Текст книги "В объятиях Шиммерита (СИ)"

Автор книги: Катерина Кант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Спасибо, – выдохнула я.

Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что я вдруг поняла – эти люди, изгнанники, беглецы, те, кому некуда идти, они не просто служат Деймену, они его семья. Странная, пугающая, но всё же семья.

Я хотела спросить Милу ещё – о розах, о замке, о самом Деймене, – но в этот момент за моей спиной раздался тяжёлый, хриплый кашель, и, обернувшись, я увидела Ярвена, который шёл по дорожке, опираясь на свою клюку, и его хромота сегодня казалась особенно заметной.

– Помоги-ка лучше с корзиной, – проворчал он, обращаясь к Миле, и та послушно поднялась с колен, отряхивая передник. – А ты, девонька, – он перевёл взгляд на меня, и его глаза цвета старого янтаря блеснули в сумраке, – не стой столбом. Иди сюда, поможешь старику дойти до скамейки.

Я подчинилась, потому что отказать ему было невозможно, в его ворчливом голосе чувствовалась такая же властность, как у Деймена, только совсем другая, более человеческая, более усталая.

Мы уселись на старую каменную скамью, увитую плющом, и я почувствовала, как холодный камень пробирается сквозь ткань платья, заставляя меня ёжиться. Ярвен достал из кармана тряпицу, вытер лицо и долго смотрел на замок – на его чёрные башни, на высокие стены, на узкие окна, которые напоминали бойницы.

– Знаешь, откуда здесь взялась эта твердыня? – спросил он наконец, не глядя на меня.

– Нет, – честно ответила я. – Но мне интересно.

– Деймен построил её сам, – в его голосе прозвучала непонятная гордость, которую я не ожидала услышать от человека, который так ворчливо относился к хозяину замка. – Магией и силой. После того, как его изгнали, он пришёл в это место и решил, что больше никогда не будет зависеть от чьей-то милости. Он хотел создать крепость, которая станет его домом, его тюрьмой, его убежищем – всё в одном.

Я замолчала, переваривая услышанное, и смотрела на чёрные стены, которые возвышались над садом, как стражи, несущие вечную вахту.

– Он не всегда был таким, – добавил Ярвен тише, а его голос дрогнул. – Я помню его молодым, каким он пришёл сюда впервые. Он был другим, живым, горячим, он умел смеяться, умел верить, умел любить. А потом… – старик махнул рукой, будто отгонял муху, – потом пришла боль, пришло одиночество, пришла ненависть, и она съела всё, что было в нём хорошего.

Он замолчал, и я не знала, что сказать.

– А вы? – спросила я наконец. – Почему вы остались? Он держит вас силой?

– Мраки не пускают, – усмехнулся Ярвен, с такой горечью, что у меня сжалось сердце. – Но это не главное. Мы все здесь изгои, девонька. Нам некуда идти, и здесь, по крайней мере, нас не убивают. Деймен приютил нас, дал кров, дал работу, дал защиту. Он не чудовище, – старик посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела, как в его взгляде мелькнуло что-то похожее на мольбу. – Он просто человек, который видел слишком много боли. И не умеет просить о помощи.

Старик отвернулся, уставился на розы, и я поняла, что больше ничего от него не добьюсь – по крайней мере, сегодня. Но внутри меня что-то перевернулось, и образ Деймена, который я носила в своей голове – жестокого, насмешливого, опасного, – вдруг дополнился новыми чертами, новыми оттенками, новыми вопросами, на которые у меня пока не было ответов.

Вечером, когда синеватый, призрачный свет свечей сменился темнотой, в которой угадывались только силуэты, Деймен пришёл, как всегда, без предупреждения, но в его походке не было той ленивой, расслабленной грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, а скорее чувствовалась какая-то странная, непривычная задумчивость, будто он о чём-то напряжённо размышлял.

Я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на него, и вдруг заметила кое-что – рубцы на его скулах и шее, которые ещё вчера были такими яркими, такими страшными, сегодня побледнели, стали менее заметными, и чёрные вены, пульсировавшие под кожей, теперь вздувались не так сильно, не так часто, будто их хозяин наконец-то получил то, чего ждал двести лет.

– Вы выглядите лучше, – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и я тут же прикусила язык, потому что не знала, как он отреагирует на мою заботу.

Деймен замер, и на мгновение мне показалось, что сейчас он разозлится, прикажет молчать и не лезть не в своё дело.

– Лучше? – переспросил он, с насмешливым удивлением. – Ты находишь? А я думал, что выгляжу так же отвратительно, как и всегда.

– Нет, – я покачала головой, чувствуя, как щёки заливает румянец. – Рубцы побледнели. И вены не так заметны.

Он усмехнулся – не зло, а как-то смущённо, почти по-мальчишески.

– Твоя работа, мой маленький свет, – в его голосе впервые слышалась странная, почти растерянная благодарность. – Не расслабляйся, я ещё не до конца исцелился.

– А вы думаете, это возможно? – спросила я осторожно. – Полное исцеление?

– Не знаю, – он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой, вековой безнадёжности, что у меня сжалось сердце. – Но твоё лечение – это единственное, что дало хоть какой-то результат за двести лет. Так что не вздумай умирать, или болеть, поняла?

Он сел рядом со мной на кровать, и я почувствовала тепло его тела, такое сильное, такое приятное, что мне захотелось прижаться к нему, спрятаться от всего мира в его объятиях. Я заметила, что он выглядит менее уставшим – тени под глазами стали светлее, взгляд не такой тяжёлый, и даже его дыхание, которое всегда было сбитым, хриплым, теперь казалось почти спокойным.

– Вы похоже восстанавливаетесь, – тихо сказала я.

– Возможно, – его карие глаза блеснули в полумраке. – Или это ты просто привыкла к моему лицу.

– Я не привыкла, – возразила я, твёрже, чем я ожидала. – Я просто вижу то, что есть. Вы становитесь здоровее. И это не может не радовать.

– Радовать? – он снова усмехнулся. – С каких пор тебя радует моё здоровье, маленький свет? Ты же моя пленница. Тебе должно быть всё равно.

– Мне не всё равно, – я посмотрела ему прямо в глаза, и в этот момент во мне проснулось то самое глупое упрямство, которое вечно втягивало меня в неприятности. – Я целительница. Я не могу оставаться равнодушной к чужой боли. Даже если эта боль принадлежит моему тюремщику.

Он замолчал, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне, но Деймен почему-то не спешил.

– Опасная слабость, – ответил он наконец. – Для целительницы.

– Знаю, – вздохнула я. – Но я не умею иначе.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом его рука легла на мою, и его длинные пальцы сжали мои, не больно, а как-то бережно, почти ласково.

– Тогда не меняйся, – прошептал он серьёзно. – Это единственное, что я готов принять.

Он усмехнулся, с необъяснимой, почти горькой самоиронией, и у меня сжалось сердце. Я хотела сказать что-то ободряющее, но не нашла слов, и мы сидели рядом, глядя в темноту.

Я чувствовала себя слабой, слишком слабой, как будто после всего, что случилось сегодня, моё тело требовало отдыха, а разум требовал тишины, но вместе с этой слабостью во мне жило необъяснимое удовлетворение, которое я не могла объяснить словами. Я думала о розах, о Миле, о Ярвене, о словах старого камердинера, который назвал Деймена человеком, видевшим слишком много боли, и вдруг поняла, что моя жизнь здесь, в этом мрачном, проклятом замке, обретает смысл, которого у неё не было даже в королевском дворце.

Я больше не была просто пленницей, которую держат взаперти и используют для лечения, – я была лекарством, и это лекарство работало, я видела это по его лицу, по его шрамам, по его глазам, которые становились светлее с каждым днём, и от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные камни, ни промозглый ветер Шиммерита.

Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и посмотрела на луну, которая висела низко над горизонтом, заливая сад серебристым, призрачным светом, и думала о том, что мир не чёрно-белый, каким я видела его раньше, в своей наивной, глупой вере в справедливость и всеобщую любовь. Я думала о Морвен, которая предала меня из зависти, о принце, который отказался от меня из трусости, и о Деймене, которого никто не предавал – его просто выбросили, как ненужную вещь, когда он перестал быть полезным.

И я вдруг поняла, что Деймен, не чудовище.

По крайней мере, не только чудовище.

Он был сломленным человеком, который забыл, что такое тепло, и сейчас учился этому заново, через меня, через мои руки, через моё тело, через мою магию, которая текла из меня рекой, заполняя его пустоту.

Я смотрела на луну, и мне не было страшно.

Мне было любопытно.

Глава 7. Человек под маской

Он пришёл, когда луна уже спустилась к самым верхушкам чёрных деревьев Шиммерита, и её серебристый свет просачивался сквозь узкое стрельчатое окно, ложась на каменный пол причудливыми узорами, похожими на кружево.

Я не спала – не могла, хотя тело гудело от усталости, а веки тяжелели с каждой минутой, – и смотрела на дверь, гадая, придёт ли он сегодня или оставит меня одну с моими мыслями. Деймен появился на пороге беззвучно, как привидение, и я замерла, потому что его присутствие всегда действовало на меня странно, пугающе и притягательно одновременно.

– Не спишь, – услышала я его ленивый, сонный голос.

– Вы пришли, – выдохнула в темноту. Я ждала его. Признаваться в этом вслух было стыдно, и я надеялась, что он не заметит дрожи в моём голосе.

Деймен усмехнулся, стянул тунику через голову и бросил её на пол, и я снова увидела его тело – шрамы, мышцы, чёрные вены, которые сегодня пульсировали тише, чем прежде, – и почувствовала, как в груди разливается странное, тягучее тепло. Он медленно подошёл к кровати, как человек, который слишком устал, чтобы играть роли, и опустился рядом, и я ощутила жар его тела даже через одеяло.

– Ты сегодня какая-то тихая, – заметил он, а его тёмные глаза скользнули по моему лицу, ища ответ. – Обычно ты начинаешь болтать раньше, чем я успеваю сесть.

– Я думаю, – ответила я всё также тихо.

– О чём?

– О вас.

Он усмехнулся, не зло, а как-то устало.

– Опасное занятие, мой маленький свет. Могу порекомендовать что-нибудь более безопасное. Например, считать звёзды или перебирать сухие травы.

– Звёзды в Шиммерите не видны, – возразила я. – А сухие травы я перебирала каждый день во дворце. Надоело.

– Неблагодарная, – он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но без обычной колкости. – Может, тогда научить тебя считать до ста? Или до тысячи? У нас впереди много времени.

– Вы просто не хотите говорить о себе, – возмутилась я, глядя ему прямо в глаза.

– А ты хочешь, чтобы я говорил? – он приподнял бровь, его голос стал ниже, почти мурлыкающим. – О чём? О том, как я провёл последние двести лет, глядя в одну точку и проклиная всех, кто меня предал? Уверена, что хочешь это услышать?

– Я хочу понять, кто вы на самом деле, – ответила я тихо, заправив мешающую прядь волос за ухо. – Вы ведь не только «хозяин» и не просто «чудовище».

Деймен замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он коварно усмехнулся.

– Опасная ты женщина, Солери, – сказал он. – Задаёшь вопросы, которые никто не осмеливался. И как же я должен поступить с тобой?

Деймен затих, и я увидела, как его плечи поникли, как его дыхание стало глубже, и вдруг поняла, что он смертельно устал – не только от боли, не только от проклятия, а от всего сразу. От одиночества, от ненависти, от вековой бессмысленной борьбы, которая не приносила ничего, кроме новых шрамов.

– Вы выглядите уставшим, – заметила я, и он повернул голову, глядя на меня с ленивым, насмешливым любопытством.

– Это ты меня лечишь или я тебя? – его губы изогнулись в слабой усмешке.

– Лечение не делает вас бессмертным, – я посмотрела Деймену прямо в глаза, чувствуя, как во мне просыпается то самое упрямство, которое уже столько раз втягивало меня в неприятности, но остановиться я не могла. – Вы всё ещё человек. А люди устают.

– Опасные речи для пленницы, – его голос снова зазвучал с той знакомой, ленивой опасностью, от которой у меня перехватывало дыхание. – Ещё немного, и я решу, что ты заботишься обо мне.

– А если и так? – спросила я тихо, но твёрже, чем я ожидала. – Что в этом плохого?

Деймен не ответил. Я увидела, как его карие глаза потемнели, а усмешка исчезла с лица, оставив его удивлённым и каким-то растерянным, таким, каким я не видела его прежде.

– Ты совсем не боишься меня? – спросил он глухим, удивлённым тоном.

– Боюсь, – честно ответила я. – Но не так, как раньше. Теперь я боюсь не того, что вы сделаете со мной, а того, что вы закроетесь, и не позволите себе ничего чувствовать.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом придвинулся ближе, и его тёмные, глубокие глаза впились в меня с такой силой, что я ощутила себя маленькой и беззащитной, как птица перед удавом. Моё сердце пропустило удар, а затем заколотилось быстро, гулко, почти болезненно, и я никак не могла понять, что именно заставило его биться чаще: страх, который я всё ещё испытывала перед этим человеком, волнение, которое разливалось по телу при одном его прикосновении, или предвкушение того, что должно было случиться, – то самое сладкое, запретное предвкушение, о котором я боялась думать, но и не могла не думать.

– Сегодня я говорила с Ярвеном, – быстро сказала я, не дожидаясь его вопроса или дальнейших действий. – Он рассказал мне, как вы построили этот замок. И что вы приютили всех этих людей – изгнанников, беглецов, тех, кому некуда идти.

– И что? – в его голосе снова зазвучала насмешка, но она была не такой уверенной, как раньше. – Хочешь услышать, какой я добрый и благородный? Не обольщайся, маленький свет. Я делал это не из жалости. Мне нужны были слуги, а им – крыша над головой.

– Может быть, – я не стала спорить. – Но вы могли бы держать их силой. Могли бы обращаться с ними, как с рабами. Но вы не делаете этого.

– Откуда ты знаешь? – он прищурился. – Может, я просто хорошо их дрессирую.

– Я видела, как Мила улыбается, когда говорит о вас, – возразила я. – Ни одна дрессировка не даст такой улыбки.

Деймен отвернулся, замолчал, и я почувствовала, как его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, но потом медленно расслабилась.

– Ты слишком много болтаешь, – ответил он раздражённо. – Это вредно для твоего здоровья.

– А вы слишком много молчите, – возразила я. – Это вредно для вашего.

Он резко повернулся ко мне, и я увидела, как его лицо исказилось от настоящей, холодной ярости, которая заставила меня вжаться в подушку и забыть, как дышать. Тёмные глаза, ещё секунду назад такие спокойные, теперь горели таким мрачным огнём, что мне показалось, что он готов испепелить меня на месте, не задавая лишних вопросов.

– Чего ты хочешь, Солери? – спросил он, дрожащим от сдерживаемой злости голосом. – Чтобы я рассказал тебе, как меня предали? Как я смотрел, как моя кожа горела, и никто не пришёл на помощь? Как я кричал в пустоте, пока не сорвал голос?

– Я хочу понять вас, – прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Я хочу знать, кто вы на самом деле, а не слепо верить в то, что вы просто «монстр из Шиммерита».

Я увидела, как его кулаки сжались, как побелели костяшки пальцев. А потом он резко наклонился ко мне, и я не успела ни отшатнуться, ни вздохнуть – его рука сомкнулась на моём горле, не сжимая, а просто держа, как напоминание о том, кто здесь хозяин, а кто – пленница.

– Зачем тебе это? – его голос стал тише, но от этого не менее страшным, и я чувствовала его горячее, сбитое, почти звериное дыхание на своём лице. – Чтобы пожалеть меня? Чтобы почувствовать себя лучше, чем все те, кто отвернулся?

Он наклонился ещё ближе, и его глаза впились в мои с такой силой, что мне показалось – он видит меня насквозь, до самых костей, до самого сердца.

– Не трать время, мой маленький свет, – его голос дрожал от сдерживаемой ярости, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моём горле, – я не нуждаюсь в жалости. Ни в твоей, ни в чьей-либо ещё.

А потом он отпустил меня – так же внезапно, как и схватил, – и откинулся назад, закрыв лицо руками, И заговорил, тихо, нехотя, с такой болью, что у меня сжалось сердце.

– Знаешь, как меня называли до того, как всё случилось? – в его голосе не было ни горечи, ни злости, только усталая, почти равнодушная насмешка над самим собой. – Герой. Надежда королевства. Последний шанс. А потом, – он усмехнулся, криво и зло, – в один прекрасный день я стал проклятием.

Его голос оборвался, и я услышала, как его дыхание стало глубже, как он сжимает кулаки, сдерживая себя.

– И знаешь, что между этими словами? – он посмотрел на меня, и его карие глаза потемнели, стали почти чёрными, как бездна, в которой не осталось ничего человеческого. – Двести лет, Солери. Двести лет смотреть на одни и те же стены. Считать трещины в стенах своей комнаты. Слушать, как ветер воет за окнами, и понимать, что никто не придёт. Никогда.

Он сделал движение ко мне, и я невольно отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати.

– Потому что люди эгоистичны, – его голос стал тише. – Они молили о спасении. Они плакали, они проклинали богов за то, что те не слышат их. А когда я пришёл, когда я отдал всё, что у меня было, когда твой предок отдал свою жизнь, чтобы спасти их, – он наклонился ближе, и я увидела, как его лицо исказилось от едва сдерживаемой ярости, – чем они отплатили мне?

Последние слова он почти выкрикнул, и в этот момент стены замка дрогнули – я почувствовала, как каменная кладка загудела, как пол под кроватью заходил ходуном, а воздух вокруг нас сгустился, наполняясь едким, холодным туманом, который проникал в лёгкие, мешая дышать. Тьма поднялась откуда-то из глубин, из самых тёмных уголков его души, и заполнила комнату, сжимаясь вокруг меня, как кольца удава.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я смотрела в его глаза, в которых плескалась чистая, холодная ярость, и понимала, что сейчас он может сделать со мной всё, что захочет, и никто меня не спасёт. И в этот момент я осознала: вот каков он был на самом деле. Не тот мрачный, ленивый и насмешливый маг, который играл со мной, как кошка с мышкой. А тот, кто мог вызвать тьму одним лишь гневом. Тот, кто мог уничтожить всё на своём пути, если бы захотел.

Я успела испугаться. По-настоящему, до дрожи в коленях, до ледяного холода в груди. Но страх этот был странным – он не парализовал меня, а заставил смотреть ему в глаза, не отрываясь, и ждать, что будет дальше.

А дальше тьма так же внезапно отступила, как и пришла. Стены перестали дрожать, туман рассеялся, и я смогла наконец сделать глубокий, жадный вдох, как утопающий, который вырвался на поверхность.

Деймен склонился надо мной, тяжело дыша, и его потемневшие глаза медленно возвращали свой привычный цвет, успокаиваясь, затихая, пряча зверя обратно в клетку.

– Не лезь в мою душу, Солери, – сказал он, с предупреждением. – Ты можешь не выйти оттуда живой.

Он откинулся на подушку, отвернувшись к стене, и я увидела, как его плечи поникли, как он сжался, будто пытался стать меньше, незаметнее, спрятаться от всего мира, который причинил ему столько боли. Тьма ещё клубилась по углам комнаты, но уже не наступала, а медленно таяла, как утренний туман под лучами солнца, и воздух снова стал прозрачным, и я смогла наконец дышать полной грудью.

– Я не хотела вас злить, – прошептала я, дрожащим голосом, хотя старалась этого не показывать. – Я просто…

– Просто что? – он не повернулся, и его голос снова звучал устало, без прежней ярости.

– Просто хочу понять, – закончила я. – Кто вы? Почему вы такой? Откуда эта боль?

Он долго молчал, и я слышала его тяжёлое, сбитое дыхание, но уже не такое, как во время гнева. Он успокаивался, и вместе с ним успокаивалась тьма, и воздух в комнате становился легче, и я переставала бояться.

– Я построил эту крепость не потому, что хотел власти, – он обвёл рукой стены, потолок, окна, за которыми серело хмурое небо Шиммерита. – Я построил её, потому что мне надоело ждать. Надоело надеяться. Надоело верить, что кто-то протянет руку.

Он затих, и я услышала, как его дыхание стало глубже.

– А эти люди, – он кивнул куда-то в сторону кухни, где сейчас, наверное, хлопотала Мила, где Ярвен ворчал на свою клюку, где братья возились, помогая всем подряд, – они пришли сами. Я не звал их, и не спасал их. Я просто разрешил им остаться, если им захочется. Сказал, что здесь они могут не бояться. Потому что сам устал бояться. И потому что… – он сделал паузу, – потому что если не я, то кто?

Он прикрыл глаза и шумно выдохнул.

– А теперь, – он повернулся ко мне, и в его глазах снова зажглась знакомая насмешка, но она была не злой, а скорее защитной, как маска, которую он надевал, чтобы не показывать свою уязвимость, – теперь ты знаешь достаточно. Довольна?

– Нет, – я покачала головой, чувствуя, как слёзы текут по щекам. – Этого никогда не будет достаточно.

Деймен смотрел на меня долго, очень долго, а потом наклонился и бережно поцеловал, почти нежно. Его губы были горячими и сухими, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая меня к себе, и как моё сердце бьётся в унисон с его сердцем.

– Не плачь, – прошептал он, отрываясь от моих губ и стирая большим пальцем слезу с моей щеки. – Я не стою твоих слёз.

– Это мне решать, – ответила я, и он усмехнулся.

– Упрямая девочка, – сказал он, с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Деймен притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его дыхание согревает мою макушку, и в этот момент я поняла, что больше не боюсь его – не боюсь ни его прошлого, которое было окутано тьмой и болью, ни его проклятия, которое разъедало его изнутри, ни его карих глаз, которые видели меня насквозь и от которых у меня голова шла кругом.

Да, иногда они действительно пугали до дрожи – особенно когда в них вспыхивал тот холодный, хищный огонь, предвещающий ярость. И его гнев, который мог сотрясать стены замка и вызывать тьму из небытия, заставлял мои поджилки трястись, а сердце замирать в груди. Но по-настоящему, глубоко, там, где страх прячется в самые тёмные уголки души, я уже не боялась. Потому что под маской чудовища, под слоем боли и ненависти, я научилась различать человека – сломленного, уставшего, но всё ещё способного на нежность, на заботу, на ту странную, почти детскую беспомощность, которую он так старательно прятал от всех.

– Расскажите мне ещё, – попросила я тихо, и он обречённо вздохнул, но без раздражения.

– Что именно?

– Всё, что захотите, или ничего. Как вы решите.

Деймен замолчал, и я чувствовала, как его пальцы медленно и задумчиво перебирают мои волосы, будто он решал что-то очень важное.

– Я был дураком, – сказал он наконец. – Я верил, что магия может всё, что если я достаточно силён, то смогу спасти всех. Я не думал о цене, не думал о последствиях. Я просто делал то, что считал правильным. И мне пришлось за это платить.

Я ощутила, как его пальцы сжались в моих волосах, как его сердце забилось сильнее.

– Мне жаль, – прошептала я. – Что вам пришлось пройти через это в одиночку.

– Теперь я не один, – ответил он мягко. – Теперь у меня есть ты. Маленький свет, который лечит меня даже тогда, когда я этого не прошу.

Он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится ровным, спокойным.

– Спи, – сказал Деймен, с ленивой, опасной ноткой, от которой у меня по коже побежали мурашки. – Завтра будет новый день. И новые вопросы.

– Вы не ответили на все, – возразила я, чувствуя, как сон уже начинает затягивать меня в свою тёплую, липкую паутину.

– Я и не собирался, – усмехнулся он, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей спине – медленно, но с таким намёком, от которого моё сердце пропустило удар. – Но раз ты достаточно оправилась, чтобы мучить меня своим любопытством, значит, нам пора продолжить лечение.

Он сделал паузу, и его губы коснулись моего виска.

– Новым способом, – добавил он тихо, с таким откровенным удовольствием, что я вспыхнула до корней волос, понимая, о чём он говорит.

Я хотела сказать что-то ещё – может быть, возразить, может быть, спросить, может быть, попросить его не останавливаться, – но его голос звучал так убаюкивающе, а его тело было таким тёплым, что мои глаза закрылись сами собой, и я провалилась в темноту, где были только его руки, которые всё ещё обнимали меня, его дыхание, которое согревало мою макушку, и его тихий, почти неслышный шёпот:

– Спи, мой маленький свет. Спи. Я рядом.

А я верила ему. Потому что врать в темноте, когда тебя никто не видит, не имеет смысла. А он не врал – я чувствовала это каждой клеткой своего тела. И от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные стены Альрауна, ни промозглый ветер Шиммерита.