Текст книги "999. Последний хранитель"

Автор книги: Карло Мартильи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

~~~

Рим

Пятница, 2 марта 1487 г.

Из больших деревянных ворот палаццо Савелли выехала телега, запряженная двумя волами. Впереди двигался солдат на лошади, по бокам шли четверо алебардщиков с папскими знаками отличия. Открытый шлем, надетый поверх расходящейся веером кольчуги с бычьими кольцами по краю, придавал конному суровый вид. Железный панцирь спускался почти до середины ног, защищенных кожаными поножами. Позади телеги шли двое барабанщиков и каждые четыре шага били мрачную дробь, отчего процессия походила на похоронную. Печальный ритм разносился по всей улице Монсеррат, по которой Папы обычно ездили в Латеран. Под такую музыку, как правило, возили на казнь узников тюрьмы Корте-Савелла.

За телегой, подпрыгивая и приплясывая, бежали стайки мальчишек, а из окон домов и палаццо выглядывали горожане, чтобы увидеть лицо несчастного, которого, согласно обычаю, должны были повесить на Кампо-деи-Фьори. Но телега выглядела пустой, разве что под холстом на дне лежал уже мертвец, задушенный еще до казни из презрения к особо мерзкому преступлению. Многие, в их числе женщины, благородные господа и торговцы, присоединились к мальчишкам, заинтересованные странной процессией без приговоренного. Промышлявшие поблизости проститутки тоже отважились пойти за кортежем, стараясь не бросаться в глаза своими пестрыми одеждами.

Выйдя на Кампо-деи-Фьори, процессия остановилась перед группой солдат, охранявших невысокую, но объемистую кучу дров. Толпа, как морской прилив, накатывающий на скалы, заструилась по площади. Предстояла явно не казнь через повешение, потому что не было виселицы, и явно не костер, потому что не было столба, куда привязать приговоренного. Те, кто считал себя знатоками приговоров Церкви, важно заявляли, что предстоит ордалия, Божий суд, и именно огненный суд, гораздо более унизительный, чем акт веры, аутодафе. В этом случае требовались деревянные колоды или полукресты, на которых обвиняемые признавали свою вину и каялись. Ордалия, хоть и была Божьим судом, не оставляла никакой возможности спасения. Если осужденный пройдет по горящим головням и его ноги не получат ожогов и ран, значит, Господь защитил его, и он невиновен. Однако такая защита могла исходить и от демона, что являлось веским доводом к тому, чтобы на всякий случай осужденного сжечь. Лучше в раю будет одной невинной душой больше, чем среди добрых людей будет безнаказанно расхаживать демон.

Солдаты подожгли клочья соломы, которые моментально вспыхнули, за ними занялись сухие дрова, а потом и толстые чурки. Тут с телеги сбросили холщовую тряпку. Все поднялись на цыпочки, чтобы лучше было видно. Настал долгожданный момент для воришек. Теперь запустить руки в карманы было проще простого.

Одни из них стремительным и точным движением перерезали ножом кожаный ремень, державший кошелек. Сообщники, почти распластавшись по земле, поджидали, когда добыча упадет, и быстро удирали с ней. Подрезальщики, как правило, отличались молодостью и ловкостью рук, а сборщиками обычно становились их младшие братья. Они хватали кошелек и сразу ныряли под широкие юбки своих сестер-проституток. Это был настоящий семейный промысел, и никакая папская полиция ничего с ним поделать не могла.

В этот день, однако, случилось непредвиденное. То ли пламя взвилось слишком высоко, то ли толпа сильно напирала, а только какой-то парень, вместо того чтобы подрезать ремень кошелька, полоснул ножом по толстому животу торговца быками. Тот споткнулся о младшего братишку подрезальщика, который сидел у него под ногами, упал и заревел нечеловеческим голосом, как его быки, когда их резали. Но толпа не обратила на него никакого внимания. Все глаза были устремлены на телегу, где происходило нечто действительно странное. Вместо провинившихся христиан солдаты бросали в костер огромное количество книг, лежавших под холстом. Разочарование толпы смягчала лишь новизна ситуации. Знатоки приговоров заявили, что книги, наверное, были еретическими. Они угодили в костер, поскольку сжечь авторов не представлялось возможным. И эти умники были правы.

Иннокентий VIII и Родриго Борджа, одетые как обыкновенные знатные горожане, наблюдали за костром из книг из окон второго этажа палаццо Кондульмер.

– Это только начало, Джованни.

– Потом мы сожжем и графа делла Мирандолу.

Кардинал обернулся к нему:

– Нет, Джованни, только его книги, чтобы подать знак. Он же просто исчезнет. Не все должно выходить наружу. Нам следует соблюдать осторожность.

– Что у тебя на уме относительно графа? – поинтересовался Папа, потирая руки в перчатках.

В глазах его блестел огонь костра.

– Прощение.

– Что? Да ты с ума сошел! Мы сжигаем книги, а потом прощаем их автора?

– Именно так. Узнав об этом костре, он испугается, а потом, когда комиссия признает его писания богохульными и еретическими, поймет, что осужден. Тогда ты объявишь ему свое прощение и вызовешь в Рим. Отчаявшийся человек хватается за все. Твою благосклонность Пико воспримет как последний якорь спасения. Он примчится сюда, попадет к нам в руки. И тут странным, загадочным образом исчезнет без всякого шума. Великая Мать явит ему свое благоволение, как думаешь?

Джованни Баттиста Чибо улыбнулся. Пламя тем временем начало угасать, толпа понемногу разбредалась. В числе последних с площади уходила молодая женщина, к которой приставали солдаты. Они старались оторвать по кусочку от ее ярко-зеленого платья. Она что-то им выговаривала, и выражение ее лица было такое, что разубедило бы каждого. Но от них было никак не отвязаться, ведь проститутка не может отказывать во внимании. И только когда она вытащила нож и пригрозила, что отрежет им ту безделицу, что болтается в штанах, они неохотно оставили ее в покое.

Леонора знала, чьи книги испепелили на костре, и решила любой ценой, даже ценой собственной жизни, предупредить юного графа или того красавца с черной бородкой, которому она доверилась, его друга и покровителя, кто бы он ни был.

Что же до торговца быками, то его нашли несколько часов спустя, у старой башни Арпаката, что возле гостиницы делла Вакка. Он лежал лицом вниз, совершенно голый, выпачканный в грязи, и его толстый зад уже приобрел желтоватый оттенок. Аптекарь установил, что он умер от потери крови, а потом его ограбили и раздели. Никто не знал, кто он, а потому тело запаковали в мешок и сбросили в общий ров для бедных возле церкви Святого Павла.

~~~

Рим

Понедельник, 5 марта 1487 г.

– Кто этот кавалер?

– Какой именно, барон? – спросил нотариус Меллини, не поднимая глаз от конторки.

– Но вы же не смотрите! – раздраженно ответил старик Франджипане. – Вон тот, высокий, в черном платье и красном берете.

Нотариус вздохнул, аккуратно положил перо на стол. Потом вытер его, закрыл чернильницу, снял с носа очки и посмотрел в направлении, которое ему указали.

– Кто, барон? Высокий, с бородкой клинышком?

– Он самый. Я его здесь раньше никогда не видел, но его лицо мне знакомо.

Нотариус вгляделся повнимательнее. Судя по строгому покрою одежды, это был не римский аристократ, но и не торговец, ибо массивную цепочку на шее и кольцо с рубином на большом пальце он носил, как бы это сказать, без хвастовства разбогатевшего торгаша.

Нотариус обвел взглядом весь зал для аудиенций в Латерано, чтобы определить, с кем бы можно связать этого человека, и покачал головой.

– Боюсь, что не смогу удовлетворить ваше любопытство, барон.

– Говорят, что в эти дни в Рим прибывает сын Маттиа Корвино, – шепнул ему на ухо Франджипане.

– Самого венгерского короля?

– Да. Скорее всего, принц приедет, чтобы заключить с Папой союз против великого султана. С ним прибудет и посол.

Доминиканский монах, сидевший перед ними, скинул капюшон, нахмурил брови, сердито посмотрел на них и знаком попросил замолчать.

Ферруччо почувствовал, что привлек к себе внимание. Шепоток, пролетевший по залу, явно относился к нему. Когда кто-нибудь принимался его разглядывать, он снисходительно, но без вызова выдерживал взгляд. По большей части он улыбался краешком губ и не выказывал никаких признаков почтения, а потому все решили, что он иностранец.

Женщина рядом с ним все время что-то шептала ему на ухо. Голоса ее слышно не было, но всем стало ясно, что, поскольку он иностранец, она объясняет ему все, что происходит вокруг, на его языке. Черное платье, скромно уложенные волосы под единственной ниткой жемчуга придавали ей вид благородной вдовы, но не скрывали ее красоту и молодость.

Увидев, что к ней в дом входит кавалер де Мола, Леонора от удивления широко раскрыла глаза. Дело было в тот самый день, когда сожгли книги. Только она начала обдумывать, как бы его предупредить, как Ферруччо появился собственной персоной, словно его позвал ангел или демон. Она рассказала ему все, что знала о роскошной свадьбе сына Папы с Маддаленой Медичи в базилике Святого Петра, за которой наблюдала издалека. Такого праздника, как тот, что последовал за свадьбой, в Риме не видели со времен империи. Она пересказала все, о чем шептался народ, особенно о растущем влиянии кардинала Борджа, которого уже окрестили папским близнецом, о книжном костре и о том, что имя Джованни Пико теперь соединено с именами прочих еретиков. Однако де Мола, казалось, и так все знал.

Она не удивилась, когда он показал ей красивое платье с дорогой вышивкой и попросил сопровождать его в Латерано. Благородная пара без труда смешалась с толпой римских аристократов, собравшихся послушать сентенцию комиссии понтифика. Здесь Ферруччо и Леонора сами услышат все обвинения в адрес «900 тезисов» Джованни Пико и постараются понять, какая реальная опасность угрожает графу.

Герольд возвестил о прибытии комиссии, которая должна была занять места за большим деревянным столом, на пятнадцати стульях, расставленных в ряд. Теологи вошли в зал, и многочисленная публика почтительно встала. Многие члены комиссии носили доминиканские рясы, а значит, были опасными фанатиками. Среди них Ферруччо узнал Педро Гарсия, епископа Алесского. Этот человек служил капелланом у Родриго Борджа и слыл яростным преследователем альбигойцев. [54]54
  В XIII веке в Лангедоке на юге Франции была распространена вера катаров, или альбигойцев, как их иначе называли. Церковь катаров составляла серьезную конкуренцию католической, и Папа Иннокентий III направил в Лангедок Крестовый поход. Эта трагическая страница в истории Европы ознаменована еще и образованием самого фанатичного монашеского ордена доминиканцев, «псов Господних».


[Закрыть]Он занял центральное место и попросил слова.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – начал Гарсия, и все осенили себя крестом. – Именем его святейшества Папы Иннокентия Восьмого. По Божьей милости, сошедшей на комиссию, призванную изучить «Девятьсот тезисов» сиятельнейшего графа Джованни Пико делла Мирандолы и ди Конкордии. По воле собравшихся здесь славных священнослужителей, которые прочли, изучили и обсудили содержание означенных тезисов без отдыха, еды и питья, но только молясь всемогущему Богу, чтобы в милосердии своем ниспослал им уверенность и позволил с незамутненным и чистым духом прийти к суждению. При посредничестве и заступничестве Святого Духа, Святой Римской церкви, всех святых, архангелов, херувимов и серафимов, изгоняющих дьявольские искушения и внушения сатаны, властителя зла, данная комиссия вынесла свои определения.

– Наконец-то, – шепнул Ферруччо на ухо Леоноре, и ей пришлось закрыться вуалью, чтобы спрятать улыбку.

– Тезис о том, что душа Христа никогда не спускалась в ад, есть ложь, заблуждение и ересь! – загремел Педро Гарсия. – Тезис о том, что смертный грех не может быть наказан вечной мукой, – также ложь, заблуждение и ересь! Весьма скандален и оскорбителен для благочестивых ушей, к тому же противоречит традициям тезис о том, что не стоит поклоняться кресту. Тезис о том, что никакая наука, кроме естественной магии и каббалы, не может убедить нас в божественной природе Христа, также есть ложь, заблуждение и ересь. Кроме того, вразрез с мнением Церкви…

У многих присутствующих начали клониться головы, но не от благоговения, а от смертельной скуки длинных и нудных сентенций. Голос епископа Гарсия навевал сон, бубнил глухо и заунывно, однако временами, когда дело доходило до поистине острых аргументов, набирал высоту. Тогда тон его становился трагическим и торжествующим. Он принимался бросать короткие призывы к вере, к надежде на Бога, и ему удавалось разбудить разум, но не совесть.

Ферруччо рыцарски предложил руку Леоноре, и она с необыкновенной грацией на нее оперлась. Они вышли из Латеранского дворца и направились к Аппиевой дороге, потом свернули на старую улицу Вейо, давно превратившуюся в еле видную тропу. Там Ферруччо снимал жилье. Леонора опасалась излишнего внимания со стороны спутника, но охотно согласилась войти. В другое время и при иных обстоятельствах она была бы счастлива, что такой кавалер выбрал ее, чтобы провести с ней несколько приятных часов. Правда, девушке случалось отказывать мужчинам, которые вели себя слишком грубо, но перед лицом голода и нужды много не покапризничаешь. Ее обычными клиентами были торговцы, любители приключений, более-менее приличные солдаты и священники невысокого ранга.

Но теперь, когда де Мола, взяв на себя смелость, вывел ее в свет как благородную даму и вел себя по-рыцарски, она просто не могла предлагать ему свои услуги, да еще за деньги. От этого Леонора почувствовала бы себя еще грязнее, чем раньше.

С той минуты, как они вошли в дом, Ферруччо рта не раскрыл, и она еще больше зажалась, решив побыстрее уйти. Может быть, он ее поймет и отпустит. В Риме полно женщин, найдет себе другую.

– Тебе нельзя возвращаться домой, Леонора.

Щеки девушки порозовели, потому что голос Ферруччо прозвучал нежно, но тон был решительным, и глаза смотрели пристально и жестко.

– Почему нельзя? – Она подняла голову, а сама молила Бога, чтобы Ферруччо не заметил ее смущения.

– Потому что твой новый дом здесь, – улыбнулся де Мола. – Этот дом надежный, его владелец – друг графа, и он не станет интересоваться, что тут делается. Граф сам меня об этом попросил. Он не хочет, чтобы ты и дальше занималась… Ну, возвращалась туда, в привычное окружение.

На этот раз уже смутился Ферруччо, не находя слов, чтобы сказать ей такие вещи и не обидеть. Она это заметила и была ему очень благодарна, что придало ей смелости.

– Я сама могу за себя постоять, и до сих пор у меня неплохо получалось.

– Дело не в том. Мы с графом тобой восхищаемся. Сегодня ты была просто великолепна, во всех подробностях знала, как себя вести в подобных обстоятельствах. Должен сказать, ты меня убедила, но…

– Может, это тебя и насмешит, Ферруччо, но меня воспитывали монахини ордена Святой Клары. За это кто-то платил, может быть мой неизвестный отец. Пока поступали деньги, меня воспитывали так, словно готовили в жены какому-то уехавшему аристократу. А потом не знаю, что произошло. Наверное, мой благодетель умер или разорился. Когда мать-настоятельница велела мне уходить, кому-то это, возможно, было в радость, кто-то мне завидовал. Я оказалась на улице без гроша, но не забыла ни ласку, ни умение элегантно двигаться и владеть руками, лицом и глазами – словом, все те навыки, которые обязательны для будущей супруги аристократа. Монахини привили мне любовь к музыке, пению и танцам. Я умею читать и писать, могла даже вести беседу по-французски, хотя язык уже, наверное, забыла. Теперь не получится. Но что с тобой, Ферруччо? Я тебе наскучила или сказала что-нибудь не то? Может, я много болтаю, но мне так редко выпадает случай об этом поговорить.

У Ферруччо вдруг забилось сердце, и ему понадобилось перевести дух, чтобы ответить:

– Нет, Леонора, извини. Твои слова меня просто околдовали. Я очень редко слышал подобное от женщин.

– Видно, те, с которыми ты встречаешься, не особенно хорошо воспитаны, – заметила она не без лукавства.

– Сдаюсь! – ответил он, подняв руки. – Хотя сдаваться мне случается нечасто. Но ты сама сменила тему. Это тоже входило в систему воспитания у монашек?

– И это тоже, – улыбнулась она. – Обыкновенная женская хитрость. Сядь, пожалуйста, Ферруччо. Ты такой высокий и такой любезный, что с тобой невозможно разговаривать, не чувствуя себя в затруднении. Я помню обещание графа Мирандолы и очень вам обоим благодарна. Но мне нечего отдать взамен. То есть я никогда не предложу вам то, что имею.

Ферруччо опустил голову и не решался ее поднять, чувствуя на себе взгляд девушки.

– Ты много страдала, Леонора. Думаю, ты сполна заплатила все долги, что от нас требует жизнь. Никто ничего не просит у тебя взамен. Ты много нам дала, ничего при этом не получая. Теперь это твой дом. Он рядом с банком Медичи. Ты можешь снять со счета столько, сколько тебе нужно, чтобы жить, одеваться, нанять одну служанку, чтобы она повсюду тебя сопровождала, и другую для помощи по дому. Если хочешь, я останусь на несколько дней и помогу тебе привыкнуть к новой жизни. Проси чего хочешь, Леонора, только не отказывайся от того, что тебе предложено. Так хочу не только я, но и граф Мирандола. – Он осторожно взял ее за руку. – А теперь мне надо тебя оставить. Я должен завершить здесь кое-какие дела. Тебе со мной ходить не надо, это неуместно. В комнате есть одежда, примерь ее и… перестань беспокоиться.

Ферруччо поправил меч на боку и вышел, не оглядываясь. Леонора осталась одна в незнакомом доме. С тех пор как ее выгнали из монастыря, она ни разу не молилась, но сейчас молитва пришла сама собой. Обращена она была не к Богу, которого она давно не вспоминала, а к кому-то по-матерински ласковому и близкому. Девушка подумала о матери, и та снова склонилась над ней, как в смутном детском воспоминании. Скинув черное платье, Леонора подошла к шкафу, где висела одежда, и выбрала серое камчатое, отделанное по поясу и вороту синим бархатом. Потом, прижав руки к груди, вдруг расплакалась.

А на улице, в самых грязных закутках Рима, в кварталах, куда солнце заглядывает лишь в полдень, стали появляться группы солдат. У них с собой были цепи и приказ задержать как можно больше проституток, среди которых, конечно, будут те, от кого за версту несет колдовством.

~~~

Флоренция

Воскресенье, 18 марта 1487 г.

– Не доверяйте ни принцам, ни сыновьям тех, в ком нет спасения! Ибо они являются в овечьих шкурах, но внутри суть волки алчущие! Горе вам, грешным!

Проповедь подходила к концу, но, по своему обыкновению, брат Джироламо Савонарола именно для завершения приберег последнюю огненную стрелу.

Он немного помолчал, чтобы его слова прозвучали более весомо:

– А ты, Рим, – кузница всяческого злодейства и гнусности! И дочери твои – разврат, содомия и симония! Тебя надо без всякой жалости бичевать и обновить. Через месяц Пасха, и тому, кто не склонит головы, ее отрубят! А того, кто не омоет душу кровью Христовой, сожгут! Теперь идите с миром.

Камни маленькой церкви Санта-Вердиана еще гудели от слов проповедника, когда печальная вереница верующих степенно двинулась к выходу и миновала грязную входную дверь. Церковь располагалась вдали от центра Флоренции, а потому на узкой улочке делль Аньоло и в окрестных лугах прихожан поджидали лошади и экипажи.

Лоренцо Медичи пожалел о том, что несколько лет назад позволил доминиканцу проповедовать в Сан-Марко. Нападки монаха на церковную коррупцию и нравы правительства не способствовали движению по пути компромиссов и соглашений, который выбрал Великолепный. А ведь именно это решение в последние годы позволило Флоренции все более обогащаться и доминировать среди сил, составляющих в Италии политическое равновесие. Поэтому, несмотря на все уважение к монаху, правитель Флоренции отвел ему роль скромного лектора в маленькой отдаленной церкви. Порой он и сам, переодевшись простым торговцем, приходил послушать проповедника.

В глубине единственного нефа, за хорами, Джованни Пико любовался великолепной картиной Джотто ди Бондоне, находящейся в алтарной нише. На ней была изображена Мадонна с Младенцем на руках. Ее синий плащ прекрасно сочетался с золотым одеянием, на редкость рельефно выделяя фигуру. Лицо, написанное в три четверти оборота, хранило такое выражение, словно она знала какую-то тайну, которую могла поверить только художнику.

Пико посмотрел в левый трансепт, где Савонарола принимал скромные поздравления верующих. На его проповеди стекалось все больше народа всех сословий. Среди них попадались и аристократы, и торговцы, и простой люд. У монаха во Флоренции было много последователей. Это заставляло церковную верхушку относиться к нему подозрительно. Его растущая популярность пугала. Слушая то, что он говорил о Римской церкви, Пико изумлялся, как его еще не отстранили от служения.

Джованни подошел к Савонароле. Тот все продолжал журить и раздавать благословения, а его крючковатый нос, казалось, указывал пастве, где следует опуститься на колени. Пико нужен был его совет. Письмо, полученное из Рима, требовало принять решение. Монах снова надвинул на голову черный капюшон и уже входил в ризницу, когда почувствовал за плечами чье-то присутствие и остановился, но не обернулся.

– Если ты тот, о ком я думаю, то мои слова не возымели на тебя никакого действия.

– Твои слова остры, как толедские клинки, но щит твоей дружбы все же сильнее.

Монах повернулся к нему, снял капюшон и обнажил широкую тонзуру, вокруг которой бобриком стояли густые черные волосы.

– Что ты сделал со своими золотыми локонами? – спросил он без улыбки.

– Они из другой жизни. Перед тобой теперь новый человек. Я изучил геометрию, – ответил Пико.

– Оставь Платона в покое. Ты в церкви, и с тобой говорит служитель Господа. Еще и бороду отрастил. Ты что, в монахи собрался?

– Постригусь, когда Савонарола займет почетное место во Дворце синьории.

– Смотри, ты пообещал!

– И сдержу слово.

– Если ты не собираешься в монахи и все, что я тут говорил, не произвело на тебя впечатления, то скажи, зачем ты явился? Прошло уже столько времени.

– Мне нужны твои дружба и совет.

– Первое может дать человек, второе – исповедник. Кто требуется тебе?

– Оба. Когда в одном существе сочетаются несколько природных свойств – это почетно.

– Нахал и богохульник! Иди, я тебя обниму. Давно я так никому не радовался.

Через дверь ризницы они вышли в поле, где уже зацвел миндаль и распустились первые цветы унаби. [55]55
  Унаби – китайский фикус.


[Закрыть]По краям теснились густые кусты мимозы. Их желтые цветки напоминали путникам о золоте, которое Флорентийская республика щедро раздавала своим гражданам. Пико был почти на пядь ниже ростом и на десять лет моложе монаха. Издали Савонарола мог показаться согбенным старцем, хотя ему было всего тридцать пять. Да и слова графа словно придавили его к земле.

– Забудь о друге. Если я не выслушаю тебя как исповедник, то буду опасаться, что когда-нибудь донесу о том, что ты мне сказал. Ты повредился в уме, Джованни. Твой разум поражен грехом гордыни.

– Ты меня знаешь как никто другой. Не я искал дорогу, что привела меня к этим выводам. Она сама мне открылась. Верь мне, Джироламо, все, что я говорю, истинно, логично и не несет в себе зла.

– Как же случилось, что ты осмелился пустить побоку Христа и все его деяния? Поверить не могу!

– Теперь все предстает в новом свете. Никакое из его деяний не противоречит его примеру. Мать есть любовь, и мы все – ее дети, Джироламо.

– Ты богохульствуешь, и я не могу отпустить тебе грехи.

– Мне это не нужно. Я даже не претендую на то, чтобы ты поверил хоть одному моему слову, не прочитав рукопись и не попытавшись понять то, что я тебе сказал. Мне нужно понимание. Знаешь ли ты, что такое любовь? Не к Богу, а та, что соединяет мужчину и женщину?

– Я от нее отказался! – крикнул монах. – Зачем ты мне напоминаешь? С того времени я думаю только о Боге!

– И о предательстве Церкви.

– Это другой разговор. Уходи, Джованни. Что тебе от меня нужно?

– Мудрый совет друга. Больше ничего.

– Он будет последним, Джованни. Ты своим плугом провел слишком глубокую борозду между нами. Я не могу и не хочу идти за тобой.

– Ладно. Тогда увидимся на небесах.

– Все-таки выслушай меня в последний раз. Не все твои тезисы осуждены. Тридцать из девятисот – хороший результат. Защищай свои позиции и контратакуй. Диалектика – вот чего тебе не хватает в последнюю очередь, а в первую – умения рассуждать здраво. Но защищайся отсюда, из Флоренции. Здесь ты в безопасности. Что же до остальных тезисов, для которых первые девятьсот служат троянским конем, то забудь о них. Спрячь или сожги! Не доверяйся Риму, не езди туда больше, даже если того требует твоя плоть.

– Я должен снова увидеть Маргериту, я не могу без нее.

– Тогда поезжай и сам накинь себе на шею веревку. Похоть сбивает тебя с толку. Ты же погибнешь.

– Любовь сильнее смерти, Джироламо. Мое чувство к Маргерите – не зов плоти, хотя с ней я познал такую музыку, какую может исполнить только хор ангелов.

– К нему добавились голоса дьяволов…

– Прошу тебя, не говори так. Я ведь знаю, ты способен меня понять.

– Негоже пользоваться доверием, с которым я когда-то, в порыве безумия, тебе открылся.

– Все накрепко заперто в моем сердце. Но не только поэтому мне надо вернуться в Рим, – продолжал Пико. – Ты знаешь, другой Джироламо – тоже мой друг.

– Бенивьени?

– Да. Он уже давно в тюрьме по серьезному обвинению.

– Ересь?

– Содомия. У меня в голове не укладывается!

– Мне никогда такое не нравилось. Это слабость! Люди, подверженные ей, могут быть очень опасны.

– Не все же такие крепкие, как ты.

– Моя сила – только в убежденности. Во всем остальном мне страшно, даже очень. Я боюсь многого, к примеру этих адских костров. Ведь на земле им зачастую скармливают невинных. Будь осторожен, Джованни.

– Да и ты тоже. Твои слова не просто задевают, они чистейшая ересь. Мы с тобой, как два Давида, что атакуют Голиафа с разных сторон. Я никогда не поверю, что этому пастушку хватило одного броска.

– Ладно, остановись. Делай, что я говорю. Используй деньги, которые имеешь, чтобы освободить твоего содомита, но в Рим не езди. А теперь иди! Слуга, что следует за тобой поодаль, действует мне на нервы, а твой конь бьет копытом, совсем как ты. Но остерегайся морозника.

– Я знаю, он ядовит.

– Мало знаешь.

– Мы еще увидимся, Джироламо?

– Сомневаюсь, разве что перед Господом… или перед его Матерью.

Монах обернулся, посмотрел вслед уезжавшему Пико и наставил на него указательный палец.

– Помни о своем обещании! Если я завоюю Флоренцию, ты пострижешься в монахи!

Джованни нахлестывал коня, который и без того уже вспотел после крутого подъема во Фьезоле. Встреча с монахом довела его до крайности. Мысли Пико летели в Рим. Позже, у себя в кабинете, при огоньке свечи, он написал письмо.

Мой дорогой друг и брат!

Я говорил с монахом, который тебе знаком. Он посоветовал мне ради пользы моего здоровья предпринять поездку в Рим. Здесь я только относительно здоров, несмотря на усилия медиков, которым не очень доверяю. Я вышлю тебе денег. Сделай все возможное, чтобы вызволить из неприятностей дорогого поэта, стихи которого, полные муки, звучат у меня в ушах. Представляю себе также страдания моего милого цветка, который не смог сорвать. Полей его моими слезами и передай, что наш уговор остается в силе. Когда сможешь, извести меня о другом нашем цветке. Надеюсь, он неплохо чувствует себя в новом саду. Я знаю, ты сделаешь так, что у него ни в чем не будет недостатка. Во имя нашей дорогой Матери.