Текст книги "В объятиях Шиммерита (СИ)"

Автор книги: Катерина Кант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 8. Близость

Он появился на пороге, когда я уже начала думать, что сегодня не придёт, – время давно перевалило за полночь, и в комнате не осталось ни одного живого огня от свечей, только синеватый призрачный свет, который я когда-то ненавидела, а теперь принимала как должное.

Я не спала – не могла, хотя тело всё ещё помнило вчерашнюю слабость. Вчера Деймен дал понять, что мы продолжим лечение, и я со стыдом осознавала, что дрожу от предвкушения. Я знала, что будет дальше, и была готова. Даже хотела этого.

Деймен вошёл, как всегда, без стука, и я даже не вздрогнула, просто перевела на него взгляд, в котором, наверное, было слишком много всего: и ожидание, и тревога, и сомнения.

Он замер на пороге, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по груди, по бёдрам, которые укрывало тонкое одеяло.

– Ты снова не спишь, – сказал он, с лёгким недовольством, – почему я никогда не могу застать тебя спящей?

– Вы думали, я буду спать? – в моём голосе не было ни страха, ни вызова, только тихая, почти спокойная покорность. – Я тревожусь засыпать, пока вы не придёте.

Он усмехнулся кривой, самодовольной усмешкой, которая когда-то пугала меня до дрожи, а теперь заставляла сердце биться быстрее совсем по другой причине.

– Не думал, – сказал он, стягивая тунику через голову и бросая её на пол. – Я вообще перестал верить, что ты когда-нибудь спишь. Может, ты не человек, а привидение? – он подошёл к кровати, и я ощутила жар его тела даже на расстоянии. – Призрак целительницы, который бродит по замку и мучает бедного древнего мага.

– Если я привидение, – я смотрела на его шрамы, на мышцы, на красивое, хоть и обезображенное лицо, – то вы первый, кто радуется моему появлению.

– Я многого боюсь, мой маленький свет, – он опустился на край кровати, и его рука легла поверх одеяла, прямо на моё бедро, – но привидений среди них нет. Так что, можешь не прятаться.

Он усмехнулся – не зло, а как-то довольно, будто я только что подтвердила его самую смелую догадку, – и его рука, лежавшая на моём бедре, медленно скользнула выше, сжимая, поглаживая, заставляя меня забыть, как дышать. В его движениях не было той хищной, ленивой грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, – он двигался как человек, который наконец-то нашёл то, что искал, и теперь не торопился, потому что хотел растянуть удовольствие. Я почувствовала тепло его тела, такое сильное, и мне захотелось прижаться к нему, вжаться в его грудь, спрятаться от всего мира в его объятиях, от того странного, почти болезненного счастья, которое разливалось по моему телу при одном его прикосновении.

Неужели я полюбила собственного тюремщика? Не потому ли, что он первый в моей жизни мужчина, который меня заметил? Который ласков со мной, пусть даже по необходимости?

– Ты сегодня другая, – заметил он, его карие глаза скользнули по моему лицу, изучая, как будто он видел меня впервые. – Меньше боишься.

– Меньше, – согласилась я с улыбкой.

– И больше ждёшь?

Я вспыхнула, но не отвела взгляд.

– Может быть, – сказала я, и он довольно усмехнулся.

– Это хорошо, – протянул Деймен, и его рука вновь легла на моё бедро поверх одеяла, не требовательно, а как-то собственнически, будто он напоминал мне, кому я принадлежу. – Потому что сегодня я не собираюсь тебя терять. Но и останавливаться не стану, даже если будешь умолять.

Он резко откинул одеяло, и я осталась в одной тонкой сорочке, которая почти ничего не скрывала, и почувствовала, как его жадный, изучающий взгляд, скользит по изгибам моего тела, по груди, по животу, по бёдрам, и я не пряталась, я смотрела на него в ответ, и в моём взгляде не было ни стыда, ни страха, только тихое, почти болезненное желание, которое я боялась признать даже сама себе.

– Ты так смотришь на меня, маленький свет, – его голос стал ниже, мурлыкающим. – Будто я твоя единственная надежда.

– Вы и есть моя единственная надежда, – ответила я, и он замер, удивлённый моей откровенностью.

– Опасные слова, – он наклонился, и его губы легко коснулись моей шеи, как обещание. – Ты знаешь, что они делают со мной?

– Что? – выдохнула я.

– Заставляют хотеть тебя ещё сильнее, – он отстранился, его карие глаза потемнели, стали почти чёрными. – И это опасно, Солери. Для нас обоих.

Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли мои в жарком, требовательном поцелуе, и я забыла, как дышать, потому что в этом поцелуе было всё – страсть, нежность, желание, и та странная, почти болезненная благодарность, которую я не умела читать, но чувствовала каждой клеткой своего тела. Его руки скользнули под мою сорочку, касаясь голой спины, и я застонала, не в силах сдержаться, чувствуя, как его пальцы сжимают мою талию, прижимая меня к нему ближе.

– Сегодня, – прошептал он, отрываясь от моих губ, – ты будешь делать всё, что я скажу.

– А если я не захочу? – выдохнула я, и он уверенно улыбнулся.

– Захочешь, – сказал он. – Я позабочусь об этом.

Он стянул с меня сорочку одним движением, и я осталась совершенно обнажённой, беззащитной, открытой его жадному взгляду. Но в этот раз я не пыталась прикрыться – я смотрела на него.

– Ты не боишься, – в его голосе прозвучало удивление.

– Боюсь, – ответила я. – Но не вас. Я боюсь, что это когда-нибудь кончится. И вас – тоже, немного. Потому что вы мужчина, а я никогда раньше…

Деймен замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он наклонился и бережно поцеловал меня, почти нежно, и я почувствовала, как его руки крепче обнимают меня, как его дыхание согревает мою кожу.

– Не кончится, – прошептал он. – Я не позволю. Ты моя Солери, и я передумал. Я никогда тебя не отпущу.

Он опустился ниже, его губы коснулись моей груди, и я выгнулась, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его язык проводит по соску, а его пальцы скользят по моему бедру, раздвигая ноги, открывая ему доступ к самому сокровенному. Я не сопротивлялась, ждала, и он знал это, потому что его усмешка стала шире, увереннее, и я почувствовала, как его пальцы гладят меня там, где никто и никогда не касался, до него.

– Ты такая влажная, – в его голосе прозвучало такое откровенное удовольствие, что я вспыхнула до корней волос. – Это для меня?

– Для вас, – прошептала я, и он хрипло рассмеялся.

– Умница, мой маленький свет.

Деймен наклонился, и я почувствовала, как его язык касается моего лона – медленно, чувственно, и я закричала, не в силах сдержаться, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как моё тело выгибается, как он продолжает ласкать меня, не давая мне опомниться.

– Деймен, – выдохнула я, не зная, прошу ли я его остановиться или продолжать. – Пожалуйста…

– Пожалуйста, что? – он поднял голову, и его губы блестели от моей влаги, а глаза горели голодом. – Скажи мне, чего ты хочешь, Солери.

– Я хочу вас, – призналась я, мой голос дрожал, но я не могла остановиться. – Хочу, чтобы вы взяли меня. Пожалуйста.

Деймен подтянулся ко мне, чтобы видеть мои эмоции. Хищно улыбнулся, и его карие глаза блеснули в темноте опасным, коварным блеском, от которого у меня когда-то перехватывало дыхание от страха, а теперь перехватывало от предвкушения.

– Не так быстро, Солери, – протянул он, а в его голосе зазвучала та самая ленивая, мурлыкающая интонация, которая заставляла моё тело отвечать ему ещё до того, как разум успевал понять, что происходит. – Если я сделаю это сейчас, тебе будет больно. А я этого не хочу.

С этими словами я почувствовала, как он протолкнул в меня один палец, и невольно вскрикнула от новых, незнакомых ощущений. Всё тело напряглось, а потом расслабилось, подчиняясь его движениям. Он растягивал меня, медленно, терпеливо, заставляя метаться по постели и хныкать от странного, тягучего удовольствия, которое разливалось где-то глубоко внутри.

– Ну что же ты, мой маленький свет? – я слышала в его голосе откровенное удовольствие – ему нравилось мучить меня, нравилось видеть, как я извиваюсь под ним, не в силах справиться с собственным телом. – Вчера была такой смелой, такой решительной. Задавала навязчивые вопросы, лезла в душу…

Он ввёл второй палец, и я снова вскрикнула, на этот раз от лёгкой, щиплющей боли, которая тут же сменилась тягучим, горячим удовольствием.

– А сейчас? – он наклонился, и его губы коснулись моего уха. – Сейчас ты плачешь от того, что я только начал. Пора отвечать за свои действия, маленький свет. Принять наказание.

Его движения ускорились, и я уже кричала в голос, не сдерживаясь, комкая простыни в руках, потому что не могла иначе. Моё тело выгнулось, подчиняясь его пальцам, его воле, его желанию, которое пульсировало в каждом его движении.

– Деймен, умоляю! – выкрикнула я сорвавшимся голосом.

На этот раз он не заставил себя ждать. Он накрыл мои губы жадным, требовательным поцелуем и вошёл в меня одним резким, глубоким движением. Я вскрикнула от смеси боли и наслаждения, которое разорвало меня пополам, и он замер, давая мне привыкнуть, его лоб коснулся моего лба, а дыхание смешалось с моим.

– Тише, – прошептал он. – Тише, мой маленький свет. Я не сделаю тебе больно. Разве что совсем чуть-чуть.

Он начал двигаться медленно, плавно, не торопясь переходить к главному, и я чувствовала, как он заполняет меня всю, как моё тело принимает его, раскрывается, подчиняется. Боль, которая была в первые мгновения, таяла, превращаясь в тягучее, горячее удовольствие, и я ощущала, как его тьма, от которой у меня когда-то стыла кровь, вливается в меня, смешиваясь с моим светом, и от этого смешения рождалось что-то новое, огромное, пугающее и желанное одновременно. Я смотрела в его тёмные, почти чёрные глаза, и видела в них не только желание, которое сжигало нас обоих, но и что-то ещё, чему я не решалась дать имя, потому что боялась ошибиться, боялась, что это только моё воображение, моя глупая, наивная надежда.

– Смотри на меня, – приказал он, и я смотрела, не в силах оторваться от его тёмных глаз, чувствуя, как его движения становятся глубже, ритмичнее, как он заполняет меня всю.

Каждый его толчок отдавался во мне горячей, тягучей волной, и я чувствовала, как наслаждение нарастает медленно, как прилив, который подступает к берегу, заставляя меня ждать, заставляя меня просить, заставляя меня терять голову от этого томительного, сладкого ожидания.

– Деймен, – выдохнула я. – Я… я сейчас…

Его движения ускорились, стали жестче, глубже. Он больше не сдерживался.

– Кончай, – прорычал он, с диким, первобытным желанием, которое пульсировало в каждом его слове, в каждом движении. – Кончай для меня, мой маленький свет. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моём члене.

Мир взорвался – ярко, оглушительно, ослепительно. Моё тело выгнулось дугой, и я закричала, не слыша собственного голоса, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как тело бьётся в судорогах, как он продолжает двигаться во мне, продлевая моё удовольствие, не давая мне опомниться.

Он кончил с тихим, сдавленным стоном, в котором смешались боль, которую я забирала, и наслаждение, которое он не умел сдерживать, и то странное облегчение, которое появлялось всякий раз, когда тьма отступала хоть на мгновение. Я почувствовала, как его семя горячо и густо заливает моё нутро, и мы замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, и я слышала, как его сердце бьётся в такт с моим – громко, сильно, почти болезненно.

– Ты не отключилась, – заметил Деймен, с ленивым удивлением в голосе.

– Нет, – я покачала головой, чувствуя, как слабость разливается по телу, но не та, что раньше, не пугающая, а какая-то тёплая, почти приятная. – Не отключилась.

– Хорошо, – он усмехнулся и поцеловал меня в лоб. – Прогресс.

Деймен вышел из меня, и я почувствовала, как его семя вытекает, смешиваясь с моей влагой, и мне стало стыдно, но он не дал мне времени подумать об этом, утонуть в этом стыде. Притянул меня к себе, укутал в одеяло и прижал к своей груди.

– Спи, – услышала я его тихий, чуть хриплый голос. – Я буду здесь, рядом.

Я хотела сказать что-то ещё – спросить, боится ли он, что я уйду, или сказать, что не уйду, даже если он прогонит, – но его голос звучал так убаюкивающе, а его тело было таким тёплым, что мои глаза начали закрываться сами собой.

В последний момент, уже на грани сна, я услышала его тихий, почти неслышный шёпот:

– Спасибо тебе, мой маленький свет. За всё.

А потом я провалилась в темноту, но в этой темноте были его руки, которые всё ещё обнимали меня, и его дыхание, которое согревало мою макушку, и его сердце, которое билось спокойно – впервые без боли, без напряжения, без той вечной, давящей усталости.

Я не знаю, что заставило меня открыть глаза – может быть, тишина, которая вдруг стала слишком глубокой, а может быть, ровное дыхание, которое я не слышала раньше, потому что Деймен впервые крепко спал с тех пор, как я переступила порог этого замка. Его лицо было расслабленным, и я увидела, каким он был когда-то, до проклятия, до боли, до ненависти. Молодым, красивым, почти беззащитным.

Осторожно, боясь разбудить, я коснулась его щеки, провела пальцами по скуле, по губам, и он не проснулся, он спал. А я смотрела на него, и думала о том, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был самым родным существом в этом мире. И я не знала, что делать с этой мыслью – боялась ли я её или радовалась ей.

Но я знала одно: я не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось.

Глава 9. Исцеление

Я проснулась, а рядом вновь никого не было, и первое, что я почувствовала – не привычный страх одиночества, от которого ещё недавно сжималось сердце, а странную, почти уютную пустоту, потому что слишком многое изменилось за эту ночь, слишком многое сдвинулось с мёртвой точки, и я чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой каплей крови, каждой частичкой себя, которую я оставила в нём.

Деймен ушёл, оставив после себя только сбитое одеяло, и я провела ладонью по той стороне постели, где ещё хранилось тепло его тела – такое сильное, – и вдруг поняла, что его запах, который когда-то пугал меня до дрожи, теперь казался мне самым родным на свете: озон, древняя магия и что-то горькое, пряное, что пахло не только магией, а им, самим Дейменом, его болью, его одиночеством, его той странной, почти звериной нежностью, которую он так старательно прятал под маской насмешки и безразличия.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, и мир перед глазами поплыл мутными кругами, хотя я и старалась сфокусироваться на чём-нибудь одном – на трещине в стене, на тени от окна, на собственном отражении в помутневшем зеркале, – и поняла, что снова отдала слишком много сил, не оставив себе даже на то, чтобы просто подняться с постели.

Моё тело было ватным и непослушным, руки дрожали, а в висках пульсировала такая тупая, тягучая боль, будто кто-то выкачал из меня все силы до последней капли, и теперь я напоминала пустой сосуд, который нужно наполнять заново, но чем – я не знала.

Я вспомнила, как его тьма вливалась в меня, смешиваясь с моим светом, как мы становились одним целым, как я чувствовала его боль, его желание, его тоску, – я действительно отдала ему часть себя, и с каждым разом восстанавливаться становилось всё труднее, будто моя душа, как старая ткань, истончалась от постоянной стирки и вот-вот готова была порваться.

Когда я, наконец, подошла к зеркалу, опираясь на стену, потому что ноги почти не держали меня, я не узнала себя. Мои васильковые глаза, которые ещё совсем недавно сияли таким ярким, живым светом, что Мира шутила, будто в них можно утонуть, сегодня казались тусклыми и выцветшими, будто кто-то вылил в них чернила, и они растеклись, оставив только блёклую, мутную радужку, в которой отражалась чужая, уставшая девушка.

Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, как у человека, который давно забыл, что такое здоровый сон, и смотрел на мир сквозь мутное стекло усталости, а моя кожа, всегда такая светлая, теперь стала бледной, почти прозрачной, так что сквозь неё проступали голубоватые ниточки вен.

Скулы заострились, потому что я похудела – платье, которое ещё неделю назад сидело идеально, облегая талию и грудь, теперь висело на мне мешком, и я могла пересчитать свои рёбра, просто проведя ладонью по бокам, а ключицы выпирали так сильно, что казалось, вот-вот прорвут бледную, натянутую кожу. Я выглядела больной, почти умирающей, и это пугало меня – не так, как пугал Деймен своей тьмой, а как-то по-другому, тихо и безысходно, потому что я не знала, смогу ли я когда-нибудь вернуть себе ту Солери, которая была раньше – счастливую, беззаботную, готовую любить весь мир, не прося ничего взамен.

Я услышала, как Эли остановилась на пороге, будто не решаясь войти. Когда я повернулась к ней, я увидела, как её глаза расширились от испуга – она не могла сказать ни слова, – но её руки дрожали, когда она ставила поднос на стол, и я заметила, как она несколько раз покачала головой, будто хотела предупредить меня о чём-то, но не решалась, потому что знала своё место и боялась даже жестом выдать то, что думает.

Она принесла завтрак – плотный, наваристый, с мясом и свежим хлебом, от которого шёл такой аппетитный, хрустящий пар, что у меня заурчало в животе, и даже маленькую кружку горячего отвара с мёдом, который был моим любимым лакомством ещё в те времена, когда я жила во дворце и не знала, что такое настоящий голод. Я кивнула ей, показывая, что поняла, и принялась за еду, чувствуя, как тёплый, наваристый суп разливается по желудку, прогоняя ледяной холод, который, казалось, поселился во мне навсегда.

Я кивнула, показывая, что поняла, и принялась за еду, чувствуя, как тёплый суп разливается по желудку, но слабость не уходила – она сидела во мне, как заноза, напоминая, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью. Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне – по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, – но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла. И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота.

Но слабость не уходила. Она сидела во мне, как заноза, как напоминание о том, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью, и скоро от меня останется только тень, пустая оболочка, которую он будет держать в своих объятиях, не замечая, что она уже не дышит.

Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне – по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, – но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла, не могла остановить этот медленный, неумолимый процесс истощения, который начался в ту самую ночь, когда я впервые коснулась его груди своими дрожащими, испуганными ладонями.

И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота, которую не мог заполнить ни горячий суп, ни мёд, ни даже его запах, всё ещё витавший в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего хлеба и сырой, холодной магии.

* * *

Когда я вышла из комнаты, держась за стену, потому что мир всё ещё слегка покачивался перед глазами, замок встретил меня привычной суетой – где-то внизу, на кухне, гремели кастрюли, слышались приглушённые голоса, а в воздухе витал такой аппетитный запах свежеиспечённого хлеба и жареного мяса, что у меня заурчало в животе, хотя я только что закончила завтрак.

Я направилась на кухню, потому что не знала, куда ещё идти, и потому что мне хотелось тепла – не от камина, а человеческого, живого, которое дарили эти люди, изгнанники и беглецы, с их тихими разговорами и привычной, будничной заботой друг о друге.

Застав Милу у плиты, я остановилась в дверях и долго смотрела, как она помешивает что-то в большом котле, как её лицо раскраснелось от жара, как она вытирает лоб тыльной стороной ладони и улыбается своим мыслям, и вдруг поняла, что эти люди, которые ещё недавно казались мне чужими и пугающими, стали для меня почти семьёй – единственной семьёй в этом мрачном, проклятом замке, где каждый прятал свою боль за маской покорности или ворчливой отстранённости.

– Вы сегодня бледная, госпожа, – заметила Мила, в её голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная тревога, что у меня защипало в глазах. – Хозяин вас совсем замучил своим лечением?

Я вспыхнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не стала оправдываться, не стала объяснять, что это я лечу его, а не он меня, и Мила понимающе усмехнулась, будто прочитала все мои мысли по одному лишь моему смущённому лицу.

– Не надо отвечать, я и так вижу, – она отвернулась к плите, помешивая варево длинной деревянной ложкой, а её голос стал тише, почти задумчивым. – Он к вам хорошо относится. Лучше, чем к кому-либо из нас. И это… это пугает.

– Почему пугает? – мой голос прозвучал тихо, потому что я боялась услышать ответ.

– Потому что он никогда никого не боялся потерять, – Мила обернулась, и я увидела в её глазах такую непривычную, почти пугающую горечь, что у меня сжалось сердце. – А вас – боится. И это делает его уязвимым. А уязвимый Деймен – это тот, кого я не знаю. И честно говоря, не хочу знать.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что боялась даже думать о том, что Деймен может меня потерять – эта мысль казалась мне такой чудовищной, такой неправильной, что я отгоняла её каждый раз, когда она подкрадывалась к моему сознанию.

Мила снова хлопотала у плиты, переставляя тяжёлые котлы с кипящим варевом, и я заметила, как она устало потёрла поясницу – видно, день выдался долгим, а сил у неё было не больше, чем у меня, – и как она, вздохнув, потянулась за солонкой на верхнюю полку, привстав на цыпочки. Её локоть задел край кастрюли, которая стояла на самом краю плиты, кастрюля качнулась, завалилась на бок и с таким оглушительным грохотом опрокинулась, что я вздрогнула, а кипяток разлился по её руке, обдавая кожу, и воздух наполнился резким, тошнотворным запахом ошпаренной плоти.

Мила закричала, от обжигающей боли, такой сильной, что у неё подкосились ноги, и она схватилась за столешницу здоровой рукой, чтобы не упасть. Я подбежала к ней и, взяв её за запястье, осторожно отвела руку, чтобы посмотреть на ожог, и у меня перехватило дыхание – на её коже уже вздувались прозрачные, наполненные жидкостью волдыри, кожа вокруг них покраснела, а местами побелела, обнажая глубокие, опасные слои, и я поняла, что ожог серьёзный, такой, который без лечения будет болеть ещё долго, а потом оставит страшный шрам, если вообще заживёт сам.

– Садитесь, быстро, – я усадила Милу на табурет, сама опустилась перед ней на колени и, взяв её руку в свои, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что моей магии осталось так мало, что даже такое небольшое исцеление может стоить мне последних сил. Я сосредоточилась, чувствуя, как моя ослабшая, истончённая магия течёт сквозь пальцы – медленно, тяжело, будто пробивается сквозь завалы камней, – успокаивая боль, заживляя кожу, снимая воспаление, и Мила смотрела на меня с таким изумлением, с такой благоговейной благодарностью, что мне стало неловко, когда я убрала руку, и на месте страшного, пузырящегося ожога осталась только розовая, нежная полоска, как у младенца.

– Спасибо, госпожа, – прошептала Мила, а в её глазах стояли слёзы, от облегчения. – Вы и правда целительница.

– Это моя работа, – ответила я, чувствуя, как слабость снова накатывает, как мир перед глазами начинает покачиваться, и поняла, что даже такое небольшое исцеление отнимает у меня силы, которых у меня и так почти не осталось, и что ещё немного – и я упаду в обморок, как в первые дни, когда только переступила порог этого замка.

Позже, когда я вышла во внутренний двор, чтобы подышать свежим воздухом, потому что на кухне стало душно, и я боялась, что упаду лишусь чувств на глазах у Милы, я увидела Лукаса – одного из братьев-сирот, которые помогали на конюшне, – он сидел на скамейке, бледный и испуганный, прижимая к груди распухшую, посиневшую ногу, и его лицо было мокрым от слёз, хотя он старательно вытирал их рукавом, чтобы никто не заметил.

Подбежал Томас, и начал суетиться рядом, не зная, как помочь, и только повторял: «Я сейчас, я сейчас, я найду кого-нибудь», – но никуда не уходил, потому что боялся оставить брата одного.

– Лошадь лягнула, – выдохнул Лукас, когда я подошла. Его голос дрожал от боли, которую он пытался скрыть. – Я не хотел, она испугалась, я просто подошёл слишком близко, она испугалась и…

– Помолчи, – я опустилась на колени рядом с ним, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, взяла его ногу в руки и, прикрыв глаза, сосредоточилась, чувствуя, как кость сместилась – перелом, не сложный, для меня, но такой болезненный для юноши. Я направила магию, ощущая, как кости медленно, с хрустом встают на место, как спадает опухоль, как уходит краснота, и Лукас выдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды, где задыхался.

– Спасибо, госпожа, – прошептал он, и я улыбнулась, чувствуя, как в глазах темнеет от усталости, как мир сужается до маленького пятнышка света в конце длинного, тёмного туннеля, и поняла, что ещё немного – и я упаду прямо здесь, на холодной земле внутреннего двора, и уже, пожалуй, не встану.

– Вы бы полегче, госпожа, – пробормотал Томас, подхватывая меня под локоть, когда я попыталась встать, потому что ноги отказывались держать меня. – Вы сама на себя не похожи. Вы бледнее, чем снег зимой.

Я кивнула, не имея сил спорить, и, опираясь на его руку, побрела обратно в замок, чувствуя, как каждый шаг даётся мне с трудом, как воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох, и как где-то глубоко внутри, там, где прячется моя магия, становится всё тише и тише, будто источник, который питал меня всю жизнь, начал иссякать, и скоро от него останется только сухое, безжизненное русло.

* * *

Вечером, когда я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как голова всё ещё слегка кружится, а в висках пульсирует тупая, изнуряющая боль, которая стала моей постоянной спутницей за последние дни, – в комнату без стука вошёл Деймен, и я сразу заметила в его походке что-то новое, чего не видела раньше. Он двигался легче, свободнее, будто с его плеч сняли тяжёлую, вековую ношу, и его плечи, которые всегда были так напряжены, что казалось, он готовится к удару, сейчас выглядели почти расслабленными, и от этого он казался моложе, живее, чем в день нашей первой встречи, когда я, дрожа от страха, смотрела на него снизу вверх, не зная, убьёт он меня или пощадит.

– Ты сегодня много исцеляла, – пробормотал он, в его голосе я услышала ворчливое недовольство, как у человека, который боится за то, что ему дорого, и не умеет говорить об этом иначе. – Лечила Милу, Лукаса. Зачем?

– Они нуждались в помощи, – ответила я, не понимая, зачем он спрашивает о том, что очевидно, и чувствуя, как внутри меня просыпается глупое упрямство. – Я не могла отказать.

– Могла, – он сел рядом, и я почувствовала, как его тёплая рука, легла на моё запястье, сжимая его как-то собственнически, как напоминание о том, кому я принадлежу, чья я целительница, чьё сердце теперь бьётся в такт с его сердцем. – Но ты, кажется, забыла, маленький свет, что ты не общее лекарство для всего замка. Ты – моя целительница. Только моя. И ты слишком слаба, чтобы разбрасываться силами налево и направо, рискуя упасть в обморок после каждого чиха.

– Они тоже люди, – возразила я, и он криво усмехнулся, той усмешкой, в которой смешалась горечь и ирония, и от которых у меня всегда сжималось сердце, потому что я видела, как он прячет за ними свою боль.

– Люди, которым плевать на тебя, – его голос стал ниже, чуть мягче, но в нём всё равно чувствовалась сталь. – Ты думаешь, они помогут тебе, когда ты упадёшь в обморок, потому что отдала им последние силы? Или, когда я решу, что ты слишком слаба, чтобы жить дальше, они встанут на твою защиту?

– Вы не сделаете этого, – возразила я, и он замер, удивлённый моим тоном – спокойным, не дрожащим, как раньше.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что я вас знаю, – ответила я, глядя ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни страха, ни вызова, лишь спокойная убеждённость, которая росла во мне с каждым днём, проведённым рядом с тёмным магом, с каждым его прикосновением, с каждым словом, которое он говорил мне, пряча за насмешкой свою странную, почти пугающую нежность.

Деймен замолчал, и я почувствовала, как его пальцы сжались на моём запястье, отчаянно, будто он боялся отпустить, будто думал, что стоит ему разжать пальцы, и я исчезну, растворюсь в темноте, как все, кто был до меня, и он останется один со своей болью и проклятием, которое, кажется, наконец-то начало отступать.

– Твоя доброта погубит тебя, Солери, – пробормотал он, без угрозы, с усталой, вековой безнадёжностью человека, который слишком много раз видел, как доброта пожирает тех, кто не умеет отказывать.

– Тогда вы меня спасёте, – в моём голосе слышалась наивность, но я не шутила – я правда верила в это, верила, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира, даже от меня самой.

Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло, то ли умиление, то ли облегчение, то ли ещё что-то, чему я не решалась дать имя, потому что боялась ошибиться.

– Упрямая девочка, – он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки крепко и надёжно обнимают меня, будто он хотел срастись со мной, стать одним целым, чтобы никто и никогда не смог нас разлучить. – Так и быть. Но в следующий раз, когда кто-то поцарапает палец, ты сначала подумаешь, стоит ли оно того, тратить силы, которые нужны мне. Ясно?

– Ясно, – прошептала я в его грудь, и он поцеловал меня в макушку.

Я вдруг заметила, что его ожоги – те, что были на шее и скулах, – почти исчезли, став едва заметными, бледными полосками на его коже, похожими на следы от старых шрамов, которые уже не болят, а только напоминают о том, что когда-то было. Чёрные вены, которые раньше пульсировали так сильно, что я видела их даже в полумраке, почти перестали двигаться, затихли, будто звери, которые наконец-то нашли покой после долгой, изнурительной охоты.

– Вы исцеляетесь, – прошептала я изумлённо, и он кивнул, в его глазах я увидела нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание – надежду, которую он так долго прятал, что она казалась почти забытой, но теперь, под моим взглядом, она оживала, робко и неуверенно.

– Благодаря тебе, – его голос дрогнул, и я услышала в нём то, чего не слышала никогда – благодарность, такую огромную, что она не помещалась в словах и выплёскивалась наружу только этим тихим, сдавленным звуком. – Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.