Текст книги "Землянка для Космического Императора (СИ)"
Автор книги: Карина Вознесенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)
Глава 26
Лика
Утром я просыпаюсь не от гула двигателей или искусственного света, а от тепла. От глубокого, ровного дыхания у меня за спиной и тяжелой руки, лежащей на моем животе. Я не двигаюсь, затаив дыхание.
Хорас здесь. Он спит рядом со мной. Впервые за все время, что я на этом корабле, в этих покоях, он не наблюдает за мной лежа рядом, а спокойно спит. Здесь. Его тело словно твердая, горячая стена, защищающая меня от всего мира.
Это должно было вызывать панику. Чувство захвата. Но почему-то нет. Есть странное, глупое спокойствие. И чувство… правильности. Как будто какая-то часть вселенной, криво стоявшая на своем месте, наконец встала как надо.
Именно в этот момент мирное утро предает меня.
Сначала просто легкая тошнота, подкатывающая к горлу. Я стараюсь дышать глубже, списывая на остаточный стресс, на последствия передачи генома, на что угодно. Но тошнота нарастает, становясь густой, неумолимой волной. Я резко сажусь, и мир плывет.
– Лика? – просыпается он мгновенно и его голос, хриплый от сна, звучит настороженно.
Я не могу ответить. Я сползаю с кровати и почти бегу в ванную, падаю на колени перед унитазом. Меня выворачивает. Пусто, болезненно, унизительно.
Я чувствую, как он встает за моей спиной. Он не говорит ничего. Просто опускается рядом со мной на колени. Его огромная ладонь ложится мне на спину, медленно, успокаивающе гладит.
– Может, это пост-эффект от шока? Или от передачи? – спрашивает он, но в его голосе уже слышится тревога, глубже обычного.
– Не знаю… – я качаю головой, пытаясь отдышаться.
Но мне становится только хуже. Головокружение усиливается, в глазах темнеет, слабость охватывает все тело. Я едва держусь на коленях.
– Все, – говорит он, и в его тоне звучит решение. В следующий миг я уже на его руках. Он несет меня по коридорам. Его шаги быстрые и решительные. – В лабораторию. Сейчас же.
В лаборатории его встречает Заркон с командой. Хорас укладывает меня на платформу, его лицо отражает только холодную ярость и страх.
– Разберитесь, – бросает он. – Что с ней? Немедленно. Мне нужен полный отчет о ее состоянии. Где вы допустили ошибку во время передачи генома?
Его личный коммуникатор издает резкий, непрерывный сигнал. Тот, что, видимо, означает высший уровень угрозы. Он смотрит на меня, потом на устройство, и в его глазах видна мучительная борьба.
– Мне нужно отлучиться. Срочно, – говорит он, сжимая мою руку. – Я скоро вернусь. Они помогут. Доверься им, – он наклоняется, оставляя на моем лбу легкий, но такой заботливый поцелуй.
Он уходит, и лаборатория наполняется суетой ученых. Они окружают меня, сканеры жужжат, датчики прикрепляются. Но их лица выражают скорее растерянность, чем озабоченность. Они сталкиваются с чем-то… простым. Слишком простым для их сложной науки. С обычным человеческим недомоганием. Они говорят на своем языке, спорят о показателях, которые для меня, врача, кричат об очевидном.
– Дайте мне результаты, – наконец выдыхаю я, и мой профессиональный тон заставляет Заркона на мгновение замолчать. Он кивает помощнику, и тот протягивает мне планшет.
Я смотрю на данные. Уровень ХГЧ. Гормональные изменения. Картина крови. Все это знакомо до боли. Я провожу пальцем по экрану, вызывая ультразвуковое сканирование, которое они, видимо, сделали на автомате, но не интерпретировали. И вижу это. Маленькое, уже четкое пятнышко. Сердцебиение. Быстрое, как у птички.
Шок парализует меня. Это невозможно. Он же сказал… Сказал, что шансы равны нулю.
Я снова смотрю на данные. Срок… по всем земным меркам, несколько дней. Но развитие… оно не соответствует. Оно опережает. Намного.
Паника, холодная и липкая, сжимает горло. Я беременна. Его ребенком. Ребенком, который растет с невозможной, пугающей скоростью.
– Всем выйти, – говорю я тихо, но так, что Заркон вздрагивает. – Мне нужна… тишина.
Они переглядываются, но подчиняются. Титул Императрицы работает безотказно.
Я остаюсь одна. Провожу повторные анализы самостоятельно, на простейшем сканере, который могу понять. Результаты те же. Беременность. Аномальная.
Как ему сказать? Как сказать Императору, что его невозможная теория о «нулевых шансах» дала сбой? Что внутри меня растет нечто, что может быть нашим спасением или нашей погибелью?
Я выхожу из лаборатории, чувствуя себя призраком. Ноги несут меня в нашу спальню. В коридоре натыкаюсь на одного из его адъютантов.
– Как мне связаться с Хорасом? – мой голос звучит отстраненно.
– Император на чрезвычайном совете. Его нельзя беспокоить.
Я смотрю на него, и, должно быть, в моих глазах есть что-то, что заставляет его выпрямиться.
– Это срочно. Очень.
Он колеблется лишь секунду.
– Так точно! Канал экстренной связи в ваших покоях. Вот передатчик.
Я беру маленькое устройство и иду дальше. В спальне все еще пахнет им и… утренними событиями. Сажусь на край кровати, сжимаю холодный корпус передатчика в потных ладонях. Страх сковывает меня. Он на важном совете. Что, если я помешаю? Что, если он разозлится?
Но ребенок… наш ребенок. Он разве не важнее любого совета? Разве это меняет все?
Я нажимаю кнопку.
Громкий, раздраженный голос Хораса, искаженный связью, раздается на всю комнату, заставляя меня вздрогнуть.
– Если это не вопрос жизни и смерти, то тому, кто меня отвлек, не жить!
Я замираю, сердце колотится где-то в горле.
– Хорас… это я, – мой голос предательски дрожит.
На том конце наступает мгновенная тишина. Потом его голос становится на полтона ниже и несравненно мягче.
– Лика? Ты в порядке? Тебе уже лучше?
– Да, но… мне нужно с тобой поговорить. Срочно.
Еще одна пауза, более короткая.
– Я уже еду, – говорит он, и связь обрывается.
Я остаюсь сидеть, сжимая передатчик и глядя в пустоту.
«Я уже еду».
Простые слова. Но в них обещание. Что бы ни случилось, чтобы я ни сказала… он уже едет. Ко мне. И от этого становится одновременно легче и в тысячу раз страшнее.
Глава 27
Лика
Время до его приезда тянется, как смола. Каждая секунда – это капля ледяного страха, падающая мне прямо в сердце. Я сижу, скрестив руки на животе, хотя я еще ничего не чувствую, кроме призрачного знания. Как ему сказать?
«Поздравляю, твоя империя спасена, а я… я инкубатор для невозможного ребенка, который, похоже, растет с бешеной скоростью и может меня убить?»
Или просто:
«Я беременна».
Эти слова кажутся одновременно слишком простыми и слишком чудовищными.
Он сказал, что это невозможно. Он был в этом уверен. Что, если он подумает, что это… не его? Что, если это какой-то сбой? Последствия похищения? Ошибка в анализах, в конце концов?
Паника сжимает горло еще туже.
Звук распахивающейся двери заставляет меня вздрогнуть. Хорас влетает в спальню, его плащ развевается, лицо бледно от тревоги, которую он даже не пытается скрыть.
– Лика! – он уже рядом, его руки хватают меня за плечи, глаза лихорадочно сканируют мое лицо, ищут признаки катастрофы. – Что случилось? Ты ранена? Больно?
Его паника, такая неприкрытая, такая человеческая, разрушает последние заслоны. Слезы, которые я никогда не пускала, подступают к глазам.
– Нет, я… не ранена, – выдыхаю я. – Но… что-то случилось. После… после той тошноты.
Я вижу, как он мгновенно переключается с режима «угроза» на режим «анализ». Его взгляд становится острым.
– Лабораторное обследование что-то показало? Говори.
– Беременность, – выпаливаю я, прежде чем страх снова заморозит меня. – Я… беременна. Твоим ребенком.
Его лицо становится совершенно пустым. Он отступает на шаг, будто от удара. Глаза, эти теперь вечно синие глаза, широко раскрыты.
– Этого… не может быть, – говорит он, но это не отрицание. Это констатация невозможного факта. – Мы… наши биологии… расчеты…
– Расчеты дали сбой, – говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно. – У меня есть данные. Ультразвук. Анализы. Ребенок… он уже есть. И он… развивается слишком быстро.
Слово «слишком быстро» выводит его из ступора. Его лицо снова становится жестким, властным.
– В лабораторию. Сейчас же. Всесторонний анализ. Глубокое сканирование. Я покажу тебе еще одно оборудование. На котором проверяют наших женщин, – он уже привычно подхватывает меня на руки, но теперь его движения слишком осторожны. – Такого еще никогда не было за всю историю. Мы должны все изучить и понять насколько это опасно.
В лаборатории царит напряженная тишина. Ученые, включая Заркона, молча делают свою работу, бросая на нас украдкой взгляды, полные суеверного страха и научного любопытства. Я помогаю им, объясняя земные показатели, которые для них тайна за семью печатями. Что такое ХГЧ, как работает прогестерон, какие процессы происходят на ранних сроках у человека. Они правят алгоритмы, вводят новые данные, строят модели.
Я лежу на платформе, пока сложные сканеры, теперь настроенные по-новому, водят по моему животу. Пока меня осматривают каким-то странным оборудованием, которого я никогда не видела.
Хорас стоит рядом, не отрывая взгляда от главного экрана. Его рука сжимает мою так крепко, что кости ноют, но я не жалуюсь. Мне нужна эта связь.
Наконец-то, Заркон подходит. Его лицо мрачное.
– Император… данные подтверждаются. Беременность есть. Но… – он делает паузу, как будто боится продолжать. – Эмбрион использует ресурсы организма матери с… неестественной скоростью. Его метаболизм гиперактивен. Он растет не по дням, а по часам. Наши прогнозы… – он переводит взгляд на меня, и в его глазах нет злобы, только холодный медицинский факт. – Организм Императрицы не выдержит такой нагрузки. К моменту родов, если они вообще наступят естественным путем… он иссушит ее полностью. Она не выживет.
Воздух вырывается из моих легких. Но страх отступает перед внезапной, яростной волной протеста.
– Нет, – говорю я тихо, но так, что все замирают. – Я не позволю. Даже не смейте думать об этом.
– Лика, – начинает Хорас, но его голос надламывается.
– Я САМА УМРУ, НО ЕМУ НЕ ПОЗВОЛЮ! – кричу я, впервые за все время повышая на него голос в каком-то странном бешенстве. Это уже не про мое тело. Это про то, что внутри. Про эту крошечную, невозможную жизнь, которая уже часть меня. Часть нас.
Хорас смотрит на меня, и в его синих глазах я вижу не возражение. Я вижу ту же боль, тот же ужас и… понимание.
– Если умрешь ты, умру и я, – напоминает он мне тихо, но так, чтобы слышали все. – Я тебе об этом говорил. Симбиоз.
В лаборатории становится так тихо, что слышно гул процессоров.
– Тогда мы оба умрем, – говорю я, глядя ему прямо в глаза, и в моем голосе нет истерики. Есть принятие.
Это мое нерушимое табу. С моими земными показателями. Со всем, что я успела пережить, и сколько бы я врачей не посещала, все твердили, как один, что если я когда-нибудь сделаю это. Решусь на этот ужасный поступок, то я уже никогда не смогу иметь детей. И я не позволю этому случиться. Даже если на кону моя жизнь.
– Мы умрем оба, но оставим после себя жизнь. Твою… нашу расу будет спасать не абстрактный геном. А твой прямой наследник. В котором будет и твоя сила, и… моя человечность. У которого в крови будет мой генотип.
Заркон качает головой, его профессиональная холодность берет верх.
– Император, это безумие. Мы должны рассмотреть вариант… прерывания. Чтобы спасти Императрицу. Она ключ, носительница…
– Она моя жена, – перебивает Хорас, и его голос становится ледяным, не терпящим возражений. – И она сказала «нет», – он оглядывает всех присутствующих взглядом, от которого по телу пробегает мелкая дрожь. – Тема закрыта. Категорически. Любой, кто посмеет впредь поднять вопрос о прерывании беременности, будет считаться предателем и посягнувшим на жизнь наследника престола. Ясно?
Ученые молча кивают.
Но один из них, помоложе, с горящими глазами фанатика, делает шаг вперед.
– Но, Император! Она Императрица! Источник исцеления! Мы должны спасти ее жизнь во что бы то ни стало! Ребенок… ребенок – это лишь призрачная возможность! Мы не можем гарантировать, что в нем будет ее геном. Она реальность! Мы должны спасать именно ее!
Хорас поворачивается к нему. Медленно. Его синие глаза кажутся почти черными от подавленной ярости.
– Ее решение – мое решение, – произносит он, и каждое слово падает как камень. – Сейчас и навсегда. Ваша задача – не советовать. Ваша задача – найти способ, чтобы помочь ей выносить и родить этого ребенка. ЖИВОЙ. И здоровой. Всем остальным я займусь сам.
Он подходит ко мне, осторожно отключает датчики и помогает мне сесть. Потом оборачивается к ученым.
– Все. Выйдите. Немедленно.
Они уходят, оставляя нас одних в стерильной тишине лаборатории. Хорас опускается передо мной на колени. Кладет голову на мои колени, и его могучие плечи слегка трясутся.
– Сумасшедшая, – шепчет он в ткань моего халата. – Самоотверженная, безумная.
Я кладу руку на его такие непривычно мягкие волосы.
– Я не могу, Хорас. Это мой единственный шанс стать матерью. Да, возможно, мой организм слаб, но какой смысл в моей жизни, если я собственными руками загублю жизнь ни в чем не виноватого ребенка. Тем более ребенка, который развивается слишком стремительно. Он уже не бездушный пузырек. Он человек. И не ты ли мне сказал, что мы одно целое? – говорю я тихо. – И это… это наше целое. Я не отдам его. Даже ради своей жизни. Потому что это… наше.
Он поднимает голову, и его синие глаза полны отчаяния.
– Я найду способ, – говорит он, и это клятва. – Я найду способ спасти вас обоих. Я обещаю.
И я верю ему. Потому что в его глазах я вижу не только императора, несущего бремя. Я вижу отца. И мужа. И в этой роли он страшнее и сильнее, чем когда-либо был в роли Космического Императора.
Глава 28
Лика
Время на Ксайлоне теряет всякий смысл. Оно измеряется не днями и ночами под искусственным небом покоев, а ударами одного общего сердца. Его, моего, и того маленького, бешеного стука, что звучит все громче и громче внутри меня.
Беременность от Хораса – это война. Красивая, священная, но война. Мое тело – поле боя, где происходит невозможное. Наш ребенок растет со скоростью, которую ученые отказываются комментировать, лишь обмениваясь паническими взглядами. Мой живот округляется, набухает, становится твердым и тяжелым за считанные дни. К концу первой недели я уже не вижу своих ног. К концу второй с трудом поворачиваюсь с боку на бок.
Боль становится моим постоянным спутником. Тупая, ноющая в пояснице, острая и дергающая в связках. Тошнота не отступает ни на секунду, превратившись в фоновый гул существования. Я ем через силу, потому что знаю, что это нужно ему. Но каждая ложка кашицы, которую готовят по моим земным рецептам, дается с боем.
Хорас почти не отходит от меня ни на шаг. Он превратил наши покои в штаб. Сюда стекаются отчеты, здесь он проводит совещания с учеными, не поднимаясь с кресла у моей кровати. Его синие глаза… теперь всегда синие, не отдыхают. Ни на мгновение не становятся золотыми. Они сканируют мои показатели на мониторах, следят за каждым моим вздохом, каждым гримасой боли.
– Еще немного, – говорит он сегодня утром, осторожно прижимая прохладную салфетку к моему лбу. Я горю. Температура прыгает как сумасшедшая, тело пытается адаптироваться к чужеродному, гиперактивному метаболизму внутри. – Ученые говорят, что пик нагрузки скоро пройдет. Организм… приспосабливается.
– Мой организм не приспосабливается, – выдыхаю я, и голос звучит хрипло. – Он сдается по частям. Я чувствую, как крошатся зубы. Волосы лезут клочьями, – я показываю ему прядь, оставшуюся у меня в пальцах.
Он берет эту прядь, сжимает в кулаке, и его челюсть напрягается так, что, кажется, лопнут кости.
– Ничего. Вырастут новые. Все, что нужно, мы восстановим. Ты… ты просто должна продержаться.
– Сколько? – спрашиваю я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.
– Месяц. Максимум полтора. Потом… потом уже нельзя будет ждать.
Месяц. На Земле я бы ходила все девять, а то и немного больше. Здесь всего-ничего. Это был мой выбор, и я о нем не жалею. Я знаю, ради чего я это делаю.
Но ребенок внутри меня растет со скоростью света. Я кладу руки на живот, на эту твердую, горячую полусферу, и чувствую мощный, почти болезненный толчок изнутри. Он сильный. Невероятно сильный для своего, по земным меркам, крошечного срока.
– Он сегодня активный, – бормочу я.
Хорас кладет свою огромную ладонь поверх моих рук. Его тепло проникает сквозь кожу, успокаивая на мгновение внутреннюю бурю.
– Он боец. Как и его мать.
В его голосе смесь дикой гордости и такого же дикого страха. Он боится за меня. Боится за него. Эта двойная ноша гнет его плечи сильнее, чем все имперские дела вместе взятые.
Сегодня особенно тяжело. Воздух в покоях кажется густым, спертым, им тяжело дышать. Давление в висках, тошнота, общая слабость все слилось в один сплошной, изматывающий гул. Мне нужно… вырваться. Хоть на минуту. Увидеть что-то, кроме этих стен, этих встревоженных лиц ученых и его вечно напряженного взгляда.
– Хорас, – говорю я, когда он возвращается с очередного краткого совещания у двери. – Мне нужно… на воздух. Не искусственный. Настоящий. Всего на пять минут.
Он замирает, его лицо становится каменным.
– Нет. Слишком опасно. Ты слаба.
– Я задохнусь здесь! – голос срывается на крик, но это крик отчаяния, а не гнева. – Пожалуйста. Ты же рядом. Мы недалеко. Просто… выйти во внутренний сад. Я знаю, он есть под куполом.
Он смотрит на меня, и я вижу борьбу в его глазах. Долг защитника против желания дать мне глоток чего-то, что сохранит мой рассудок. Он вздыхает тяжело, как будто этот вздох дается ему дороже любой битвы.
– Пять минут. И я с тобой. И двое охранников, – он протягивает мне свою руку. – Договорились?
Я киваю, чувствуя прилив слабой, но реальной надежды.
Он помогает мне надеть свободный, темный плащ с капюшоном, который скрывает и мою фигуру, и мое лицо. Каждое движение дается с трудом, вес живота тянет вперед, спина ноет. Он почти несёт меня по коридорам, ведущим в приватную часть резиденции.
И вот он сад. Небольшой оазис под высоким прозрачным куполом. Здесь растут незнакомые мне серебристые папоротники и синие, похожие на колокольчики, цветы, от которых исходит мягкий свет. Воздух влажный, прохладный, пахнет землей и озоном. Настоящий.
Я делаю глубокий вдох, и кажется, будто туман в голове немного рассеивается.
– Сядь, – говорит Хорас, подводя меня к каменной скамье.
Я сажусь, прислоняюсь спиной к прохладному камню и закрываю глаза, просто слушая тишину, нарушаемую лишь тихим жужжанием каких-то насекомых и журчанием миниатюрного ручья.
Хорас стоит в нескольких шагах, наблюдая, но стараясь не давить своим присутствием. Охрана стоит на входе.
Именно в этот момент я вижу движение у дальнего входа в сад, предназначенного для обслуживающего персонала. Маленькая фигурка. Ксайлонец-подросток, несущий корзину с инструментами для ухода за растениями. Он замечает нас, замирает, глаза широко раскрываются. Потом, опустив голову, пытается быстро проскочить.
Но его нога цепляется за корень, и он падает, рассыпая инструменты с грохотом, который в тишине сада звучит как взрыв.
Хорас делает резкое движение, но я уже встаю. Медленно, тяжело, но встаю сама.
– Все в порядке? – кричу я, вернее, пытаюсь крикнуть, но получается хриплый выдох.
Подросток вскакивает, глядя на меня, потом на Хораса, и в его золотых глазах читается чистый, животный страх.
– И-император… Императрица… я не хотел…
– Успокойся, – говорю я, делая шаг к нему. Голова кружится, но я держусь. – Ты не ушибся?
Он качает головой, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд прикован к моему животу, который плащ скрывает не полностью.
Я опускаюсь на корточки (боже, как это тяжело) и начинаю помогать ему собирать инструменты. Мои пальцы дрожат, я роняю грабли, но продолжаю.
– Вот, – протягиваю я ему последний секатор.
Он берет его, и его страх постепенно сменяется изумлением.
– Вы… вы сами…
– Руки еще работают, – улыбаюсь я, хотя чувствую, что улыбка выходит кривая, болезненная.
В этот момент из-за кустов появляется женщина. Взрослая, в простой одежде садовника. Увидев сцену, она замирает, потом ее глаза расширяются.
– Кирилл! Ты что натворил⁈ – шипит она на подростка, потом кланяется нам. – Император, Императрица, простите его, он неловкий…
– Все в порядке, – говорю я, пытаясь подняться. Хорас уже рядом, его рука берет меня под локоть и помогает выпрямиться. – Он просто упал.
Женщина смотрит на меня, и в ее глазах я вижу не только почтительный страх, но и… сострадание. Она видит мою бледность, тени под глазами, дрожь в руках.
– Вам… вам нехорошо? Может, воды? У нас тут есть родниковая, чистая…
– Спасибо, – говорю я, и голос предательски дрожит от неожиданной доброты. – Я… просто вышла подышать.
– Да, воздух здесь хороший, – кивает женщина, все еще нервно переминаясь с ноги на ногу.
Она поднимает на меня глаза, и теперь в них нет страха. Только благодарность. Настоящая, глубокая.
– Благодаря вам, все изменилось. Я… мы не знали, как вас благодарить. Вы там, наверху… – она машет рукой в сторону башен резиденции. – А вы просто… помогли.
У меня в горле встает ком. Я смотрю на нее, на этого испуганного подростка, и вижу не инопланетных существ. Я вижу людей. Со своими страхами, заботами, благодарностью. Они точно такие же, как и мы.
– Я врач, – тихо говорю я. – Это моя работа.
– Ваша работа – спасать своих, – говорит женщина еще тише, почти шепотом. – А вы спасли наших. Спасибо.
Она снова кланяется, хватает подростка за руку и почти бегом уводит его прочь, оставив нас в ошеломляющей тишине.
Я стою, опираясь на Хораса, и смотрю им вслед.
– Видишь? – шепчу я. – Они… они просто люди. Не нужно думать, что каждый норовит причинить тебе зло.
Хорас не отвечает. Он просто держит меня, и его рука на моей спине дрожит. От гнева? От волнения? Я не могу понять.
– Нам нужно назад, – говорит он наконец, и его голос хриплый. – Ты дрожишь.
Он прав. Слабость накатывает с новой силой, ноги подкашиваются. Но внутри горит маленький, теплый огонек. Я была нужна. Не как символ, не как ключ. Как врач. И это было правильно.
По пути назад, уже в коридорах резиденции, нас окликает еще один слуга. Пожилой ксайлонец с шрамом через все лицо. Он, не глядя на Хораса, обращается прямо ко мне.
– Императрица… моя внучка. В инфекционном крыле. Ей было плохо. Очень. Вы… вы посоветовали тот земной антибиотик, когда наши средства не помогли. Она… она поправляется. Спасибо вам. За жизнь.
Он кланяется, низко, и уходит, не дожидаясь ответа.
Хорас сжимает челюсти. Ему не нравится, что кто-то смеет обращаться ко мне напрямую, но мы уже это обсуждали. Говорили на эту тему. Я не стану той, кто из-за своего статуса закроется за семью замками, и не будет выходить к людям.
Он подхватывает меня на руки, его шаги становятся все быстрее, он почти бежит. Он чувствует, что я на пределе.
В покоях он срывает с меня плащ, укладывает в кровать, накрывает. Его лицо напряжено до предела.
– Лика, ты… ты не должна была… это был огромный риск… Все твои вылазки. Эта помощь… Это все их проблемы. Ты не должна этого делать.
– Это было необходимо, – перебиваю я, хватая его за руку. Мои пальцы ледяные. – Я увидела их, Хорас. Настоящих. Не данные в отчете. Не «популяцию». Людей. Которым я помогла. Они… они заслуживают жить. Твой народ… он прекрасен. В своей… упрямой, суровой доброте.
Он смотрит на меня, и в его синих глазах что-то окончательно тает, ломается. Он опускается на колени у кровати и прижимает мою холодную руку к своему лбу.
– Я боюсь, – признается он шепотом, который раздирает душу. – Каждую секунду. Что ты уйдешь. Что я не смогу… что моя сила ничего не значит против этого. Против того, что происходит с тобой. Ты помогаешь всем вокруг, хотя ты единственная, кому больше всех нужна помощь.
– Это не так. Я справлюсь. А твоя сила в том, что ты дал мне выбор, – говорю я, проводя свободной рукой по его волосам. – И я его сделала. Я не жалею. Ни секунды. Даже с этой болью. Потому что она… она ради жизни. Их жизни. Его жизни. Нашей жизни.
Он поднимает голову, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно.
– Я люблю тебя, – говорит он, и эти слова звучат не как признание, а как приговор. Как самый страшный и самый прекрасный приговор из всех возможных. – Больше своей империи. Больше своего долга. Больше себя. Если я потеряю тебя…
– Не потеряешь, – шепчу я, хотя сама в это не верю. Но я должна верить. Для него. Для нашего ребенка. – Мы прорвемся. Втроем.
Он кладет голову мне на живот, обнимает его, и я чувствую, как его сердце ускоряет свой ритм. Это не Император. Это мужчина. Отец. Который боится потерять все, что у него есть.
И в этой тишине, под его тяжелым, теплым весом, я закрываю глаза. Страх все еще здесь, холодный и липкий. Боль – мой вечный спутник. Но есть и что-то еще. Уверенность. Уверенность в том, что какой бы путь нас не ждал, мы пройдем его вместе. И что наша странная, невозможная любовь, рожденная из долга и отчаяния, окажется сильнее всех законов биологии и политики. Потому что это… любовь. А это, как выяснилось, самая могущественная сила во Вселенной.
