Текст книги "В объятиях Шиммерита (СИ)"

Автор книги: Катерина Кант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 2. Пустые глаза

 

Тронный зал Элдоры был огромен. Настолько огромен, что его своды терялись где-то в вышине, а золотые канделябры с мерцающими магическими огнями казались крошечными звёздами на тёмном небе. Стены были расписаны сценами побед древних королей, и я помнила каждую из этих сцен с детства, потому что в свободные дни любила приходить сюда и рассматривать их, мечтая о том, что когда-нибудь и моя история украсит эти стены. Но сейчас я смотрела на фрески и не узнавала их. Они казались чужими, далёкими, будто из другой жизни, в которую мне уже никогда не вернуться.

В зале было полно народу – дворяне, советники, слуги, сотни глаз, и все они смотрели на меня, стоящую в центре этого великолепия, в грязной ночной рубашке, босую, простывшую, с красными от слёз глазами и спутанными волосами, которые ещё вчера Мира так старательно заплетала в косу с лентами. Руки мои были скованы тонкой цепью, которая при каждом движении больно впивалась в запястья, оставляя на коже красные полосы, и я чувствовала, как холод металла смешивается с жаром стыда и страха.

На троне восседал король Элдоры. Старый, седой, сгорбленный, с мутными глазами, которые уже плохо различали лица, но всё ещё умели внушать трепет. Болезнь уже несколько лет точила его изнутри, и многие шептались, что дни его сочтены, что он доживает последние месяцы, а то и недели. Рядом с троном стоял принц Кассиан, в парадном камзоле, с идеальной причёской, холодный и неприступный, как статуя, которую поставили здесь для красоты и забыли оживить.

Я посмотрела на него с надеждой, потому что он был моей последней опорой в этом падающем мире. Он спасёт меня, думала я, он не может не спасти, ведь он любит меня, я знаю, он просто ждёт подходящего момента, чтобы вмешаться.

– Солери из рода Эйнар, – голос короля звучал устало, с хрипотцой, как у человека, который давно смирился с тем, что его слова уже ничего не меняют. – Вы обвиняетесь в убийстве моего советника, лорда Эдвина Лоура. Яд, найденный в его крови, соответствует составу настойки, которую вы ему передали. Что вы можете сказать в своё оправдание?

– Ваше величество, – я упала на колени, и цепь жалобно звякнула, ударившись о каменный пол. – Клянусь всеми богами, я не убивала! Моя настойка была безвредной, я сама её готовила, сама проверяла каждую травинку! Кто-то подменил её, кто-то другой!

– И кто же, по-вашему, это сделал? – король приподнял бровь, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на усталое любопытство.

– Я… я не знаю, – прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. – Но это правда, ваше величество. Я целительница, я давала клятву не вредить, и я никогда не нарушала её, никогда в жизни.

Из толпы послышался приглушённый смешок. Едва слышный, но я уловила его, потому что в этом зале, полном враждебных глаз, любой звук казался мне оглушительным.

Я обернулась. Морвен стояла в первом ряду, красивая, как всегда, в изумрудном платье, которое переливалось в свете магических огней, как чешуя сказочной змеи. На её губах играла едва заметная улыбка. Снисходительная, как у взрослой женщины, которая смотрит на глупого ребёнка, попавшего в неприятности по собственной наивности.

– Ваше величество, позвольте мне свидетельствовать, – она сделала шаг вперёд, грациозно присела в реверансе, и её плащ изумрудной волной рассыпался по полу. – Я видела, как Солери сыпала что-то в вино лорда Эдвина накануне его смерти. Я случайно проходила мимо его покоев и заметила, как она склонилась над бокалом.

У меня перехватило дыхание, и на мгновение мир перед глазами поплыл, словно меня окатили ледяной водой.

– Это ложь! – мой голос сорвался на визг, потому что внутри меня всё кипело от несправедливости. – Я не была у него в покоях! Я вообще не заходила к нему в тот вечер!

– Были, – Морвен посмотрела на меня с притворной жалостью, и её зелёные глаза блеснули в полумраке, как у кошки, которая загнала мышь в угол. – Я понимаю, вам страшно, Солери. Вы молоды, вы не хотели никого убивать. Но правда должна восторжествовать, как бы горька она ни была.

Толпа загудела – сначала тихо, как потревоженный улей, а потом всё громче и громче, и я слышала обрывки фраз: «какая жестокость», «молодая, а уже убийца», «принц, наверное, в шоке». Я смотрела на Морвен и не узнавала её, ту девушку, с которой мы пили чай, смеялись над сплетнями, обсуждали наряды. Кто она теперь? Враг? Или она всегда была врагом, просто я не хотела этого замечать?

Я перевела взгляд на принца, и сердце моё упало, потому что в его глазах я не увидела ни любви, ни сострадания, ни даже удивления. Только холодное безразличие, как у человека, который смотрит на дождь за окном и думает о том, не промокнут ли его новые сапоги.

– Кассиан, – прошептала я, забыв про титулы и приличия. – Скажи им. Ты же знаешь меня. Я не могла.

Он молчал, и в тишине я услышала, как рушится моя жизнь. Медленно, с хрустом, как ледяная глыба, которая трескается под ногами.

– Ваше высочество, – обратился к нему король, поворачивая свою седую голову. – У вас есть что сказать? Эта девушка была вашей невестой.

Кассиан наконец пошевелился. Он поправил манжету, отряхнул невидимую пылинку с рукава и посмотрел прямо на меня, холодно, не моргая.

– Я не могу защищать убийцу, – сказал он бесстрастным голосом, в котором не было ни сомнения, ни сожаления. – Если Солери виновна, пусть ответит по закону.

Мир рухнул окончательно, рассыпался в прах, и я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Что-то важное, что держало меня на плаву все эти годы.

Я не слышала, что сказал король, не слышала приговора. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, и единственное, что я видела сквозь эту мутную пелену – это лицо Кассиана, красивое и холодное, как мраморная маска, и лицо Морвен, на котором застыло выражение притворной скорби, и жадные, любопытные, равнодушные лица толпы. Я смотрела на них и не понимала: как? Как можно быть такой слепой? Как можно было не замечать того, что теперь казалось таким очевидным – его безразличия, её фальшивых улыбок, их переглядываний, которые я упрямо называла «дружбой с детства»?

– …приговаривается к казни через три дня, – донеслись до меня обрывки фразы, и слова эти упали в моём сердце, разрывая сознание на части.

Три дня. У меня осталось три дня жизни.

Стражники грубо и резко подхватили меня под локти, и поволокли прочь из зала, подальше от золотых канделябров и расписных сводов, подальше от короля, который уже отвернулся, потому что дело было сделано и не заслуживало больше его внимания. Я не сопротивлялась, потому что внутри меня всё оцепенело, застыло, словно меня саму превратили в камень.

Ноги волочились по полу, цепь звенела при каждом шаге, но я не чувствовала ни холода камня, ни боли в запястьях, только пустоту, огромную, как этот зал, и такую же безжизненную.

Я не плакала, не кричала, и не просила о пощаде.

Я просто шла туда, куда меня вели, и думала о том, как же глупо, как же наивно, как же по-детски было верить, что мир устроен справедливо, что любовь побеждает всё, а добро всегда торжествует.

За дверью, в сумраке коридора, меня ждала тьма.

И я шагнула в неё, даже не оглянувшись.

* * *

В новой темнице не было окон, только сырые каменные стены, покрытые слизью и тёмными пятнами плесени, и солома, которая давно уже превратилась в труху. Я сидела в углу, обхватив колени руками, прижимаясь спиной к холодному камню, и считала медленные, тяжёлые удары своего сердца, как удары колокола, отмеряющего последние часы моей жизни. Три дня. У меня осталось три дня, а потом меня казнят, и никто не вспомнит, что я когда-то жила, служила в замке, лечила людей.

Я не ела, не пила, просто смотрела в одну точку, на маленькое пятно света, которое пробивалось сквозь щель в двери, и думала о том, как быстро рушится жизнь, когда тебя предают те, кому ты верила.

Ночью, или днём, я уже потеряла счёт времени, потому что в темнице не было ни солнца, ни луны, ни даже намёка на смену дня и ночи – послышались шаги. Кто-то шёл по коридору, осторожно, стараясь не греметь сапогами, и я подняла голову, чувствуя, как сердце пропускает удар.

За решёткой стоял стражник, которого я вылечила от гнилостной лихорадки прошлой зимой, когда все отвернулись от него, боясь заразы, и он остался один в своей каморке, горячий и бредящий, никому не нужный. Его звали Корвин, он был молодым парнем из бедной семьи, и я помнила его благодарный взгляд, когда жар спал и он открыл глаза.

– Госпожа, – прошептал он, оглядываясь через плечо. В его голосе было столько тревоги, что я сразу поняла: он здесь не просто так. – Я не верю, что вы убийца. Никогда бы не поверил в такую ересь.

У меня задрожали губы, и я почувствовала, как к горлу подступает комок, первый за эти долгие часы, проведённые в темнице.

– Корвин, – выдохнула я, не зная, что сказать, потому что слова благодарности казались такими пустыми сейчас, когда меня ждала казнь.

– Тс-с, – он приложил палец к губам, достал из-за пояса связку ключей и начал возиться с замком, стараясь не греметь. – У меня мало времени. Через час смена караула, и тогда будет поздно – меня схватят, а вас никогда не выпустят. Я открою дверь, и вы побежите, к северной стене, там есть потайной ход. Я оставлю вам плащ, немного еды и флягу с водой.

– Но куда мне бежать? – я встала на дрожащие ноги, которые почти не держали меня после долгого сидения на холодном полу. – Меня ждёт казнь, и в случае побега, будет искать всё королевство.

– Куда угодно, – он нажал на ключ, замок щёлкнул, и решётка со скрипом отворилась. – Только не оставайтесь здесь. И не возвращайтесь в Элдору, потому что здесь вас убьют.

Я выскользнула в коридор, чувствуя, как сердце неистово колотится в груди, и Корвин сунул мне в руки тёплый, пахнущий хлебом узелок. Он показал направление, махнув рукой в конец коридора, и прошептал:

– Прощайте, госпожа. Да хранят вас боги, потому что люди уже не спасут.

– Спасибо, Корвин, – я сжала его грубую, мозолистую руку. – Я не забуду этого. Никогда не забуду.

И побежала.

Коридоры темницы слились в один размытый лабиринт – узкие проходы, низкие потолки, скользкие ступени, которые норовили вылететь из-под ног. Я спотыкалась, падала, больно ударяясь коленями о камень, вставала и бежала дальше, не чувствуя ни ссадин, ни усталости, потому что страх и надежда смешались во мне в один горький коктейль, который гнал вперёд быстрее ветра. За спиной уже слышались крики – видимо, смена караула обнаружила открытую камеру и теперь носилась по коридорам, перекрывая пути к отступлению.

Я вылетела в какой-то тёмный, сырой подвал, заставленный старыми бочками и ящиками, нашла лестницу, ведущую наверх, и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялась к маленькой железной двери, скрытой густыми кустами терновника с острыми, как иглы, шипами.

Северная стена, поняла я, это северная стена, о которой говорил Корвин.

Я толкнула дверь плечом, и она поддалась, заскрипела ржавыми петлями и открылась, впуская внутрь холодный ночной воздух, который ударил в лицо свежестью и свободой.

За стенами города простирались тёмные, бескрайние поля, уходящие куда-то вдаль, к горизонту, где небо сливалось с землёй. А вдалеке, на востоке, чернела густая, мрачная, стена леса, как туча нависшая над землёй.

Я не знала, куда идти. У меня не было ни карты, ни плана, ни даже понимания, в какой стороне спасение. Но позади злобно, отрывисто лаяли собаки, приближаясь с каждой секундой, и я поняла, что выбора у меня нет.

Я побежала туда, где было темнее всего – к лесу, который чернел на горизонте, как вход в другой мир, как последняя надежда обречённой.

И я молилась только об одном: чтобы этот мир оказался добрее того, который я оставляла за спиной.

Глава 3. Хозяин Альрауна

 

Я вбежала под своды деревьев и сразу почувствовала, что здесь что-то не так, хотя сначала не могла объяснить, что именно меня тревожит. Воздух стал другим, плотным, вязким, будто вокруг меня сгустилась невидимая патока, и каждый шаг давался с трудом.

Луна, которая ещё минуту назад освещала поле, вдруг исчезла, просто перестала существовать, словно деревья проглотили весь свет, не оставив даже намёка на серебряное сияние. Ветер, который на поле трепал мои спутанные волосы, здесь стих, и тишина стала такой полной, что я слышала громкое, паническое биение собственного сердца, как у загнанного зверька.

Погоня остановилась на опушке, я слышала их крики, топот, лай собак, но ни один из стражников не решился переступить невидимую границу между полем и лесом. Они топтались на месте, перекрикивались, и вдруг чей-то хриплый и злой голос, произнёс:

– Туда никто не сунется. Это Шиммерит, проклятый лес. Пусть там и сдохнет, если повезёт.

Шаги затихли, лай собак удалился, я осталась одна.

Шиммерит. Я слышала это название раньше, в страшных сказках, которые няньки рассказывали детям, чтобы те не убегали далеко от дома. Истории о древнем маге, который жил в глубине леса и питался человеческими душами, о тварях, что крадутся за путниками и шепчут их имена, о том, что тот, кто войдёт в Шиммерит, уже не выйдет.

Я никогда не верила в эти сказки, считала их выдумками для непослушных детей. Но сейчас, стоя среди чёрных стволов, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и чувствуя, как с каждой минутой темнота сгущается вокруг меня, – поняла, что так страшно мне не было ещё никогда в жизни, даже в темнице, или на суде, или когда король произносил приговор.

Я сделала один неуверенный шаг вперёд, потом другой, и третий. Я не знала, куда иду, у меня не было ни цели, ни надежды. Только отчаянное желание быть как можно дальше от того места, где меня хотели убить.

Я шла долго, потеряла счёт времени, потому что в этом лесу не было ни звёзд, ни луны, ни даже смены света и тьмы. Ноги стёрлись в кровь – я чувствовала, как каждый шаг отдаётся острой болью в ступнях, как мелкие камешки и сухие ветки впиваются в кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Плащ, который дал мне Корвин, промок от росы и стал тяжёлым, и я скинула его на землю, потому что сил тащить эту тяжесть уже не было. В горле пересохло, губы потрескались, и я сделала последний глоток из фляги, а когда вода кончилась, просто зажала флягу в кулаке, будто она могла защитить меня от того, что ждало впереди.

А потом я нечто странное.

Сначала я приняла их за тени от деревьев, сгустки темноты, которые колыхались между стволами, не подчиняясь ни ветру, ни законам природы. Но они двигались слишком плавно, слишком целенаправленно, и через несколько мгновений я поняла, что это не тени. Они сгущались из темноты. Бесформенные, молчаливые, и от них веяло такой древней, ледяной пустотой, что у меня перехватило дыхание.

Я попыталась убежать, но ноги не слушались. Попыталась крикнуть, но голос исчез, будто его вырезали вместе с дыханием. Они окружили меня со всех сторон, я чувствовала их присутствие кожей, спиной, затылком, хотя они не касались меня, не издавали ни звука, просто были рядом, сжимая кольцо.

– Пожалуйста, – прошептала я, не надеясь, что меня услышат. – Пожалуйста, не надо, не подходите ближе.

Они схватили меня. Холодная, вязкая сила обхватила мои плечи, талию, лодыжки, приподняла над землёй. Мир покачнулся, деревья поплыли перед глазами, и я почувствовала, как сознание покидает меня, сворачивается в маленький тугой клубок и падает в темноту.

Последнее, что я помнила перед тем, как всё исчезло – это чёрный силуэт замка на холме, возникший из ниоткуда, будто он ждал меня всё это время.

* * *

Я пришла в себя на холодном каменном полу, и первое, что я почувствовала – это боль в спине, боль в ногах и затекшие руки, которые всё ещё помнили, как тени сжимали их своими невидимыми пальцами. Перед глазами всё плыло, я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, но темнота вокруг была такой плотной, что я не могла разобрать, где заканчивается пол и начинаются стены.

Я с трудом подняла голову и огляделась. Огромный зал – настолько огромный, что его противоположный конец тонул в полумраке, и я не понимала, где находятся границы этого места. Стены были сложены из чёрного грубого, неотёсанного камня, будто их торопились возвести и не успели отшлифовать. В высоких канделябрах мерцали синие магические огни, которые отбрасывали причудливые тени. Они плясали на стенах и потолке. А на самих стенах были странные символы, явно древние, от которых кожа покрывалась мурашками, а волосы вставали дыбом.

В центре зала стоял трон, вырезанный из чёрного дерева – такого тёмного, что оно казалось бездной, поглощающей свет, – с инкрустацией из кости, которая тускло поблёскивала в синих огнях. Чьей была эта кость, я не хотела знать, но почему-то подумала о больших, сильных, животных, которых убили ради того, чтобы их останки украшали это мрачное кресло.

На троне сидел человек.

Или, не человек? Существо, которое когда-то было человеком, но теперь превратилось во что-то другое, и я не могла понять, что именно в его облике вызывало во мне такой животный страх – то ли аура этого места, то ли его собственное присутствие, давящее, как нависшая перед грозой туча.

Он был высоким. Даже сидя, он казался выше любого из тех, кого я встречала при дворе. Острые скулы, чёткая линия челюсти, прямой нос и губы, которые сейчас были сжаты в тонкую линию, но угадывались чувственными, почти красивыми. Длинные чёрные волосы падали на плечи и поблёскивали в синем свете, как вороново крыло. На нём были тёмные одежды, расшитые серебром, с длинным плащом, который стелился по полу, как река, застывшая в неподвижности. И карие глаза, глубокие, почти чёрные в этом сумраке, в которых не было ни капли эмоции, ни намёка на чувства. Только глубокая, вековая усталость, будто он жил на свете несколько сотен лет и каждый день этой жизни был для него пыткой.

В первую секунду я подумала, что передо мной чудовище. В чертах его лица ещё угадывалась былая красота, но тонкие шрамы от ожогов стягивали кожу на скулах и висках, оставляя после себя бледные рубцы, которые в синем свете канделябров казались почти серебряными. Чёрные вены пульсировали под кожей, особенно на шее и запястьях, и я невольно замечала, как они вздуваются при каждом его движении, словно под тонкой плотью бились живые, ядовитые змеи.

Он был красив той страшной, разрушенной красотой, которая возникает, когда стихия ломает то, что создано природой, но не может сломать до конца. Как статуя, которую обожгли в пожаре, но не смогли уничтожить – очертания остались, но они стали пугающими, почти неестественными. Я привыкла видеть ухоженную, приторную красоту при дворе, такую, от которой не ждёшь подвоха. Эта же красота была дикой, искалеченной, и она пугала меня сильнее, чем любые шрамы и уродства, которые я когда-либо видела на телах своих пациентов. Потому что те уродства были честными. Болезнь не пыталась притворяться, она просто калечила. А здесь, под этой маской разрушенного совершенства, чувствовалась сила, которую невозможно было контролировать.

Он смотрел на меня, как на случайно залетевшую в зал бабочку. Я видела, как его карие глаза скользнули по моему лицу, по грязной рубашке, по дрожащим рукам, с мимолётной оценкой: занять ли мне его время или проще меня просто убить. И от этого равнодушия становилось страшнее, чем от любой угрозы, потому что ненависть хотя бы означает, что тебя заметили.

– Кто ты? – его голос оказался низким и тихим, но при этом разносился по всему залу, отражаясь от стен и возвращаясь эхом.

Я попыталась встать, но ноги не слушались, они онемели от долгого лежания на холодном камне, и я просто не чувствовала их. Пришлось говорить, стоя на коленях, и я ненавидела себя за эту позу, потому что она делала меня такой уязвимой, такой маленькой, такой беспомощной перед этим человеком, который возвышался на троне, как тёмный бог.

– Солери из рода Эйнар, – я старалась, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. – Королевский целитель. Меня обвинили в убийстве, которого я не совершала и приговорили к казни, я бежала из темницы и забрела в этот лес. Пожалуйста… я не знаю, кто вы, но я не хочу умирать.

Он усмехнулся с какой-то горькой насмешкой над самим собой, будто мои слова показались ему одновременно смешными и до боли знакомыми, и вдруг, прежде чем я успела моргнуть, он оказался рядом со мной.

Просто в один миг, он уже стоял в двух шагах от меня, нависая, как скала. Я даже не представляла, что человек может двигаться так бесшумно и так быстро – это было неестественно, пугающе, и я невольно отшатнулась, рухнув на пятую точку и упёршись спиной в холодный камень пола, потому что отступать дальше было некуда.

– Целительница, значит, – протянул он, и его карие глаза, вновь скользнули по моему лицу, по спутанным светлым волосам, по грязной ночной рубашке, которая почти ничего не скрывала, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки, от его тяжёлого, почти физически ощутимого взгляда. – Как давно я не видел столь прекрасных женщин. Особенно тех, кто падает к моим ногам.

Он произнёс это с ленивой усмешкой, но без восхищения, или нежности. Скорее с холодным, собственническим любопытством, будто он рассматривал дорогую вещь, которая случайно оказалась в его владениях.

Я хотела спросить, но не успела, он протянул руку и дотронулся до моего подбородка, заставив поднять голову. Его пальцы были горячими, неестественно горячими, почти обжигающими, и я вздрогнула, потому что не ожидала такого тепла от существа, которое выглядело таким холодным и мрачным.

– Ты дрожишь, – заметил он, а его большой палец скользнул по моей щеке, оставляя за собой огненный след. – Боишься?

– Да, – выдохнула я, не видя смысла лгать. – Вы выглядите… пугающе, и опасно.

– Пугающе, – повторил он, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, а в его низком голосе проскользнуло что-то похожее на удовольствие. – Обычно говорят «чудовище», или «монстр». Иногда – «проклятая тварь». Но ты, – его карие глаза скользнули по моим губам, задержались на шее, – выбрала самое мягкое слово, забавно.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала, как гулко бьётся моё сердце.

– Пугающе, – снова произнёс он, уже тише. – Знаешь, это, пожалуй, лучшее, что мне говорили за последние двести лет.

Он убрал руку, и я почувствовала странную пустоту на том месте, где только что было его прикосновение. Он отошёл на шаг, но не вернулся на трон, а застыл передо мной, скрестив руки на груди.

– Если ты целительница, – его голос вдруг стал ниже, почти мурлыкающим, – то исцели меня.

Я моргнула, не понимая, о чём он говорит. Он выглядел здоровым, если не считать жутковатой красоты и странного свечения на венах, – но что-то в его тоне подсказывало мне, что он не шутит.

– Вы больны? – осторожно поинтересовалась я.

Вместо ответа он резко и неожиданно схватил меня за руку, рывком поднял на ноги и прижал мою ладонь к своей груди, поверх тёмной ткани. Я почувствовала, как под пальцами бьётся его сердце, слишком быстро, слишком сильно, словно внутри него горел огонь, который невозможно потушить. А ещё я почувствовала жар, но не тот, что бывает при лихорадке, а какой-то другой, глубокий, пульсирующий в такт его дыханию.

– Чувствуешь? – его лицо оказалось так близко, что я увидела каждую чёрную прядку, упавшую на лоб, каждую искру в его карих глазах. Он помолчал, глядя прямо мне в глаза, и тихо добавил: – Это проклятие, мой маленький свет. Оно живёт во мне уже двести лет.

Я хотела отшатнуться, но он держал крепко, и в этот момент синее пламя в одном из канделябров вдруг вспыхнуло ярче, осветив его лицо с той стороны, которой я раньше не видела. И я замерла, потому что увидела шрам. Глубокий, страшный ожог, который начинался у виска, спускался по щеке и терялся где-то за воротником чёрной туники. Кожа там была стянутой, блестящей, кое-где тёмно-бордовой, кое-где почти чёрной.

Он заметил мой взгляд, и его губы изогнулись в кривой, почти злой усмешке.

– Нравится? – спросил он тихо. – Это плата за спасение вашего королевства. Красивая, правда?

Его пальцы сжимали моё запястье так, что я не могла пошевелиться. Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как внутри меня разливается странное, незнакомое тепло, от которого перехватывает дыхание и немеют кончики пальцев.

– Эйнар, – вдруг сказал он, и его голос дрогнул, впервые за весь разговор. – Ты сказала, что ты из рода Эйнар?

– Да, – прошептала я, не понимая, почему это так важно.

Он отпустил мою руку и отступил на шаг, и я заметила, как его карие глаза потемнели, будто внутри него что-то щёлкнуло, какая-то невидимая пружина.

– Двести лет назад, – медленно проговорил он, и в его голосе зазвучала ленивая, почти сладкая усмешка, – один целитель из вашего рода пришёл в этот лес вместе со мной. Он вызвался добровольцем. Сказал: «Если моя жизнь может спасти других, я отдаю её, без сожалений». – Он сделал паузу, и его карие глаза потемнели. – Какая злая ирония. Если бы не его благородство, я не стоял бы сейчас перед тобой, искалеченный этим проклятием. Если бы не ваш род, я мог бы жить обычной жизнью, состариться и умереть, – если бы Мор не забрал меня раньше. А теперь… – его взгляд впился в моё лицо, и в нём читалась уже не усталость, а чистая, холодная ненависть, – теперь его потомок падает к моим ногам. Словно судьба надо мной издевается.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала только своё дыхание и биение сердца – слишком громкое, слишком быстрое. Тёмный маг – а это без сомнения был он, – отвернулся, откинул полы своего чёрного плаща и принялся ходить по залу, медленной, тяжёлой поступью, как зверь в клетке, и каждый его шаг гулким эхом отдавался от каменных стен.

А я осталась стоять на холодном полу, и только сейчас, когда напряжение первой встречи чуть отпустило, я почувствовала, как сильно замёрзла. Моя ночная рубашка давно промокла и прилипла к телу, босые ноги онемели, и я не чувствовала их. Горло саднило от жажды, в животе урчало от голода, а веки тяжелели с каждой секундой. Я не спала, наверное, уже больше суток, сначала в темнице, потом в лесу, и теперь здесь, в этом проклятом замке.

Я опустила голову и тихо, почти беззвучно всхлипнула, но плечи мои задрожали, и я не могла остановить эту дрожь, потому что внутри меня всё рушилось. Я вспомнила то утро – такое светлое, такое счастливое, когда я мечтала о прогулке с принцем, и мне захотелось завыть от тоски по той глупой, наивной Солери, которая верила, что мир не предаст её. Но мир предал. Королевство предало. Люди, которым я помогала, отвернулись. А теперь ещё и этот тёмный маг, который, кажется, ненавидит меня за то, что мой предок когда-то помог ему.

Я подняла голову и посмотрела на него, он всё ходил по залу, не глядя в мою сторону. В его профиле, освещённом синими огнями, было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Одиночество. Такое же огромное, как этот зал, и такое же холодное.

– Если вы хотите отмщения, – мой голос прозвучал тихо и хрипло, потому что горло пересохло окончательно, – то прошу вас, сделайте это быстро. Я не хочу мучиться в агонии. Я уже достаточно настрадалась за последние дни.

Он резко остановился.

Я не ожидала, что он вообще отреагирует, но маг замер на месте, медленно повернулся ко мне и посмотрел как-то иначе, будто впервые увидел живого человека.

– Ты просишь о быстрой смерти? – спросил он тихо, удивлённо.

– А что мне остаётся? – я посмотрела ему прямо в глаза, и горячие, солёные слёзы, которые я сдерживала весь день, наконец потекли по щекам. – Я никого не убивала, но меня приговорили к казни. Я сбежала, но попала к вам. Я не знаю, что вы хотите со мной сделать, но я устала. Я так устала, что мне уже всё равно. Просто… не заставляйте меня страдать.

Я всхлипнула снова и опустила голову, потому что смотреть на него не было сил. Я ждала его ответа, а он молчал так долго, что я начала думать, не ушёл ли он.

А потом я услышала его медленные, приближающиеся шаги.

Он подошёл и остановился прямо передо мной, так близко, что я видела край его плаща, коснувшийся пола в нескольких дюймах от моих пальцев.

– Солери, – устало и хрипло произнёс он. – Я не собираюсь тебя убивать. С чего ты вообще взяла, что ты мне хоть чем-то помешала?

Я подняла голову и посмотрела на мага снизу вверх. Он стоял, возвышаясь надо мной, но в его карих глазах уже не было ненависти. Было что-то другое, может быть, жалость, а может быть, узнавание, а может, просто ленивое любопытство кошки, которая поймала мышь и теперь не знает, что с ней делать.

– Ты помогала всем, кто тебя просил, – сказал он тихо. – А они предали тебя при первой же возможности. Я знаю это чувство, мой маленький свет. Я живу с ним уже достаточно долго. И знаешь что? Оно не становится легче.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, провёл большим пальцем по моей скуле, стирая влажную дорожку от слезы. Движение было таким нежным, что у меня перехватило дыхание – я не ожидала от существа, которое называли чудовищем, такой осторожности, такой почти ласки.

Он заметил мой удивлённый взгляд и загадочно усмехнулся. Как человек, который знает о себе то, чего не знают другие.

– Что, не ожидала? – в его голосе снова зазвучала ленивая, опасная нотка. – Думала, я буду рычать и скрежетать зубами? – он убрал руку, но его тяжёлый взгляд остался на моём лице. – Я, конечно, чудовище, но не варвар.

Он выпрямился, поправил воротник туники, и в его позе снова появилась та надменная, царственная отстранённость, с которой он встретил меня.

– Ты не умрёшь, Солери из рода Эйнар, – сказал он со странной, пугающей нежностью, от которой у меня побежали мурашки по спине. – Ты останешься здесь, будешь лечить меня, и, возможно, – он сделал паузу, и его карие глаза потемнели, а губы изогнулись в опасной, многообещающей усмешке, – ты заплатишь за это не только своей силой.

Он шагнул ко мне еще ближе, и прежде, чем я успела понять, что происходит, он наклонился и провёл губами по моей шее, от плеча до уха, медленно, как зверь, который пробует добычу на вкус. Я замерла, не в силах ни вздохнуть, ни оттолкнуть его, потому что его прикосновение обожгло меня, как огонь, и где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже самой себе, отозвалось горячей, тягучей волной.

– Интересно, – прошептал он, отстраняясь, и его губы изогнулись в мрачной усмешке, – какой вкус у твоего страха?

Он развернулся и пошёл к трону, не оглядываясь.

– Мраки, – бросил он через плечо, – отведите её в тёплую комнату. И пусть Эли принесёт ей еду, воду и сухую одежду. А ты, – он остановился на мгновение, не оборачиваясь, – выспись, маленький мой свет. Завтра ты узнаешь, какова цена твоей жизни.