Текст книги "В объятиях Шиммерита (СИ)"

Автор книги: Катерина Кант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Я догадываюсь, – я провела пальцами по его щеке, по тому месту, где был страшный ожог, который теперь превратился в тонкую, почти незаметную линию, похожую на паутинку, которая вот-вот исчезнет. – И я рада, что могу помочь.

– Ты слишком светлая для этого мира, – я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится спокойным, и поняла, что он успокаивается рядом со мной, как я рядом с ним. – Твой свет – как свеча на ветру. Один сильный порыв – и погаснет.

Он замолчал, и его губы коснулись моего виска, почти невесомо, как будто он боялся причинить мне боль даже таким нежным прикосновением.

– Но ты забываешь, маленький свет, – его голос стал мурлыкающим, хриплым, – что у тебя есть я. А моя тьма – она всё сотрёт в пыль, если кто-то посмеет тронуть то, что принадлежит мне. Она сожрёт любого, кто попытается тебя обидеть, и даже не подавится.

Он отстранился, заглянул мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, от чего у меня всё замерло в груди – твёрдое, как сталь, и горячее, как огонь, уверенность, желание защитить, и то странное, почти благоговейное чувство, которое я не умела называть, но которое чувствовала каждой клеткой своего тела.

– Так что доверь мне весь этот мир, Солери, – его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась такая сила, что мне показалось – стены замка дрогнули, услышав его слова. – Доверь мне всех, кто посмеет встать на твоём пути. А я… я сохраню тебя. Даже если для этого придётся спалить дотла всё, что попытается тебя уничтожить. Я сделаю всё, чтобы этот мир не сломал тебя.

Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза, чувствуя, как его тьма, такая пугающая ещё недавно, от которой я просыпалась по ночам в холодном поту, окутывает меня, как покрывало, тёплое и надёжное, защищая от всего мира, от всех его ужасов, от той боли, которую он пережил и которую не хотел, чтобы я когда-нибудь узнала.

Я хотела сказать ему что-нибудь еще, пообщаться с ним, сказать, что я не боюсь, потому что он рядом, но не смогла вымолвить ни слова, потому что его дыхание было таким ровным, а его руки такими надёжными, что я почувствовала, как мягкий, тёплый сон накрывает меня, как вода, затягивая в свои глубины, и я не сопротивлялась, потому что знала – он поймает меня, если я упаду.

А наутро я снова проснулась, чувствуя слабость во всём теле, но вместе с ней – странное, почти пугающее удовлетворение, от которого у меня сжималось сердце и разливалось тепло где-то в груди. Я была нужна. Не только Деймену, не только его исцелению, но и этим людям, изгнанникам и беглецам, которые стали моей семьёй – тем, у кого не было никого, кроме этого замка, кроме этого мрачного, проклятого леса, кроме друг друга. Я знала, что буду делать это снова и снова, даже если это будет стоить мне сил, даже если каждый раз будет отнимать частичку меня, которую я уже не смогу вернуть. Потому что я целительница. Потому что я не умела иначе. Потому что если не я, то кто?

* * *

Я не помнила, когда в последний раз подолгу лежала в постели без сил, и это чувство собственной беспомощности оказалось самым тяжёлым испытанием за всё время, проведённое в замке – даже тяжелее, чем первые дни плена, чем страх перед Дейменом, чем его ярость, которая сотрясала стены Альрауна.

Деймен запретил мне вставать, сказав коротко и жёстко: «Пока не восстановишься, не высовывай носа из комнаты», – и в его голосе не было ни намёка на возможность спора, только холодная, железная уверенность человека, который не привык повторять дважды.

Эли приходила несколько раз на дню, принося то горячий отвар из трав, который пах лесом и чем-то горьким, напоминающим полынь, то крепкий мясной бульон, от которого по телу разливалось тепло, заставляя меня чувствовать себя почти живой. Она ухаживала за мной молча, как всегда, но в её глазах я видела беспокойство, смешанное с благодарностью, и я догадывалась, что Деймен, наверное, пригрозил ей чем-то страшным, если я не поправлюсь, но спрашивать не решалась, боясь узнать правду.

На третий день, когда я лежала, глядя в потолок и считая трещины в камне, чтобы хоть чем-то занять мысли, дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Мила, с охапкой бордовых, почти чёрных роз, которые пахли так сладко и так горько одновременно, что у меня закружилась голова, хотя я даже не пошевелилась.

– Это вам, госпожа, – сказала она, ставя цветы в глиняный кувшин на тумбочку, и её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы по холодным коридорам замка. – Чтобы вы не грустили, пока хозяин вас лечить будет. Я знаю, вы любите розы, я обратила внимание ещё в тот раз, в саду.

Я смотрела на тёмные, бархатные лепестки, на острые шипы, которые Мила, видно, обрезала, потому что стебли были гладкими и чистыми, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок – от той странной, почти забытой благодарности.

– Спасибо, Мила, – прошептала я, и она кивнула, улыбнувшись, и вышла так же тихо, как и вошла, оставив меня наедине с розами и своими мыслями.

Лукас и Томас приходили следом – видно, братья договорились навещать меня по очереди, потому что сначала появился Томас, держа в руках тарелку с горячими, только что испечёнными булочками, от которых шёл пар и пахло сливочным маслом и мёдом, а через час, когда я только успела задремать, в комнату просунулась вихрастая голова Лукаса с огромным куском пирога, который был так щедро полит ягодным сиропом, что сладкие капли падали на пол, оставляя тёмные, липкие следы на каменных плитах.

– Вы ешьте, госпожа, ешьте, – говорил Лукас, ставя пирог рядом с булочками, и в его глазах была такая искренняя, мальчишеская забота, что я не могла отказать, хотя сил не было даже на то, чтобы жевать. – Мы с Томасом сами пекли, по бабушкиному рецепту. Тётушка Мила помогала, конечно, но тесто мы сами месили.

Я улыбнулась, глядя на его перепачканное мукой лицо, и кивнула, не в силах сказать ни слова, а он просиял и убежал, громко топая по коридору, и я подумала, что даже в самом пышном дворце, среди золота и драгоценностей, у меня не было такого тепла, как здесь – среди этих странных, израненных жизнью людей, которые заботились обо мне так, будто я была их родной.

Вечером пришёл Ярвен, опираясь на свою клюку, и я услышала его ворчливый голос ещё до того, как дверь открылась: он ругал кого-то на кухне за то, что положили слишком мало соли в суп, и требовал, чтобы Мила в следующий раз не скупилась. Увидев меня, он на мгновение смягчился, и опустился на табурет у моей кровати, шумно вздыхая и разминая больную ногу, которая, видно, болела особенно сильно в сырую погоду.

– Ну что, девонька, – сказал он, глядя на меня своими мудрыми, выцветшими глазами, – совсем плоха? Хозяин говорит, ты себя не жалеешь. Всех лечишь, а на себя сил не остаётся.

– Я лечила тех, кто нуждался, – ответила я, и он покачал головой, борода его тряслась, а глаза смеялись, как-то по-отечески, тепло.

– Дура ты, вот кто, – сказал он беззлобно. – Но с добрым сердцем. Таких, как ты, мало. И хозяин наш, – он замолчал, словно взвешивая слова, – он тоже это понял. Давно уже. Просто сказать не умеет.

Он помолчал, прикрыл глаза, и я уже думала, что он задремал, но он вдруг заговорил, глухо, нехотя, будто выдавливал из себя каждое слово, но остановиться уже не мог.

– Я знаю его много лет, Солери. Он не всегда был таким, как теперь. Я помню его молодым, когда он только пришёл в этот лес, злой и больной, готовый убить любого, кто приблизится. А потом… потом он построил замок, приютил нас, дал кров и защиту. И мы все ему благодарны. Даже если он не просит благодарности и делает вид, что мы ему безразличны.

Я слушала, боясь пошевелиться, боясь спугнуть его откровенность, и думала о том, что этот старый, ворчливый камердинер, который когда-то казался мне просто частью мрачного декора замка, знает Деймена лучше, чем я, и что в его словах – вся правда о человеке, которого я боялась и которого, кажется, начинала любить.

– Он был красивым, знаешь, – продолжал Ярвен, не открывая глаз. – До проклятия. Молодым, сильным, с глазами в которых горел огонь жизни. А потом… – он вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня сжалось сердце, – потом его красота ушла, остались только ожоги и шрамы. Но ты, – он открыл глаза и посмотрел на меня, а в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду, – ты возвращаешь его к жизни, девонька. Он снова исцеляется. И это чудо.

Он замолчал, а я не знала, что сказать, и только тихие слёзы, текли по моим щекам, и я не вытирала их, боясь, что он заметит и замолчит.

– Отдыхай, – сказал Ярвен, поднимаясь с табурета, и клюка его глухо стукнула о каменный пол. – Поскорее набирайся сил и возвращайся к нам.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась, а я осталась одна, глядя на розы, которые Мила поставила на тумбочку, и вдруг поняла, что если бы сейчас мне предложили вернуться в Элдору, во дворец, где я когда-то мечтала быть счастливой, – я бы отказалась.

* * *

Деймен пришёл поздно – я уже начала думать, что он не придёт, решив, что я заснула, и оставит меня одну до утра, но дверь всё же скрипнула, и его тёмная фигура появилась на пороге, освещённая тусклым, догорающим пламенем свечей.

Он опустился на край кровати, и я сразу заметила, как сильно он устал – под глазами залегли тени, плечи поникли, и от него пахло какими-то горькими, едкими травами, которые он, наверное, смешивал в лаборатории весь день, пытаясь отыскать среди своих старых рецептов тот единственный, который мог бы вернуть мне силы.

– Ты не пьёшь отвар, – заметил он, кивнув на кружку с остывшим травяным настоем, которую я так и не пригубила.

– Я не хочу, – ответила я, и уголок его губ грустно дёрнулся вниз.

– Хочешь или нет – не важно. Тебе нужно восстановиться, а ты упрямишься, как ребёнок.

– Я не ребёнок, – возразила я, и он недовольно покачал головой, но глаза его смеялись.

– Знаю, – его рука легла на мою, пальцы сжали запястье, проверяя пульс. – Ты слишком много отдала, Солери. Слишком много для одного раза. Я не хочу, чтобы ты… – он замолчал, и я увидела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые, наверное, стоили ему больших усилий.

– Чтобы я умерла? – спросила я тихо, и он не ответил, только его пальцы сжались сильнее, почти больно, и я поняла, что угадала.

– Пей, – сказал он, протягивая мне кружку, и я поднесла её к губам, чувствуя, как горький, травяной вкус разливается по языку, и глотала, не морщась, потому что он смотрел, и я не хотела показывать ему свою слабость.

Когда я выпила всё до дна, он забрал кружку и поставил её на тумбочку, рядом с розами Милы. Я заметила, как его взгляд скользнул по цветам, задержался на тёмных, бархатных лепестках, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли одобрение.

– Тебе идут розы, – сказал он, и я не поняла, шутит он или говорит серьёзно. – Тёмные, как моя душа.

– Ваша душа не такая уж тёмная, – проворчала я, а Деймен усмехнулся, но не стал спорить.

Я смотрела на него и не верила своим глазам – кожа на его шее и скулах, ещё недавно стянутая страшными, багровыми рубцами, теперь стала ровной и чистой, только несколько бледных, едва различимых линий напоминали о том, что когда-то здесь горел огонь, который не могли потушить двести лет. Чёрные вены, которые пульсировали под кожей, как ядовитые змеи, исчезли совсем, оставив после себя только гладкую, здоровую плоть, и его лицо, теперь красивое, сильное, было таким спокойным, каким я не видела его никогда.

– Вы исцелились, – выдохнула я, дрожащим голосом, потому что смотрела на его лицо – чистое, без единого рубца, без тех страшных, багровых полос, которые ещё недавно стягивали кожу на скулах и шее, – и не верила собственным глазам.

Он был так красив, что дыхание перехватывало. Я привыкла видеть его совсем другим: израненным, обожжённым, а эта новая, чистая красота пугала меня сильнее, чем его прежние шрамы. Я боялась, что это сон, что он исчезнет, стоит мне моргнуть, и я останусь одна с его старым, измученным лицом, которое успела полюбить таким, каким оно было.

– Благодаря тебе, – непривычно мягко и тепло улыбнулся Деймен. – Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

Я не ответила, протянула руку, чтобы коснуться его щеки, провести пальцами по гладкой, чистой коже, убедиться, что это не сон, что он действительно исцелился, что проклятие, которое терзало его два столетия, наконец-то отступило. Но он мягко перехватил мою руку на полпути, бережно сжал её в своих ладонях, как самую драгоценную вещь в этом мире, и покачал головой.

– Не сейчас, – его голос был таким тихим, и таким ласковым, что я замерла. – Ты слишком слаба, маленький свет. Любое движение – и ты потеряешь сознание. Лежи смирно.

– Но я хочу посмотреть на вас, – возразила я, чувствуя, как внутри просыпается глупое упрямство, капризное, почти детское, потому что я устала быть сильной и мне хотелось просто быть с ним. – Вы возвышаетесь надо мной, как статуя, а я лежу, как бревно. Это нечестно.

Я никогда не видела его таким, без маски, без привычной колючей усмешки, без той ледяной брони, которую он носил, как вторую кожу. Он смотрел на меня открыто и тепло, и от этого взгляда у меня сжалось сердце, потому что я вдруг поняла, как долго он прятал настоящего себя.

– Капризная девочка, – его ладонь легла на мою щёку, большим пальцем очертила скулу, и я замерла, чувствуя, как его гладкая, тёплая кожа, прикасается к моей. – Ну, смотри.

Он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, так близко, что я видела каждую чёрную ресничку, каждый оттенок его карих глаз, в которых отражался свет догорающих свечей, и мне показалось, что время остановилось. Он взял мою руку и приложил к своей щеке – медленно, осторожно, как будто боялся, что я исчезну, и повёл моими пальцами по линии челюсти, по скуле, по виску, туда, где когда-то были страшные ожоги, а теперь осталась только чистая, ровная кожа.

– Видишь? – спросил он тихо. – Всё прошло. Благодаря тебе.

Я не могла говорить, потому что его лицо было таким красивым, что у меня кружилась голова, а сердце билось о рёбра, часто и гулко, как у перелётной птицы, которая наконец-то нашла свой дом. Я провела пальцами по его скуле, по губам, и он не останавливал меня – он смотрел и улыбался. В этой улыбке было столько нежности, что я тихо, облегчённо рассмеялась, потому что всё было хорошо, потому что он был жив, потому что проклятие отступило, потому что я была рядом с ним.

– Вы такой красивый, – выдохнула я, и он усмехнулся, то ли смущённо, то ли растерянно.

– Ты только сейчас заметила? – поинтересовался он, и я покачала головой.

– Я заметила давно. Просто сейчас вы – настоящий.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня, как его губы, которые всё ещё касались моей кожи.

Я не знала, сколько проспала – час, два, всю ночь, – но когда проснулась, он всё ещё сидел рядом, положив голову на край моей постели, и его плечи тяжело вздымались в такт дыханию, и я поняла, что он уснул – сидя рядом, охраняя мой сон, как рыцарь из старых легенд, о которых Ярвен рассказывал сегодня.

Моя рука сама потянулась к нему, пальцы утонули в чёрных, густых и мягких как шёлк волосах. Я почувствовала, как он замер во сне, а потом выдохнул, и его дыхание стало глубже, спокойнее, будто даже во сне он узнавал моё прикосновение и откликался на него. Я гладила его волосы, слушая, как за окном воет ветер Шиммерита, и вдруг поняла, что этот холодный, промозглый лес, который когда-то пугал меня до дрожи, теперь был моим домом, потому что в нём был он.

Он исцелял меня так же, как я исцеляла его – не магией, а своей заботой, своей защитой, своим странным, неуклюжим, но таким искренним желанием быть рядом. И я знала, что это только начало.

Глава 10. Беда надвигается

Прошло ещё несколько дней, и я начала понемногу вставать с постели, сначала опираясь на стену, потом на руку Эли, а потом и вовсе самостоятельно, чувствуя, как силы возвращаются ко мне, медленно, но верно, как ручей, который пересох летом, а теперь снова наполняется талой водой по весне.

Деймен приходил каждый вечер, проверял, выпила ли я отвар, измерял пульс, вглядывался в мои глаза, и с каждым разом его лицо становилось всё спокойнее, а в карих глазах зажигался огонь, который я заметила впервые, когда он исцелился окончательно.

Я смотрела на него и не могла наглядеться – его кожа, чистая и ровная, больше не была стянута шрамами, чёрные вены исчезли бесследно, оставив только смутное воспоминание о том, как они пульсировали под кожей. Он выглядел так, как должен был выглядеть – молодым, сильным, с острыми скулами и чёткой линией челюсти, с тёмными, густыми волосами, которые падали на плечи, и с глазами, в которых отражалась не только магия, но и жизнь – настоящая, которую он так долго не мог себе позволить.

Деймен поймал мой взгляд, когда я в очередной раз засмотрелась на него, и его губы изогнулись в ленивой, опасной усмешке, которую я так хорошо знала.

– Что, мой маленький свет, – протянул он, с мурлыкающей интонацией, от которой у меня подкосились колени, – нравлюсь больше без шрамов?

Я вспыхнула, но не отвела взгляд, потому что устала прятать свои чувства и бояться их.

– Вы нравились мне и со шрамами, – ответила я тихо, и он замер, удивлённый моей откровенностью. – Но сейчас вы выглядите… счастливее. И это главное.

Он долго молчал, глядя на меня, а потом присел на край постели и взял мою руку в свои – не собственнически, как раньше, а бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

– Счастливее, – повторил он, со странной, почти растерянной задумчивостью. – Я не думал, что когда-нибудь смогу произнести это слово. Оно казалось мне чужим, ненужным. А теперь… – он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрогнули, – теперь я боюсь его потерять.

– Вы не потеряете, – ответила я смущённо.

– Откуда такая уверенность, Солери?

– Потому что я никуда не собираюсь уходить, – сказала я. – Даже если вы начнете меня прогонять.

Он покачал головой, но не сказал ни слова. Мы сидели молча, глядя друг на друга, и в нашем молчании было столько всего, что я не могла подобрать слов – благодарность, нежность, страх перед будущим, надежда, которую мы оба боялись выпустить на волю.

– Я слышал, – начал он после долгой паузы, и в его голосе снова зазвучала та опасная нотка, от которой у меня сжималось сердце, – что в Элдоре новый король.

Я замерла, не ожидая такого поворота. Деймен посмотрел на меня пристально, изучающе, как тогда, в первую нашу встречу, когда я стояла перед ним на коленях, дрожа от страха.

– Старый король умер, – продолжал он, а его пальцы сжались на моей руке, – а на трон взошёл твой бывший жених, Кассиан. И он женился на той, кто подставил тебя.

– На Морвен? – прошептала я изумлённо.

Я догадывалась об этом ещё тогда, в темнице, когда перебирала в голове лица тех, кто мог желать мне зла. Она была моей ближайшей подругой, единственной, кто имел доступ в мою лечебницу без приглашения, кто знал, какие настойки я готовила, кому их отдавала, кто мог подменить флакон, не вызвав подозрений. Я не хотела верить, отгоняла эту мысль, называла её бредом, потому что Морвен была мне как сестра, но теперь, когда Деймен произнёс её имя вслух, всё встало на свои места, и я почувствовала, как внутри меня разливается холод, от осознания того, как легко и как жестоко меня предал тот, кому я доверяла больше всех.

– Они собирают армию, Солери. Хотят уничтожить Шиммерит. Хотят уничтожить меня. И тебя заодно, если узнают, что ты здесь.

Я молчала, не в силах выдавить из себя ни звука, потому что всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок, от осознания, что прошлое настигает меня даже здесь, в проклятом лесу, где, казалось бы, я должна быть в безопасности.

А Деймен смотрел на меня – пристально, тяжело, – и в его карих глазах я читала не только ярость, которую он копил двести лет, но и нечто более глубокое, то, что он не умел выражать словами: страх за меня, готовность смести любого, кто посмеет поднять на меня руку, и ту странную, почти болезненную нежность, которая появлялась всякий раз, когда он думал, что я не смотрю.

– Я не позволю им тронуть тебя, – сказал он тихо, но в его голосе чувствовалась сила. – Но и сидеть сложа руки я не буду. Они хотят войны – они её получат.

Я смотрела на него и понимала, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира.

* * *

Я нашла их случайно – точнее, не я, а моё беспокойство, которое гнало меня из комнаты в комнату, потому что Деймен последние дни пропадал в своей лаборатории до поздней ночи, а когда появлялся, был мрачнее тучи и отвечал односложно, будто не хотел, чтобы я знала, что творится у него в голове.

Библиотека Альрауна всегда казалась мне самым таинственным местом в замке – высокие стеллажи уходили под самый потолок, фолианты в кожаных переплётах пахли древностью, и воздух здесь был густым и пропитанным магией. Я пришла сюда в надежде найти что-нибудь о целительстве, о том, как восстановить силы быстрее, но вместо этого наткнулась на тяжёлый дубовый стол, заваленный картами, пергаментами и свитками, которые Деймен, видно, забыл убрать или не счёл нужным прятать от меня.

Я подошла ближе и замерла, чувствуя, как внутри всё обрывается, потому что в голове мгновенно сложилась картина, которую я не хотела видеть, но которая была такой очевидной, такой пугающе ясной. Я вспомнила наш прошлый разговор, когда Деймен сообщил о намерениях Кассиана стереть Шиммерит с лица земли.

На картах были отмечены пути к Элдоре – не просто дороги, а военные маршруты, расстановка войск, слабые места в обороне столицы, места, где можно нанести удар так, чтобы противник не успел опомниться. Рядом лежали списки имён – советников, военачальников, приближённых ко двору, – и я поняла, что это не просто заметки, а план вторжения. Деймен не собирался ждать, пока армия Кассиана войдёт в Шиммерит. Он готовился ударить первым.

Я услышала шаги за спиной, когда уже слишком поздно было что-то прятать или делать вид, что я ничего не видела. Деймен вошёл в библиотеку размашистым шагом – он всегда входил без стука, будто этот замок был его телом, а двери – его рёбрами, которые раскрывались по первому желанию.

– Ты не должна была этого видеть, – его голос был спокойным и полным безразличия, от которого мне стало не по себе.

– Ты собираешься уничтожить их? – спросила я, тихо, боясь услышать ответ.

Он подошёл ближе, встал рядом, и я почувствовала жар его тела, такой сильный, такой знакомый, что мне захотелось закрыть глаза и прижаться к нему, забыв обо всём на свете.

– Они заслужили, – ответил он, с холодной, железной уверенностью, от которой у меня по коже побежал холод. – Они хотят уничтожить нас, Солери. Я не собираюсь ждать, пока они постучат в ворота. Я ударю первым. Так всегда поступают те, кто хочет выжить.

– Но там же не только виновные, – я повернулась к нему, глядя прямо в глаза. – Дети, женщины, простые люди, которым нет дела до дворцовых интриг. Они не заслужили смерти.

Он молчал, и я видела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые хочет сказать, но по каким-то причинам не говорит. Не хочет волновать меня, или боится напугать.

– Я не собираюсь убивать невинных, – сказал он наконец, тише, почти устало. – Я обещаю тебе – я пощажу детей и простых людей. Но те, кто предал нас, кто хотел твоей смерти, кто хочет уничтожить мой дом… они не уйдут от ответа. Они живут в моём мире, Солери. В мире, который хочет меня уничтожить. И если я не нанесу удар первым, они придут сюда. Они убьют Милу, Ярвена, братьев. Они убьют тебя. А я не могу этого допустить.

Я смотрела на Деймена и понимала, что он говорит правду – по крайней мере, ту правду, в которую верил сам. Но эта правда обжигала меня, как кислота. Я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, как они душат меня, но не могла заплакать, потому что если бы я позволила себе эту слабость, то признала бы, что он прав, а этого я не могла сделать.

Деймен сократил расстояние между нами так, что я почувствовала жар его тела даже через ткань платья, а его руки легли на мои плечи, отчаянно, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в темноте, если он ослабит хватку хотя бы на мгновение. В тот же миг воздух вокруг нас сгустился, и я заметила, как из углов комнаты поднимаются Мраки – бесформенные, молчаливые, они стелились по полу, собираясь в плотное кольцо, которое отрезало нас от всего мира, оставляя только его, меня и ту странную, пугающую тишину, которая всегда предшествовала его магии.

Я знала, что он контролирует свою силу, что Мраки не тронут меня, что это просто защита, просто напоминание о том, кто здесь хозяин. Но всё равно внутри меня разлился холод, что появляется, когда понимаешь: человек, которого ты любишь, способен на такое, что даже его собственная тьма слушается его беспрекословно.

– Не смотри на меня так, – попросил он севшим голосом. – Я не чудовище, Солери. Я просто не хочу больше терять то, что мне дорого.

Он наклонился и поцеловал меня, бережно, почти отчаянно, будто боялся, что это в последний раз. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе к его горячему телу. Я ощутила, как его сердце бьётся в такт с моим, сильно, почти болезненно.

– Останься со мной, – прошептал он, отрываясь от моих губ. – Прошу тебя.

Я смотрела в его карие глаза – красивые, глубокие, в которых всё ещё горел огонь, что сжигал его двести лет, но теперь этот огонь был другим – не разрушающим, а защищающим, – и понимала, что не могу отказать. Но и позволить ему уничтожить всё королевство не могу.

– Я не оставлю тебя, – ответила я, понимая, что не смогу этого сделать, даже под угрозой смерти. – Но я не могу позволить тебе убивать невинных.

– Маленькая моя, – сказал он и поцеловал меня в лоб. – Что мне с тобой делать?

– Не убивай тех, кто не виноват, – попросила я. – А остальных… остальных я оставлю тебе.

Он не ответил, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала, как его дыхание согревает мою макушку, и как его руки обнимают меня крепче, чем когда-либо.

Я знала, что он не остановится, что война неизбежна, и я понимала: смотреть на это со стороны я не смогу.

Но в этот момент, в его объятиях, я позволила себе забыть обо всём – о картах, о планах, о крови, которая скоро прольётся. Потому что он был прав. Он не хотел терять то, что ему дорого. И я не хотела терять его.

Но внутри меня уже зрело решение, о котором я не сказала ему ни слова. Я не могла позволить ему убивать невинных. Значит, я должна была предупредить их. Даже если это будет стоить мне свободы. Даже если это будет стоить мне жизни. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы сохранить невинных людей и его душу.

Мы вернулись в спальню, когда луна уже взошла на небосводе, и я сидела на краю кровати, всё ещё не в силах выбросить из головы карты, которые видела в библиотеке, но его руки снова нашли меня. Сначала коснулись плеч, потом скользнули ниже, по спине, по талии, прижимая меня к нему, и я почувствовала, как его дыхание становится глубже, как его пальцы впиваются в мою кожу.

– Не думай об этом, – прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, оставляя за собой влажный, горячий след. – Не думай ни о чём, кроме нас.

Он наклонил мою голову, открывая шею, и я ощутила, как его язык проводит по коже, как его зубы легко прикусывают, заставляя меня выгнуться, забыть, как дышать. Его руки спустились ниже, сорвали с меня платье – одним резким, властным движением, без привычной нежности, и я осталась обнажённой, открытой его жадному взгляду, но в этот раз я хотела, чтобы он смотрел, чтобы он видел, как моё тело отзывается на каждое его прикосновение.

– Ты знаешь правила, маленький свет, – его голос был таким низким, таким томным, что я замерла, не в силах пошевелиться. – Сегодня я не спрашиваю.

Он любил меня долго, без лишних слов, без обещаний, которые не мог сдержать, и я чувствовала, как его тело становится моим домом, как каждая его ласка выжигает из моей памяти карты, планы, войну, оставляя только нас двоих – его дыхание, его руки, его губы, которые не отпускали меня ни на мгновение. Я кричала, когда он входил в меня резко и глубоко, и он зажимал мне рот ладонью, шепча: «Тише, маленький свет, тише, – от этого шёпота у меня кружилась голова, – ты же не хочешь, чтобы весь замок знал, как я тебя люблю».

Я кончила первой, с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл в меня ещё глубже, чувствуя, как моё тело содрогается, как я вцепляюсь в него ногтями, оставляя следы на его спине, и он замер, давая мне время, а потом начал двигаться снова – медленно, тяжело, с той властной грацией, которая сводила меня с ума, и я чувствовала, как он заполняет меня всю. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и мы замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша.

А потом, когда его дыхание выровнялось и он провалился в глубокий, спокойный сон, который я подарила ему своей магией, я выскользнула из его объятий и долго смотрела на его лицо – расслабленное, красивое, беззащитное, – и думала о том, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, стал для меня всем. И именно поэтому я не могла позволить ему стать чудовищем снова.

– Прости, – прошептала я, уже на пороге. – Прости меня, Деймен. Но я должна попытаться. Я должна остановить тебя, даже если для этого придётся пожертвовать собой.

Я тихо оделась и выскользнула за дверь, оставив его одного в темноте, которая больше не была ему страшна.

* * *

Я ждала, пока его дыхание станет ровным и глубоким, пока он провалится в самый спокойный сон, который я подарила ему своей магией, и который теперь, после исцеления, приходил к нему всё легче и легче, без кошмаров, без боли, без той вековой, давящей усталости, которая раньше не отпускала его даже в темноте.

Я лежала рядом, чувствуя, как его рука тяжело лежит на моей талии, как его тепло просачивается сквозь одеяло и согревает меня, и внутри меня боролись два чувства – желание остаться, уткнуться носом в его грудь и забыть обо всём, и тот холодный, тянущий страх, который гнал меня вперёд, заставляя прислушиваться к каждому вздоху, к каждому движению его тела.

Я ждала целую вечность, или, может быть, всего час, но время тянулось так медленно, что я слышала, как песок сыплется в невидимых часах, отмеряя последние минуты моей свободы.

Когда я наконец убедилась, что Деймен спит – спит по-настоящему крепко, без той звериной чуткости, которая раньше заставляла его просыпаться от любого шороха, – я осторожно выскользнула из его объятий, стараясь не потревожить, не разбудить. Моё тело всё ещё помнило слабость, которую я не могла побороть даже за эти дни, проведённые в постели, но эта слабость была уже не той, парализующей, что сковывала меня, – она скорее напоминала тянущую усталость после долгой дороги, когда ноги гудят, но идти всё же можно, если очень нужно.