Текст книги "Землянка для Космического Императора (СИ)"

Автор книги: Карина Вознесенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 29

Лика

С тех пор, как я вышла в тот сад, прошло больше двух недель. Две недели, за которые мир сжался до размеров этой кровати, этой комнаты, его лица. Хорас не выпускает меня ни на шаг.

Его страх стал осязаемым, как стены наших покоев. Он превратился в молчаливую и напряженную тень, которая следует за каждым моим движением, ловит каждый мой вздох, каждый стон. Стоит мне лишь пошевелить бровью от приступа тошноты, как он уже здесь, с прохладной салфеткой, с чашей, и с тихим вопросом в глазах.

Он перестал даже делать вид, что правит империей. Империя теперь здесь, в этом хрупком, разбухающем с нечеловеческой скоростью теле.

Я стала чем-то вроде ходячего, точнее, лежачего медицинского феномена. Живот огромный, твердый, как скала. Он тянет меня вперед, к земле, к небытию. Каждое утро я просыпаюсь и не верю, что он может стать еще больше, но к вечеру это уже факт. Кожа натянута до боли, блестит, прочерченная сине-фиолетовыми прожилками, которых у земных женщин не бывает. Ребенок внутри не плод. Это отдельная вселенная, живущая по своим законам, и эти законы скорость и голод. Он требует все ресурсы, высасывая силы, вытягивая из меня жизнь капля за каплей.

Ученые, те самые, которым Хорас запретил говорить о прерывании, теперь молчаливо, с каменными лицами, фиксируют упадок. Их приборы показывают то, что я и так чувствую каждой клеткой.

Мои резервы на нуле. Органы работают на пределе, сердце бьется часто и слабо, кровь обеднена, кости теряют кальций с пугающей скоростью. Они вводят мне питательные растворы, стимуляторы, пытаются поддержать баланс, но это как пытаться залатать плотину, которую рвет изнутри напором океана.

Хорас видит это. Видит цифры на мониторах. Видит, как тускнеют мои глаза, как волосы остаются на подушке целыми прядями. Он ничего не говорит. Он просто сидит, сжимая мою руку в своей, и его молчание громче любого крика. Иногда ночью, когда он думает, что я сплю, я чувствую, как его тело напрягается от страха, как его губы прижимаются к моей ладони в немой, отчаянной мольбе.

Он разговаривает с ребенком. Говорит низким, бархатным голосом о Ксайлоне, о звездах, о долге и чести. Убеждает его не причинять мне боли. Умоляет. Потом замолкает и смотрит на меня, и в его синих глазах такая бездонная боль, что я отворачиваюсь, не в силах выдержать ее тяжесть.

Сегодня утром я проснулась от странного ощущения пустоты. Не физической, а внутренней. Как будто что-то щелкнуло, и тонкая нить, связывающая меня с миром, натянулась до предела и вот-вот лопнет. Я лежу и слушаю тиканье невидимых часов. Обратный отсчет.

Именно в этот момент все начинается.

Не схватки. Нет. Это что-то другое. Глухой, раздирающий внутренний удар где-то в самой глубине. Ощущение, будто огромная, невидимая рука сжимает мое нутро в кулак и с силой выворачивает его наизнанку. Воздух вырывается из легких не криком, а тихим, хриплым стоном, полным чистого, животного ужаса.

Хорас, дремавший в кресле у кровати, вздрагивает и вскакивает как подкошенный. Его сонное лицо мгновенно преображается маской леденящего ужаса.

– Лика⁈ Что случилось?

Я не могу ответить. Я не могу даже пошевелиться. Боль накрывает с головой, белая, ослепляющая, лишающая дара речи и мысли. Она не волнообразная, какими должны быть схватки. Она постоянная, давящая, растущая. Как будто внутри меня взрывается маленькая звезда, и ее гравитация разрывает ткани, кости, душу.

– НЕТ! – ревет Хорас, и его рев полон такого отчаяния, что, кажется, от него содрогнутся стены. Он хватает меня на руки, а я чувствую себя такой легкой, почти невесомой. Он мчится к двери, выкрикивая в коммуникатор приказы, которые больше похожи на вопли раненого зверя.

Меня несут по бешено мелькающим коридорам. Картины, огни, испуганные лица. Все сливается в болезненный калейдоскоп. Меня доставляют не в лабораторию. Мы врываемся в другое помещение. Стерильное, холодное, залитое ярким светом. Родильную. Они подготовили ее специально для меня. Тайком. Надеясь, но не веря.

Меня перекладывают на жесткий стол. Руки в стерильных перчатках хватают меня, пристегивают ремнями, тычут в вены иглами с поддерживающими растворами, с обезболивающим. Голоса, перекрывающие друг друга, полны паники, которую они пытаются задавить профессионализмом:

– Пульс слабый, нитевидный!

– Давление падает катастрофически!

– Кровотечение! Маточное, массивное! Ребенок… Боже великий, посмотрите на размеры! Он рвет ее изнутри!

– Императрица теряет сознание! Поддержите дыхание!

Я не теряю сознание. Оно слишком ценно, эти последние мгновения. Я вижу все сквозь сужающийся тоннель. Вижу, как Хорас, отброшенный к стене медиками, стоит как вкопанный. Его лицо белое, как стена, глаза две бездонные синие пропасти, полные немого крика. Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде все: вину, ужас, любовь, мольбу, проклятье судьбы. Он пытается прорваться ко мне, но его удерживают.

– Прости… – шепчут его губы, и я читаю это по движению, потому что звуков уже почти не слышно. – Моя вина… моя вина в твоей боли…

Боль достигает нового, невообразимого пика. Это уже не просто боль. Это ощущение расставания. Разъединения. Что-то рвется с корнем. Раздается пронзительный металлический крик монитора. Чей-то отчаянный голос.

– Останавливается сердце! Дефибриллятор!

– Нет времени! Ребенок жив! Его нужно извлечь СЕЙЧАС, иначе он задохнется! Разрез! Немедленно!

Сквозь туман я чувствую острый холод на коже живота. Потом глубокое, страшное давление, которое я почти не чувствую, потому что вся боль уже там, внутри, глубже любого скальпеля. И тишину. На долю секунды абсолютную, звенящую тишину.

А потом крик.

Звонкий, пронзительный, полный ярости и жизни. Крик нашего ребенка. Он звучит как победный гимн и похоронный марш одновременно.

Слезы катятся по моим вискам, смешиваясь с потом. Получилось. Он жив.

Хаос вокруг достигает апогея. Кто-то кричит что-то про «жизненные показатели», про «стабилизацию», про «ребенка к инкубатору». Но все это где-то далеко.

Мой взгляд находит Хораса. Его уже не держат. Он стоит посреди этого ада, и в его руках крошечный, завернутый в серебристую ткань сверток. Наш малыш. Он смотрит то на него, то на меня. На его лице выражение такой раздирающей душу агонии выбора, такой безумной, всепоглощающей любви и потери, что мне хочется закричать. Но я не могу.

Он делает шаг ко мне, осторожно, как по битому стеклу, и опускается на колени у стола. Одной рукой он держит ребенка, а другой берет мою холодную, бескровную ладонь.

– Лика…., – его голос срывается, губы дрожат. – Смотри… наш сын. Он… у него твои глаза. И… и мои отметины, – он прижимает мою руку к крошечной щечке. Кожа мягкая, горячая. Живая. – Он сильный. Как ты.

Я пытаюсь сжать пальцы, ощутить это тепло. Почти получается. Я пытаюсь улыбнуться. Хочу сказать ему, что он будет прекрасным отцом. Что все правильно. Что я не жалею ни о чем. Ни об этой боли, ни об этом страхе, ни об этой любви, что оказалась сильнее смерти.

Но силы покидают меня с каждой вытекающей каплей жизни. Холод, который подступал все эти недели, теперь заливает меня с головой, медленный, неумолимый, как прилив. Он заполняет сосуды, гасит огонь в мышцах, сковывает легкие.

Я чувствую, как последние искры сознания вспыхивают и гаснут, как далекие звезды. Как последняя связь с этим миром. Тепло его руки, прижатой к моей, и крошечное, быстрое дыхание нашего сына где-то рядом становится призрачным, почти неосязаемым.

Я чувствую, как жизнь уходит из моего тела. Тихим, безболезненным отливом. Унося с собой боль, страх, усталость. Оставляя только легкую, невесомую пустоту и последний образ… его синие, полные слез глаза, в которых навсегда останусь я.

Глава 30

Хорас

Тишина.

Она грохочет в моих ушах громче любого взрыва. Я стою в дверях медотсека, и мир сужается до одной точки. До стола, где лежит она. Неподвижная. Безжизненная.

Кожа, которая только что была теплой под моими губами, теперь отливает мертвенной бледностью. Грудь не поднимается. Вокруг суетятся ученые, медики, их серебряные глаза мечутся от приборов к ее лицу и обратно. Заркон что-то кричит, его голос доносится до меня сквозь вату, как из-под толстого слоя воды.

– … массивная кровопотеря… отказ систем… мы не можем…

Я делаю шаг. Потом другой. Пол плывет под ногами. Кажется, я иду по стеклу.

– Что ты сказал? – звук вырывается из моего горла хриплым, чужим рычанием.

Заркон оборачивается. Его лицо отражает профессиональную скорбь, но в глазах читается нечто иное. Почти… удовлетворение.

«Я же предупреждал, Император. Она хрупкая. Ненадежная».

– Император, – его голос шипящий, примирительный. – Мы сделали все возможное. Ее организм… слишком слаб. Чужеродный. Он не выдержал стресса. Мы теряем ее. Она создана только для рождения Земных детей. Наша раса для нее слишком сильный стресс.

– Нет, – одно слово. Оно падает на каменный пол с весом целой горы. – Это невозможно.

– Император, прошу, вы должны понять…

– Я ничего не должен! – мой рык сотрясает стены. Медики вздрагивают, отступая. – Вы обязаны ее спасти! ОБЯЗАНЫ!

Я подхожу к столу. Вижу ее лицо. Такое спокойное. Такое далекое, но с застывшей на нем улыбкой. Как будто она просто уснула. Но это не сон. Это вечность, которая заглядывает в мой мир и забирает самое ценное.

Руки сами тянутся к ней, но я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Паника, черная и леденящая, поднимается из живота, сжимая горло. Она душит. Я не могу дышать.

Мое тело… оно ломается. Изнутри. Я чувствую, как трещины расходятся по моей силе, по моей воле, по самой моей сути. В глазах темнеет. Заркон что-то говорит, но я уже не слышу. Только звон. Только ледяную пустоту, которая заполняет меня, вытесняя все. Разум. Долг. Даже ярость. Остается только всепоглощающее, немое «НЕТ».

И вдруг… это чувство резко отступает. Как будто меня выдернули из ледяной воды. Я моргаю, и взгляд падает на ее руку, лежащую на груди. Над ней слабый, едва уловимый, трепетный свет. Это не свет приборов. Он исходит… от нее? Нет. От ребенка.

Мой сын. Он лежит рядом, завернутый в мягкую ткань. Его маленькое личико сморщено. И от него, от этого крошечного существа, исходит слабое, но упорное золотистое сияние. Тонкая нить света тянется от него… к ней.

Мысль приходит не из разума. Из глубин, куда не добираются ни логика, ни приказы. Инстинкт – древнее всяких законов.

– Реанимируйте! – кричу я, но уже не в панике. Голос обретает сталь. – Все силы на нее!

Но я вижу их лица. Вижу, как Заркон качает головой. Они отступают. Протокол говорит им, что пациентка мертва. Что ресурсы надо направить на живого младенца. Логика. Холодная, убийственная логика, но мне плевать.

– Всем выйти! – ору я.

Они замирают в недоумении.

– Император, так нельзя! Это против всех правил! – вопит Заркон.

Мне плевать на их правила. Плевать на протоколы. Плевать на все. Я подхватываю ребенка. Он такой легкий. Хрупкий. Его сияние бьется в моих ладонях слабым, но настойчивым пульсом. Я подношу его к ней. Световая нить натягивается, становится ярче.

– Малыш, – шепчу я, и мой голос срывается. – Ты обязан. Ты обязан спасти свою маму. Пожалуйста. Нам нельзя ее терять.

Я не знаю, понимаю ли я сам, что делаю. Я кладу его ей на грудь, прямо где сердце, точно так, как она говорила, что делают на Земле. Прикладывают новорожденного к груди матери. Так глупо, но в этот момент – это единственное, за что я цепляюсь.

Его крошечное тельце утопает в складках ее хитона. Его свечение усиливается, окутывая их обоих мягким золотым ореолом. Я кладу свою руку поверх них, чувствуя, как мое собственное нутро откликается. Оно тянется к этому свету, к этой новой, хрупкой жизни.

И я вижу, как под моей ладонью, под сиянием нашего сына, ее кожа теплеет. Сначала едва заметно. Потом явственнее.

– Пульс! – кричит кто-то из медиков, забыв обо всем. – Появляется пульс!

Ее грудь судорожно вздымается в первом, хриплом вдохе. Потом во втором. Глаза не открываются. Но она дышит. Она жива.

Силы, которые только что покинули меня, возвращаются сокрушительной волной. Не ярость. Не отчаяние. Что-то новое. Глубокое, тихое, всесокрушающее.

Я стою над ними, над своей семьей, и чувствую, как трещины во мне не просто затягиваются. Они спаиваются чем-то прочнее адаманта. Любовью. И страхом ее потерять.

Глава 31

Лика

Сначала приходит не боль. И даже не мысль.

Сначала приходит тепло.

Оно разливается по груди, глубокое, пульсирующее, живое. Как будто я прижала к сердцу маленькое солнышко. Оно проникает сквозь кожу, сквозь усталость, сквозь толщу какого-то черного, бездонного сна, из которого я не могла выбраться. Это тепло тянет меня наверх, к свету, сквозь слои свинца и ваты.

Потом звук. Ровный, быстрый стук. Знакомый. Это ритм сердца. Но не моего. Оно бьется быстрее, нежнее.

Бум-бум-бум.

Как барабанчик. Как обещание.

Я пытаюсь открыть глаза. Веки тяжелые, непослушные. Свет, проникающий сквозь них, тусклый, приглушенный. Я медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, размыкаю ресницы.

Первое, что я вижу, – это темный, полированный камень потолка. Знакомый потолок моих покоев в цитадели. Потом блики от огня в камине, отбрасывающие танцующие тени. Я лежу в своей постели. Одеяла мягкие, тяжелые. И это тепло… это тепло на моей груди.

Я опускаю взгляд.

И замираю.

На мне, ровно в области сердца, лежит он. Наш сын. Завернутый в тончайшую серебристую ткань, похожую на паутину, сотканную из лунного света. Его личико, все в морщинках, прижато к моей коже. Пухлые губки чуть приоткрыты. И от него… от него исходит это тепло. И это слабое, едва уловимое, золотистое сияние, которое окутывает его, как второе одеяльце.

Наш сын.

Мысль не формулируется словами. Она вспыхивает в самой глубине души, ярче любого солнца, жарче любого пламени. Она заполняет все внутри, вытесняя остатки темноты, страха, боли. Он здесь. Он жив. Он со мной.

Я пытаюсь пошевелить рукой, чтобы коснуться его, но тело не слушается. Оно тяжелое, разбитое, будто меня переехал грузовик. Но, что странно… боль почти не чувствуется. Только глухая, приятная усталость и это всепоглощающее, целительное тепло от маленького тельца на моей груди.

Дверь тихо открывается, и в щелке появляется силуэт. Высокий, мощный, знакомый до боли в сердце. Хорас. Он замирает на пороге, его синие глаза расширяются, когда он видит, что мои глаза открыты.

Он не говорит ни слова. Он просто пересекает комнату двумя бесшумными шагами и опускается на колени у кровати. Его лицо… На нем написано столько, что словами не передать.

Облегчение, растрескавшееся, как высохшая земля после дождя. Усталость глубже, чем океанские впадины. И что-то еще. Что-то новое, хрупкое и невероятно сильное одновременно. Его взгляд перебегает с моего лица на сына и обратно.

– Лика, – его голос хриплый, сломанный. Он произносит мое имя как молитву и как подтверждение реальности.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается только слабая гримаса. Медленно, с огромным усилием, я шевелю пальцами правой руки, лежащей поверх одеяла. Он видит это движение и осторожно, с невероятной, несвойственной ему бережностью, накрывает мою руку своей. Его ладонь обжигающе горячая, как всегда, но сейчас в этом жаре нет угрозы. Только жизнь. Только связь.

– Малыш… – выдыхаю я, и голос звучит чужим шепотом.

– Жив, – быстро говорит он, сжимая мою руку. – Он здоров. Он сильный. Как ты.

Как я? Я чувствую, что я тень. Но, глядя на его лицо, на этот немой ужас, еще не до конца отпустивший его, я понимаю, что пока я была без сознания произошло что-то очень плохое.

– Что… случилось? – удается мне прошептать.

Его лицо затягивается тенью. Он отводит взгляд на мгновение, и я вижу, как на его на лице напрягаются скулы.

– Ты… ты чуть не оставила меня, – говорит он с трудом, будто слова режут ему горло. – После родов. Кровь. Остановка сердца. Они… они говорили, что все кончено.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу, как он сглатывает комок в горле. Его рука сжимает мою чуть сильнее.

– Но он… – Хорас смотрит на нашего сына, и в его глазах зажигается тот же удивленный, почти благоговейный трепет, что и во мне. – Он тебя вернул. Я положил его на тебя, как ты мне рассказывала, и… и свет. Его свет. Он потянул тебя обратно.

Он говорит об этом просто, как о факте. Но за этими словами я вижу пропасть отчаяния, через которую он прошел. Я вижу это в глубине его глаз. Вижу тень той пустоты, в которой он оказался.

Я снова смотрю на сына. На это тихое, мерцающее сияние. Это не мое воображение. Оно настоящее. И оно… связано со мной. Я чувствую это каждой клеткой. Пока он рядом, касается меня, усталость отступает, силы понемногу возвращаются. Не чудом, а как будто он делится со мной своей жизненной силой, своей чистой, неиспорченной энергией.

– Имя? – спрашиваю я.

Хорас качает головой.

– Ждал тебя.

Я смотрю на маленькое личико, на идеальные крошечные пальчики, сжимающие край пеленки. Он смесь нас обоих. Его кожа имеет легкий, едва уловимый золотистый отлив, как у отца, но мягче. Пушок на голове темный, как мои волосы. И в нем… в нем горит наш общий свет.

– Кай, – выдыхаю я. Это имя приходит из глубины памяти, из каких-то старых, полузабытых книг.

– Кай, – повторяет Хорас, пробуя его имя на вкус. И кивает. Один раз. Твердо. – Да. Ему подходит.

Мы молчим. Этот момент слишком хрупкий, слишком совершенный, чтобы нарушать его словами. Моя рука все еще в его руке. Наш сын спит на мне. И понемногу, с каждым ударом его маленького сердца, с каждым вдохом, который он делает, я чувствую, как жизнь возвращается и ко мне. Не стремительно, а мягко, как прилив.

Я замечаю, как Хорас не отрывает от нас взгляда. Как будто боится, что мы исчезнем, если он моргнет.

– Я… я тоже чуть не умер, – тихо говорит он, глядя куда-то в пространство между нами. – Когда подумал, что тебя нет. Все внутри… рухнуло. Погасло.

Он поднимает на меня глаза, и в них та самая незажившая рана, обнаженная и пугающая в своей искренности.

– Ты не представляешь…

– Представляю, – перебиваю я его шепотом. Потому что теперь, глядя на него, я понимаю. Я видела ту же пустоту, которая ждала и меня, если бы… если бы не этот маленький лучик света между нами. – Я тебя люблю.

Слова вырываются сами, тихо и просто. Я не планировала их говорить. Не обдумывала. Они просто есть. Как факт. Как дыхание.

Он замирает. Его пальцы судорожно сжимают мою руку. Он смотрит на меня, и в его золотых глазах происходит что-то невероятное. Ледяная броня, веками ковавшаяся вокруг его сердца, дает трещину, и сквозь нее прорывается такой шквал эмоций, что у меня перехватывает дыхание. Боль, радость, страх, благодарность и что-то еще, бесконечно нежное и дикое одновременно.

Он наклоняется. Осторожно, чтобы не потревожить сына, прижимает губы к моему лбу. Его поцелуй обжигающий и в то же время бесконечно бережный.

– Ты мое сердце, Лика, – говорит он, и его губы шевелятся у моей кожи. – Моя сила. Моя слабость. Моя жизнь. Больше никогда не пугай меня так. Я не переживу этого.

– Не придется, – шепчу я в ответ, и это звучит как клятва. Как обещание, данное не только ему, но и себе, и этому маленькому существу, что спит между нами, и связывая нас воедино.

Кай во сне издает тихий звук, похожий на вздох, и его сияние на мгновение пульсирует чуть ярче. Хорас отодвигается, садится на край кровати, не отпуская мою руку. Он смотрит на сына, и по его лицу, такому суровому и непроницаемому для других, расплывается улыбка. Маленькая, робкая, настоящая.

– Он спасает тебя, – говорит Хорас с изумлением в голосе, наблюдая, как скорее всего цвет постепенно возвращается к моим щекам, как дыхание становится глубже и ровнее. – Пока он касается тебя, ты восстанавливаешься.

Да. Это правда. Я чувствую, как его чистая, не обремененная жизненная сила течет в меня, латая разрывы, наполняя опустошенные сосуды. Это не магия. Это биология. Наша с Хорасом странная, чудесная биология, воплощенная в нашем сыне.

Мы сидим так, может, минуты, может, часы. Время теряет смысл. Есть только эта комната, тепло камина, крепкая, надежная рука Хораса в моей, и нежное, спасительное тепло нашего сына на груди. Счастье. Оно не бурное, не оглушительное. Оно тихое, глубокое. Оно прорастает сквозь трещины былых страхов и боли, как первый росток сквозь асфальт. Хрупкое, но невероятно сильное.

Я закрываю глаза, не в силах бороться с усталостью, но теперь это усталость от мира, а не от борьбы с небытием. Я чувствую, как Хорас поправляет одеяло, как его пальцы на секунду касаются моих волос. Я слышу его голос, тихий и твердый, обращенный уже не ко мне, а к Каю.

– Спи, сын. Помогай маме восстанавливаться.

И я проваливаюсь в сон, зная, что меня охраняют двое самых сильных существ во всей вселенной. Мой муж. И мой сын. И что бы ни принесло завтра, сегодня мы вместе. И этого достаточно. Больше, чем достаточно.