Текст книги "Не в костях дело (ЛП)"
Автор книги: Кассандра Элизабет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
– Слушай, Доун, тебе прямо в кайф видеть, как они в штаны от страха накладывают.
– Помнишь, как она заявила «Я именно та, кто вам нужен», когда мы защищали от сноса тот городок-призрак в стиле вестерна? – добавляет Нэвер.
Мы все смеемся, но потом Доун становится серьезной и смотрит на меня.
– Пора. Жуткие стервочки, погнали.
Они уже собираются идти, но Доун резко разворачивается и берет меня за плечи. Несмотря на миниатюрность, в ней чувствуется невероятная мощь. С серьезным лицом она смотрит мне прямо в глаза.
– Тори, ты справишься.
– Надеюсь, – вздыхаю я.
Она слегка встряхивает меня.
– Слушай, я умею говорить на юридическом жаргоне – я на этом собаку съела. Но я все равно буду выигрывать каждый раз, потому что я просто знаю. Всегда знала. И я вижу, чем все это закончится. Может, финал будет не совсем таким, как ты себе представляешь, но поверь – все будет потрясающе.
– Спасибо, Доун, – говорю я, и это исходит от чистого сердца. Я очень надеюсь, что она права.
Она берет меня под руку, тянет по дорожке и ведет внутрь – навстречу резкому свету люминесцентных ламп.
Глава 6
Клубный дом проглатывает меня, и я оказываюсь в бежевой, выхолощенной версии осени. Нос морщится от резкого искусственного запаха яблок с корицей, а глаза режет от обилия клетчатых бантов в «осеннем» стиле и гирлянд из шелковых листьев пастельных тонов, которыми усыпана каждая горизонтальная поверхность.
Я невольно ахаю, увидев тыквы кремового цвета.
Кремовые. Тыквы.
Кажется, им удалось высосать из Хэллоуина сам дух Хэллоуина, оставив после себя этот бежевый кошмар. Ни призраков, ни гоблинов, ни ведьм – даже ни одного фонаря из тыквы. В вазочке для угощений лежат те самые маленькие клубничные леденцы, которые моя бабушка вечно носила в сумочке вместо традиционных конфет-кукурузинок.
Настоящий хэллоуинский ад.
Я тереблю свою футболку с надписью «Жуткие стервочки». Когда я ее надевала, то чувствовала себя смелой, но сейчас ощущаю себя совершенно неуместно. Словно я у всех на виду и беззащитна. Никогда еще я не чувствовала себя такой чужой, как в этот момент.
Содрогнувшись, я прохожу через холл в зал, где сейчас проходит экстренное собрание. Сажусь в последнем ряду, между Доун и Невер.
Лоис встает и с гордым видом стучит молотком, открывая собрание.
– У нее есть молоток? Это просто абсурд, – шепчу я, повернувшись к Доун, та в ответ фыркает.
– Приветствую коллег из правления ассоциации домовладельцев, – говорит она, озаряя сияющей улыбкой людей, сидящих за столом, во главе которого она находится. Улыбка исчезает с ее лица, когда она обводит взглядом собравшихся и добавляет, – И… соседей.
Когда ее взгляд падает на меня, лицо ее становится каменным.
– Мы собрались здесь, чтобы обсудить поправку к правилам ассоциации, касающуюся праздничного декора – за исключением надувных фигур. Хотя мы, безусловно, хотим, чтобы каждый мог… – она делает паузу, подбирая слова, – …самовыражаться, делать это нужно так, чтобы проявлять уважение к соседям и нашим общественным ценностям.
Ценности сообщества? Именно поэтому я не хотела покупать дом, где действует ассоциация домовладельцев, но в этом споре с бывшим мужем я явно проиграла. И вот его нет, а я стою здесь и сталкиваюсь именно с теми последствиями, которые меня беспокоили – назойливые, сующие нос не в свои дела людишки, норовящие влезть своими костлявыми пальцами в чужие дела.
Она пытается изобразить улыбку, глядя на толпу, а затем садится. Краем глаза я замечаю, как Невер что-то пишет в телефоне, и тут же снаружи раздается громкое скандирование.
– Эй-эй! Хо-хо! Долой ассоциацию домовладельцев! – доносится до нас.
Лицо Лоис претерпевает поразительную метаморфозу, сменяя все оттенки розового, красного и пурпурного, какие мне только доводилось видеть.
– Это закрытое собрание. Оно должно проходить в атмосфере взаимного уважения и порядка, иначе всех выдворят вон, – цедит сквозь зубы она громко стучит молотком по столу.
– Уважаемая госпожа председатель почтенной, священной Ассоциации домовладельцев «Отем-Эйкерс», – произносит Доун, вставая рядом со мной, и слегка кланяется.
По толпе прокатывается волна смеха. Смеются даже некоторые члены правления, сидящие в первых рядах.
– Не могли бы вы сказать мне, что именно гласит пункт четыре раздела 1.3 устава нашей ассоциации? – продолжает Доун.
.
– Конечно, могу. Там сказано, что собрания могут быть открытыми. Но это вовсе не означает, что они обязаны таковыми быть, – выпаливает Лоис с раздражением, а ее лицо покрывается пятнами.
Доун поднимает палец.
– На самом деле нет. Там сказано, что они – цитирую – обязаны быть открытыми для жителей. Видите ли, слово обязаны сильно отличается от могут. Вы правы – если бы было использовано слово могут, то возможны были бы варианты. Но тот, кто это писал, использовал обязаны.
Лоис встает, стул при этом с визгом отъезжает назад.
– Это я их писала.
Доун ахает и картинно прижимает руку к сердцу.
– Вы? О, прошу прощения. Я не знала. Значит, вы прекрасно понимаете разницу между обязаны и могут и подразумевали именно открытые собрания.
Доун садится, и на ее лице играет довольная улыбка.
– Я выбила ее из колеи. Добивай, – шепчет она, наклонившись ко мне и, почти не разжимая губ.
Я смотрю на нее в ответ. У меня нет сомнений – Доун не станет следующим генеральным прокурором штата. Она добьется гораздо большего.
– Давайте продолжим, – цедит сквозь зубы Лоис. – Я предлагаю поправку – ограничить высоту любых праздничных украшений, не только надувных... – при этом слове ее рот кривится, выдавая неприязнь к подобным вещам, – ...разумным пределом в четыре фута.
– Поддерживаю, – говорит Пэм, одаривая ее слащавой улыбкой, и поднимает руку.
– Теперь мы переходим к комментариям жителей. На выступление каждому отводится девяносто секунд. Для протокола необходимо назвать свое имя и адрес. На обсуждение у нас запланировано тридцать минут, – продолжает Лоис.
Почти все руки в зале взмывают вверх, и у меня внутри все обрывается. Мы ни за что не успеем выслушать всех, и я уверена – мой комментарий она прибережет напоследок, когда время уже выйдет.
Первые десять выступающих – явные сторонники Лоис. Каждый из них произносит заученную речь о ценностях района, стоимости недвижимости и все в таком духе. Но потом я замечаю, что все остальные поднятые руки принадлежат людям, которые участвовали в нашем марше.
– Я уступаю свое время Тори Грейвс, – добавляет первый вызванный, выйдя к трибуне, называя имя и адрес.
– Вы не имеете права так поступать! – громко заявляет Лоис, пока они возвращаются на свои места.
Тихий мужчина, сидящий в конце стола правления, поправляет на переносице круглые очки.
– На самом деле – имеют. Это прописано в уставе.
Доун улыбается мне и кивает.
– Лоис писала устав под себя. А я просто использую его против нее. Она рассчитывала, что друзья всегда дадут ей достаточно времени, чтобы высказаться. Теперь же мы обращаем это правило против нее.
Еще несколько человек высказываются в том же духе, и наконец становится ясно – у Лоис нет иного выхода, кроме как предоставить слово мне.
Я подхожу к трибуне в передней части зала, вцепившись в ее края вспотевшими лаДоунями. Я так волновалась перед выходом, что забыла свои записи в сумочке. Теперь уж ничего не поделаешь.
– Э-э... всем привет. Я Тори Грейвс, – говорю я, прочищая горло.
Микрофон издает пронзительный визг, и все морщатся.
– Итак, это я – та самая, у которой на Харвест-драйв стоит двенадцатифутовый скелет. Я знаю, для вас всех это просто большой пластиковый скелет. И когда октябрь закончится, а все хэллоуинские украшения уберут, вы обо всем этом забудете. Забудете мистера Боунджанглса, забудете и меня, – продолжаю я, поправив микрофон.
– Но для меня... – я поворачиваюсь и делаю полный круг, указывая вытянутой рукой на толпу вокруг.
– Для всех нас, – поправляю я себя, – мистер Боунджанглс олицетворяет истинный смысл Хэллоуина. Веселье. Это единственный день в году, когда можно быть кем угодно. И если конфеты, тыквы-фонари, ведьмы, гоблины и – черт возьми – даже двенадцатифутовые скелеты приносят радость человеку или целому району, то почему это плохо? Потому что радость слишком велика? Веселья слишком много? Скажу прямо, судя по вашим лицам, вам там наверху не помешало бы немного повеселиться.
Толпа смеется вместе со мной, а члены совета выглядят все более неловко.
Мой голос звучит увереннее. Эмоции и искренность наполняют мои слова, и люди ловят каждое из них. Я чувствую, как атмосфера в зале меняется в мою пользу.
– А если вы этого не понимаете, то, честно говоря, мне вас жаль. Мир безумен. Жизнь и так тяжела. Разве мы не можем сделать ее хоть немного лучше для всех нас? Добавить немного веселья?
Я смотрю каждому из них в глаза, а Лоис оставляю напоследок.
– Спасибо за внимание.
Я возвращаюсь на свое место под бурные овации и скандирование толпы: «Мы любим Тори! Мы любим Би Джея!»
Лоис стучит молотком, призывая к порядку, в ее глазах вспыхивает презрение к двусмысленности их скандирования.
– Кто за введение нового ограничения по высоте?
Семь рук взмывают вверх. Голосуют все члены совета, кроме того мужчины в круглых очках, который ранее осмелился высказаться.
– Кто против? – спрашивает Лоис, бросая на него гневный взгляд.
Он покорно отдает некое подобие воинского приветствия.
Злорадная усмешка растягивает ее тонкие губы, отчего лицо кажется еще более похожим на череп, чем у Би Джея.
– У нас есть поправка, – радостно объявляет она.
Толпа приходит в смятение, Лоис без конца колотит своим дурацким молотком, а я стою и размахиваю руками в воздухе.
– Погодите! – кричу я, но меня никто не слышит. – Погодите!
Стоящая рядом Доун пронзительно свистит, и шум стихает.
Я достаю из сумочки бумагу и размахиваю ею.
– Это разрешение на использование жилого помещения в коммерческих целях – для фотостудии, которую я устроила у себя дома. Настоящим заявляю: мистер Боунджанглс – это не украшение. Это рабочий инвентарь, который я использую в съемках. Я уже дала объявление, и прямо сейчас люди ждут своей очереди на фотосессию. Следовательно, он не подпадает под категорию праздничных украшений, поскольку будет стоять здесь круглый год.
– Круглый. Год, – повторяю я, когда в комнате воцаряется оглушительная тишина.
Едва сдерживаюсь, чтобы не «бросить» невидимый микрофон. Я надеялась, что мне не придется разыгрывать эту карту. Это мой последний козырь, отчаянная попытка спасти мистера Боунджанглса. И я не уверена, сработает ли она.
Лицо Лоис белеет, глаза закатываются, и она падает в обморок. Члены правления вскакивают со своих мест и бросаются ей на помощь.
Я расцениваю это как знак того, что все сработало.
– Ну, полагаю, на этом все, – подает голос тихий мужчина в круглых очках, все еще сидящий в конце стола, пока остальные толпятся вокруг нее, лежащей на полу.
Он быстро подмигивает мне, и на моем лице расплывается улыбка.
– Тори! Ты просто жуткая стерва! – визжит мне на ухо Доун, бросаясь меня обнимать.
Мы смеемся и обнимаемся, а потом я позволяю толпе увлечь меня за собой обратно к моему дому. Дорога назад полна смеха и радостных возгласов. Столько людей – вчера еще незнакомцев, а теперь друзей – хотят стукнуться кулаками или дать пять. Люди расспрашивают о фотосессиях с ним и интересуются, открыла ли я уже сбор средств на GoFundMe.
И хотя улыбка не сходит с моего лица, а на вопросы я отвечаю с энтузиазмом, где-то глубоко внутри мне немного грустно от того, что теперь мы не одни. Теперь есть я, Би Джей, ассоциация домовладельцев, «Жуткие стервочки» и все такое прочее...
Хотя мне и хочется проявить эгоизм и оставить его только себе, я все же благодарна за эту невероятную волну поддержки. Поэтому, когда мы добираемся до дома и я открываю ворота, оказывается, что мой двор превратился в место для стихийной вечеринки. Похоже, солнцезащитные очки и бусы в стиле Марди Гра были отличным выбором для Би Джея сегодня – теперь он выглядит здесь как нельзя кстати.
Вскоре кто-то вкатывает во двор бочонок пива, появляются коробки с пиццей. Я продолжаю стоять на своем «посту» – прямо между ног Би Джея, – пока люди приносят мне еду и красные пластиковые стаканчики с теплым пивом. У меня голова идет кругом от такой резкой смены обстановки – только что я стояла в одиночестве у кухонной раковины, и вот уже тусуюсь с сотней новых знакомых. Не успеваю я придумать, как бы побыть одной и убедить всех, что пора расходиться, как вспышки света возвещают о возвращении полиции.
Те же двое офицеров, что приходили раньше, заглядывают через калитку, освещая толпу фонариками. Не дожидаясь, пока ситуация выйдет из-под контроля, я иду им навстречу.
– Добрый вечер, офицеры. Чем могу помочь? – спрашиваю я.
Оба выглядят с облегчением, увидев меня, а не Доун.
– Мэм, сейчас десять вечера, а в вашем районе действуют правила соблюдения тишины, – отвечает старший офицер.
Я благодарно улыбаюсь ему.
– Без проблем, офицер. Мы как раз уже закругляемся.
Он приподнимает фуражку и уходит.
Я оборачиваюсь и замечаю в толпе Доун.
– Слушай, не хочу быть занудой, но пора закругляться, – говорю я, махая ей рукой.
– Без проблем, жуткая сестренка. – Подняв мегафон, она объявляет. – Ну что, народ? Следующая остановка – Орчард-лейн, 128!
Она уводит их за собой, словно Гамельнский крысолов – если не считать пары брошенных пластиковых стаканчиков, я поражена тем, как чисто после себя убрала толпа. Я подхожу к Би Джею и, прислонившись спиной к его ноге, сползаю вниз, чтобы сесть у него в ногах.
– Наконец-то мы одни, и я могу рассказать тебе, что случилось, – говорю я, широко зевая. Я ложусь так, чтобы смотреть на него снизу вверх, на фоне звездного неба. – Какой вид.
Я рассказываю ему обо всем, что произошло за последние несколько часов. Зеваю все чаще, веки тяжелеют и медленно смыкаются. И хотя толпа разошлась и остались только мы с мистером Боунджанглсом, я совсем не чувствую себя одинокой.
Глава 7
Первые лучи рассвета заставляют меня распахнуть глаза. Первое, что приходит в голову – мир вокруг окрашен в странный цвет. Я несколько раз моргаю, прежде чем понимаю, что необычный оттенок – дело рук огромных солнцезащитных очков, которые на мне надеты.
Я снимаю их и перевожу взгляд на Би Джея. Я совершенно не помню, как сняла их с него и нацепила на себя. И дело не только в том, что я не была настолько пьяна, чтобы забыть подобное – мне пришлось бы идти в гараж за стремянкой. А сделать это во сне я никак не могла. К тому же, я никогда в жизни не страдала лунатизмом.
Я смотрю на очки у себя в руках, а затем снова поднимаю взгляд на мистера Боунджанглса.
– Это ты их на меня надел? – спрашиваю я, моргая и глядя на него в утреннем свете.
Разумеется, ответа нет. По крайней мере, словесного.
И тут его светодиодные глаза опускаются вниз, чтобы посмотреть на меня, – до этого они были устремлены прямо перед собой. Я роняю очки, и рука сама собой взлетает к лицу, прикрывая рот. Но когда его гигантский череп наклоняется в мою сторону, я начинаю пятиться, пока спина не упирается в забор. Я часто моргаю, уверенная, что это просто игра света или плод моего слишком уж бурного воображения.
Той ночью на кухне мне казалось, что он наблюдает за мной, но стоило взглянуть снова – и его глаза были темными, как и положено. Да, мне чудилось, будто он спас меня от падения, а потом утешил, когда я плакала, но я легко убедила себя, что все это мне просто привиделось. Разум одинокой женщины, выдумывающий утешение и доброту, чтобы справиться с одиночеством и тоской.
Я снова часто моргаю. Но сомнений нет – его глаза по-прежнему прикованы к моим, а голова наклонена вниз. Мне это не кажется. Я впервые вижу, как он двигается.
– О черт, – визжу я и в испуге отшатываюсь назад.
Выражение его глаз меняется, в них читается паника, а затем – к моему полнейшему изумлению – мистер Боунджанглс начинает двигаться. Не просто глазами или головой, а всем своим скелетом. Он делает шаг вперед, сходя с металлического основания, пока электрический шнур не натягивается до предела и не выскакивает из разъема. Даже без питания его глаза продолжают светиться, и он не останавливается, пока не оказывается рядом со мной. Он сгибает колени и бедра, опускаясь передо мной на колени, его взгляд полон мольбы. Он тянет ко мне руки, словно хочет подойти, но движется осторожно, как испуганный щенок.
У меня подкашиваются ноги, и я сползаю по секции забора, тяжело садясь на землю. Я словно парализована – не страхом, а изумлением. Я сижу неподвижно, не зная, что сказать или сделать. Инстинктивно я чувствую, что он не причинит мне вреда – так же твердо, как осознаю, что все это происходит наяву.
Он настоящий.
– О нет. Нет, мистер Боунджанглс, не грусти.
Больше всего на свете мне хочется стереть печаль с его невероятно выразительных глаз. Мне это необходимо.
Я встаю на дрожащие ноги и иду к нему, протягивая руку навстречу его ладони. В его глазах на смену слезам приходят красные сердечки. Сердце бешено отсчитывает секунды, пока мои теплые пальцы не скользят в его пластиковую хватку.
Осторожно – удивительно бережно для гигантского скелета – он подтягивает меня к себе, так что я оказываюсь между его широко расставленными бедренными костями, а в его глазах на смену слезам приходят красные сердечки.
– Мистер Боунджанглс? – шепчу я, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на него.
Он отпускает мою руку и заключает меня в объятия своих костлявых рук. Одна огромная скелетная ладонь ложится мне на бедра и ягодицы, а другая – на спину.
Я готовлюсь к прикосновению, обхватывая его за ребра. Вместо холодного искусственного пластика я ощущаю тепло и исходящую от него энергию. Я опускаю взгляд на место касания и провожу пальцами по его ребрам и грудине, поражаясь этим ощущениям.
– Би Джей, ты... живой, – шепчу я, подняв на него глаза.
На собрании ассоциации домовладельцев я говорила о радости, которую дарит Хэллоуин. Но это? Это нечто гораздо большее, чем просто радость. Меня переполняет восторг, бурлящий и лопающийся, словно пузырьки в моем тыквенном портере. Только это чувство – куда более сильное. Я уже ощущаю, как тепло разливается по моим венам.
Между нами пробегает электрический разряд, пока наши лица медленно сближаются. Мои руки, лежащие на нем, дрожат – или, может быть, дрожит он сам? Я не могу ни думать, ни говорить, сокращение расстояния между нами кажется самым естественным делом на свете.
Он притягивает меня к себе, и наши губы встречаются. Гладкий край его зубов первым касается моих губ. Неуверенно. Словно задавая немой вопрос. Это совсем не похоже на поцелуй с обычным человеком, чьи губы мягки и податливы, но именно поэтому ощущения становятся еще более волнующими. Восторг от осознания того, что он – разумное существо, мгновенно перерастает в страсть, она разливается по мне, словно расплавленный воск от свечи внутри тыквы-фонаря, и тяжелой горячей волной оседает внизу живота.
Я приоткрываю губы в ответ на его поцелуй – словно поцелуй с ожившим двенадцатифутовым скелетом является единственным логичным завершением этой совершенно нелогичной ситуации. Никакого страха – только голод и глубокая, пульсирующая потребность исследовать его.
Первое прикосновение моих губ к нему дарит ощущение уюта, словно я закуталась в теплый свитер, спасаясь от прохлады октябрьского утра. Когда я открываю рот, вкус осени дразнит мой язык – свежие яблоки и опавшая листва с нотками тыквенных пряностей.
Легкая вибрация пробегает по его массивному телу – словно стон, запертый в его костном мозге, пока я приподнимаюсь на цыпочки и хватаюсь за его ключицы, отчаянно пытаясь притянуть его ближе. Я провожу языком по острому ряду его зубов, и из моей груди невольно вырывается стон.
Его огромные руки бережно прижимают меня к себе. Он позволяет мне изучать форму и текстуру его рта, пока его руки скользят по моей спине, лаская изгибы тела, и с каждым мгновением мы становимся все смелее в этих ласках.
Он притягивает меня к себе так, что моя тяжело вздымающаяся грудь трется о него при каждом прерывистом вдохе, я невольно двигаюсь так, чтобы края его ребер проходили прямо по моим ноющим соскам, затвердевшим и чувствительным от возбуждения. Когда мой нежный великан слегка покусывает зубами мои губы, я судорожно втягиваю воздух.
Увы, слишком скоро нас возвращает в реальность шум – хлопанье автомобильных дверей и голоса людей.
– Би Джей, они не должны видеть, как ты двигаешься, иначе тебя заберут, – шепчу я, отскакивая назад на дрожащих ногах.
В его глазах читается глубокая печаль, он кивает мне, медленно убирает руки с моего тела, встает и пятится назад, пока не возвращается на свое прежнее место, где снова замирает, глядя на улицу отсутствующим взглядом.
Я смотрю вниз на траву – вмятины от его коленей подтверждают то, что только что произошло. Это не было каким-то безумным утренним наваждением. Я касаюсь пальцами своих припухших губ – еще одно доказательство того, что я действительно целовалась с двенадцатифутовым скелетом.
– Продолжение следует, – говорю я, а затем разворачиваюсь и иду к воротам, чтобы посмотреть, что происходит.
В этот момент я даже не знаю, что шокирует меня больше – невероятно страстный поцелуй со скелетом или вереница машин, подъезжающих к дому. Люди выходят из них и направляются ко мне.
Я выхожу им навстречу, следя за тем, чтобы ворота за мной закрылись, и мысленно отмечаю, что нужно купить замок.
– Чем могу помочь? – спрашиваю я у первой женщины, стоящей в очереди, которая стремительно растягивается вдоль тротуара.
– Не могу поверить, что это вы! – визжит она, подпрыгивая на месте. – Я пришла ради фотографий со скелетом.
– Ради чего? – переспрашиваю я, не понимая, о чем, черт возьми, идет речь.
– Ну, фотографии со скелетом? Разве вы вчера не объявили, что это часть вашего фотобизнеса? Об этом пишут во всем интернете, – говорит она, склонив голову набок.
Черт. Слухи распространяются быстро. Не думала, что люди действительно придут фотографироваться, но, к счастью, они пришли – ведь именно этой версией я прикрывала Би Джея от ассоциации домовладельцев.
– Я пока не совсем готова, – говорю я.
– Ничего, мы подождем, – отзывается кто-то из толпы, стоящей позади нее.
Я киваю со слабой улыбкой и захожу в дом. Пока готовится кофе, я понимаю, что это отличная возможность. Я смогу воплотить в жизнь идею о расширении своего фотобизнеса и заодно сменить тематику съемок. Меня уже начинало слегка разъедать, когда я фотографировала счастливые пары и семьи, в то время как моя собственная жизнь была полна одиночества.
Теперь же я буду снимать мистера Боунджанглса и людей, обожающих Хэллоуин. На лице сама собой появляется улыбка – я понимаю, что эта затея не только может сработать, но и обещает быть веселой. Долгожданная смена обстановки. К тому же, это ненадолго. Много ли людей на самом деле придет?
Пока варится кофе, я иду в гараж и перебираю коробку с тщательно подобранными нарядами, которые я заранее рассортировала по пакетам на весь месяц. Легкое чувство сожаления проскальзывает в мыслях – приходится отказаться от мечты наряжать его каждый день и вместо этого думать о том, что лучше всего будет смотреться в кадре.
Многие наряды состояли всего из одной-двух деталей. Но, судя по очереди на улице, эти снимки принесут достаточно денег, чтобы я могла не жалеть средств на реквизит. Предчувствую, что в будущем меня ждет немало часов поиска вдохновения и онлайн-шопинга.
Но сегодня я снова выбираю вязаную шапку, шарф и огромный стакан тыквенного латте со специями. Это самый продуманный образ из всех, что у меня есть для него, и я знаю, что людям он понравится.
Пока я наспех съедаю бейгл и обжигаю язык горячим кофе, меня поражает длина выстроившейся очереди. Я вытаскиваю лестницу из гаража и ставлю ее перед Би Джеем, чтобы начать его наряжать.
– Ну что, здоровяк? Знаю, мы планировали наряды на целый месяц, но планы немного изменились. Хорошая новость в том, что я буду любоваться тобой весь день напролет, – говорю я, повязывая шарф у него на шее.
Он подмигивает мне светодиодным глазом, и я смеюсь.
– Плохая новость – на тебя будут смотреть и все остальные. Но я постараюсь выкроить время, чтобы мы побыли наедине, как только смогу. Обещаю. – я задерживаюсь еще на минуту и, склонив голову набок, любуюсь им в шапке и шарфе, на лице расцветает улыбка. – А ты и правда красавчик.
Спускаясь вниз, я слышу, как кто-то зовет меня от ворот. Я оставляю лестницу на месте, вдруг кому-то захочется на нее встать, и иду посмотреть, кто там пожаловал.
Открыв ворота, я улыбаюсь, увидев по ту сторону Доун.
– Черт, Тори, все хотят урвать кусочек этого веселья, – говорит она.
Я сохраняю улыбку и отбрасываю в сторону разочарование из-за того, что мои тщательно продуманные планы пошли прахом.
«Это же хорошо», – твержу я себе.
Разве можно расстраиваться из-за того, что я делаю именно то, чего хотела – дарю людям радость Хэллоуина?
– Да, просто я не была готова. У меня нет ни реквизита, ни ценников, вообще ничего, – отвечаю я.
– Чем могут помочь «Жуткие стервочки»? – спрашивает она.
Ее вопрос ставит меня в тупик. Раньше мне никогда не помогали. Всю свою карьеру я все делала сама. Даже мой бывший никогда не помогал с установкой, демонтажем или миллионом других вещей, для которых я мог бы использовать помощника-фотографа. Он ясно дал понять, что не собирается помогать мне в моем бизнесе, а у меня нет средств, чтобы нанять помощника. Без него я тоже не смогла бы масштабироваться.
Застревать в этом всегда было странное подвешенное состояние – мне нужно было зарабатывать больше денег, чтобы зарабатывать больше денег. Имея это в виду, я отвечаю.
– Я пока не знаю, смогу ли я кому-нибудь заплатить.
Доун морщит нос.
– «Жуткие стервочки» – сестринство. Мы поддерживаем друг друга, рассчитывая только на то, что тот, кому мы помогли, передаст это дальше. Если мы получим пиццу и пиво, что ж, это всегда бонус для голодающих студентов.
Я наклоняюсь мимо нее и смотрю на линию, которая продолжает расти.
– Не думаю, что это будет проблемой. Думаю, мы возьмем двадцать баксов за фотографию и отправим файл по электронной почте.
Глядя на то, как здорово выглядит Би Джей и как печально выглядит лестница рядом с ним, меня охватывает вдохновение.
– Как думаешь, кто-нибудь сможет добыть пару тюков сена и тыквы? Мне бы хотелось сделать эту установку немного лучше.
Доун достает телефон, и ее пальцы летают по экрану.
– Сделано.
– Думаю, мы готовы, – говорю я и жестом подзываю первого человека в очереди.
