, но теперь этот огонь был другим – не разрушающим, а защищающим, не проклятым, а освящённым её любовью, её жертвой, её глупым, безрассудным поступком, который он не мог простить, но и не мог не понять. Потому что он знал – она сделала это ради него. Ради его души.

– Я иду за тобой, Солери, – сказал он, и в его голосе было обещание. – И горе тем, кто встанет на моём пути.

Он вышел из комнаты, и за ним, стелясь по полу, как тёмная река, потянулись Мраки – бесчисленные, безмолвные, готовые уничтожить всё, что посмеет тронуть их хозяина или его маленький свет.

А в темнице, за много миль от него, Солери сидела на соломе, прижимая колени к груди, и не знала, что он уже идёт. Не знала, что её глупость, её любовь, её желание спасти невинных привели к тому, что война, которой она так боялась, началась именно сейчас, именно из-за неё. И она не знала, что когда он придёт, мир уже никогда не будет прежним – ни для неё, ни для него, ни для всего королевства, которое посмело встать между ними.

* * *

Они пришли на второй день – я уже начала думать, что не придут вовсе, что Морвен побоялась смотреть мне в глаза, а Кассиану стало стыдно, но ошиблась, потому что шаги в коридоре всё же раздались: сначала цоканье каблуков по камню, потом тяжёлая, неуклюжая поступь мужских сапог, и наконец звон ключей, которые отпирали замок.

Я знала, кто это будет, ещё до того, как дверь открылась, и это знание не вызвало во мне ни страха, ни надежды – только глухую, тянущую усталость, которая появляется, когда слишком долго ждёшь того, что должно случиться, и уже не веришь, что это принесёт хоть какое-то облегчение.

Морвен вошла первой. Я посмотрела на неё без прежней робости, без той глупой, доверчивой улыбки, с которой когда-то встречала её в своих покоях, когда мы пили чай и болтали о пустяках. Её изумрудное платье, которое когда-то казалось мне таким изящным, таким королевским, теперь выглядело безвкусным – слишком ярким, слишком кричащим, как у женщины, которая пытается доказать всему миру, что она чего-то стоит.

За ней, нехотя, будто его вели на верёвке, плёлся Кассиан, и я заметила, как его красивое лицо – такое знакомое, такое близкое когда-то – исказилось от брезгливости, когда он оглядел камеру, в которой меня держали.

– Солери, – сказала Морвен, и я сразу заметила, что в её голосе исчезла та приторная, слащавая нотка, которой она всегда приправляла свои слова, когда мы были подругами – теперь там была только холодная, злая насмешка, которую она больше не считала нужным прятать. – Жива. А я думала, ты сбежала навсегда, чтобы не позорить свой род.

– Я сбежала, чтобы выжить, – ответила я, и мой голос прозвучал так спокойно, так безразлично, что я сама не узнала его – в нём не было ни страха, ни дрожи, ни той наивной доверчивости, с которой я когда-то встречала каждое её слово. – Но ты же знаешь, Морвен. Ты всегда знала.

Она усмехнулась, с таким злорадством, что у меня сжалось сердце, но я не отвела взгляд – я смотрела на неё, без ненависти, только со странной, почти пугающей пустотой, которая появляется, когда понимаешь, что человек, которого ты считала близким, на самом деле был врагом всё это время, и ты просто не хотела этого замечать, потому что правда была слишком горькой.

– Ты всегда была глупой, Солери, – сказала она, тише, почти ласково, но эта ласка была опаснее любой угрозы, потому что за ней чувствовалась такая древняя, такая въевшаяся злоба, что мне стало не по себе. – Всегда верила в любовь, в справедливость, в то, что добро победит зло. И что ты получила за свою веру? Темницу. Смертный приговор. А теперь ты ещё и привела к нашим границам это… это чудовище, которое хочет уничтожить нас всех.

– Чудовище? – я подняла бровь, и в моём голосе, неожиданно прозвучала ленивая, опасная нотка, которую я переняла у Деймена за эти месяцы, проведённые в Шиммерите – не специально, нет, просто она въелась в меня, как его тьма въелась в мою кожу, и теперь выходила наружу в самые неожиданные моменты. – Ты о себе, Морвен? Или о своём муже, который женился на тебе только потому, что боялся остаться без наследника и не нашёл никого лучше?

Кассиан дёрнулся, будто от пощёчины, и я увидела, как его красивое лицо побледнело, а кулаки сжались так, что костяшки пальцев побелели – он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном, особенно та, кого он когда-то считал наивной, безответной дурочкой, готовой на всё ради его улыбки.

– Как ты смеешь, – прошипел он, с дрожью в голосе, от гнева, и унизительного страха, который он не мог скрыть, хотя старался изо всех сил. Я больше не слышала в нём той уверенности, с которой он когда-то стоял у трона и смотрел на меня сверху вниз, как на провинившуюся служанку. – Ты никто, Солери. Ты предательница, убийца, беглая преступница. Я мог бы казнить тебя прямо сейчас, и никто бы не сказал ни слова.

– Но не казнишь, – ответила я, спокойно. – Потому что боишься. Боишься его. Боишься, что он придёт за мной и уничтожит всех, кто посмеет тронуть меня. А он придёт, Кассиан. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встаёт на востоке.

– Ты никогда не умела держать язык за зубами, – сказал он, с усталостью и тоской, и я почти поверила, будто ему жаль меня – почти, но не до конца, потому что слишком много слёз я пролила из-за него, и слишком поздно он решил показать свою человечность. – Нашего брака требовал мой отец. Мне нужен был наследник, а твой род – один из древнейших в королевстве. Я не любил тебя, Солери, никогда. Ты была просто… удобной партией.

– Я знаю, – в моём голосе не было боли, только спокойное, почти равнодушное принятие, которое приходит, когда понимаешь, что человек, которого ты когда-то считала смыслом своей жизни, на самом деле был просто ошибкой, которую нужно было пережить, чтобы двигаться дальше. – Я знала это даже тогда, когда мечтала о свадебном платье и о том, как мы будем жить долго и счастливо. Я была глупой, наивной девочкой, которая верила в сказки. Но теперь я выросла.

– В компании чудовища, – усмехнулась Морвен, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то похожее на зависть, которую я когда-то принимала за дружескую заботу и которая на самом деле была её настоящим лицом всё это время. – Ты думаешь, он любит тебя? Он использует тебя, Солери. Ты для него игрушка. А когда ты перестанешь быть нужной, он выбросит тебя, как ненужную вещь.

Я посмотрела на неё, с такой жалостью, почти материнской, которая появляется, когда видишь, как кто-то мучает себя сам, не понимая этого. Морвен отшатнулась, будто от пощёчины, и в её глазах мелькнул страх, который она не успела спрятать.

– Ты не знаешь его, Морвен, – сказала я, с уверенностью человека, который перестал доказывать что-либо тем, кто не хочет слушать. – И ты не знаешь меня. Я не та наивная дурочка, которая верила каждому твоему слову и видела в каждой улыбке только добро. Я видела тьму – настоящую, древнюю, ту, что живёт в Шиммерите и в нём самом. И я видела свет – не тот, что блестит на коронах и в золотых канделябрах, а тот, что пробивается сквозь боль и отчаяние, когда человек, которого все называют чудовищем, гладит тебя по волосам и шепчет, что ты его единственная надежда. И я сделала свой выбор. И не жалею о нём.

– Твой выбор приведёт к войне, – отрезал Кассиан, с безысходностью. – Люди погибнут из-за тебя, Солери. Ты это понимаешь?

– Люди погибнут из-за вас, – ответила я, тише, но не менее твёрдо, потому что я устала оправдываться перед теми, кто никогда не хотел меня слышать. – Из-за вашей жадности, вашей злобы, вашей трусости. Вы хотели уничтожить Шиммерит, и вы получите то, что заслужили. Не я привела войну к вашим воротам – вы сами призвали её, когда решили, что чужой дом можно сжечь, потому что он вам не нравится.

Они замолчали, и в тишине, которая повисла между нами, я слышала только своё дыхание и биение своего сердца – ровное, спокойное, как у человека, который наконец-то перестал бороться с тем, что не может изменить, и принял то, что должно случиться.

– Уходите, – сказала я, с равнодушной просьбой, потому что я больше не хотела тратить на них свои силы. – У вас есть время, чтобы спастись. Он придёт скоро, и тогда будет поздно.

Морвен хотела сказать что-то ещё – я видела, как её губы открылись, как в глазах мелькнула та злая искра, которую я так хорошо знала, – но Кассиан схватил её за руку и потащил к выходу. Я смотрела, как они уходят, и думала о том, что когда-то эти люди были центром моей вселенной, ради них я готова была отдать всё, что у меня было, а теперь они казались мне такими мелкими, такими жалкими, такими ничтожными, что я даже не чувствовала ненависти – только странное, почти пугающее безразличие.

– Прощай, Солери, – сказал Кассиан, уже на пороге, и в его голосе я услышала что-то похожее на сожаление – может быть, искреннее, а может быть, просто страх перед тем, что он терял, но мне уже было всё равно.

– Прощай, Кассиан, – ответила я, с пустотой в голосе, которую не могли заполнить ни его запоздалые слова, ни её злые, бессильные улыбки.

Они ушли, дверь за ними закрылась, и я осталась одна, в темноте, в тишине, в ожидании того, кто должен был прийти за мной. Я не знала, сколько времени прошло, но знала одно: он придёт. Потому что он обещал, а он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух, даже тех, которые я читала только в его глазах, когда он смотрел на меня в темноте и думал, что я сплю.