Текст книги "Яблони на Марсе (сборник)"
Автор книги: Карина Шаинян
Соавторы: Александр Бачило,Ольга Дорофеева,Сергей Игнатьев,Александра Давыдова,Сергей Фомичев,Тим Скоренко,Владимир Венгловский,Борис Богданов,И. Даль,Полина Кормщикова
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Анна Домина.Но след мой в мире есть
Каравелла легко скользила по водной глади. Наполнялись утренним бризом и беззвучно хлопали паруса с большими красными крестами. Матросы сновали по вантам. На капитанском мостике, приложив руку ко лбу и глядя вдаль, неподвижно стоял человек в причудливой шляпе и долгополом камзоле.
«О, ойнопа понтон!.. Хотя какая уж тут ойнопа, не Улисс все же, Колумб». Пилот Мэтью О'Брайен досадливо прищурился: слишком далека была красавица-каравелла, а любая оптика в деле изучения кораблей-призраков совершенно бесполезна. И все же зрелище было на редкость впечатляющим: аквамариновая морская пучина, белые паруса каравеллы и розово-красное марсианское небо, подернутое голубыми облаками. Вытерев слезящиеся от напряжения глаза и вздохнув, пилот щелкнул кнопкой фона.
– Это О'Брайен. Докладываю, кэп. Я в кратере Колумба. Температура грунта – минус пятьдесят градусов по Цельсию, радиационный фон в норме, давление – шесть миллибар и продолжает падать. В двадцати милях от меня замечен пылевой вихрь, в связи с чем ожидается временное помутнение и исчезновение миражей. В настоящий момент в пределах видимости имеется парусник, по-моему, это «Санта-Мария», потому что детали оснастки…
– Ближе к делу, Мэтью, детали оснастки меня совершенно не интересуют.
– Хорошо, кэп. Расстояние до миража порядка двух миль. Пробы грунта на северном склоне взяты, исследовательская программа запущена. Какие будут указания?
– Возвращайся на станцию, с пылевой бурей шутки плохи.
– Одну минуту, кэп, очень уж хочется поближе на Колумба глянуть!
– Не валяй дурака, Мэтью! Неужели тебя в детстве не водили в музей? Голограммы ничуть не хуже здешних картинок.
– Не скажите, капитан. Где вы видели голограммы по пятьдесят миль в диаметре?
– Ты же знаешь, Мэтью, что к настоящему Колумбу это не имеет никакого отношения. Всего лишь кристаллизация нашего представления о нем. В любом случае возвращайся, это приказ.
– Слушаюсь, кэп.
Мэтью нехотя развернул своего «осьминога», собираясь двинуться в сторону станции, когда увидел, что «Санта-Мария» изменила курс и постепенно приближается к нему.
«Черт! Как мне везет!» – Мэтью почувствовал, что от волнения у него вспотели ладони. До сих пор никому не удавалось подобраться к миражам ближе чем на полмили. Самым удачливым оказался разведчик из состава второй экспедиции Эркюль Легран – десять лет назад вблизи уступов Цербера. Позднее Легран шутя уверял, что у него и не было никакого желания подходить к гигантскому трехголовому псу, хоть и призраку, совсем близко.
Большинство миражей не обладали ни размахом, ни эффектностью того, что видел сейчас Мэтью. В основном это были ученые мужи – астрономы, угробившие жизнь на изучение марсианских каналов, бородатые естествоиспытатели, подвижники науки. Как правило, взору наблюдателя они представали, припав к окуляру телескопа или сидя перед монитором компьютера. Все они были глубоко безразличны Мэтью. Как-то он пытался присмотреться к бородатому Фламмариону, но тот уже через пять минут усыпил его своей флегматичностью.
Но тут другое дело – сам Христофор Колумб плывет прямиком к нему, гордому сыну Ирландии, Мэтью О'Брайену. С таким зрелищем могли бы поспорить разве что Медуза или Цербер. Не отказался бы Мэтью и от того, чтобы получше рассмотреть горящий Флегетон, побывать в Элизии, Утопии, долине Дао… Эх, да что там! Самое обидное, что он, Мэтью, будет видеть совсем не то, что видит капитан или приятель Мэтью, механик Дик. Если человек первый раз слышит о Медузе Горгоне, то его мираж будет тусклым и прозрачным. Напротив, если хорошо представить, как шевелятся змеи на ее голове, видение станет плотным, почти осязаемым. Колумб, нарисованный воображением Мэтью, был таким реальным, что казалось – сейчас помашет рукой, велит спустить шлюпку и пригласит пилота вместе плыть на поиски Америки. И, как назло, вся приборная доска уже покраснела от сигналов тревоги – вихрь, похоже, набрал силу.
Тем временем «Санта-Мария», поманив обманчивой близостью, вновь совершила маневр и пошла полным ветром, удаляясь от наступающего пылевого фронта. Мэтью это было только на руку: можно, не теряя из виду цель, двинуться в сторону станции, что он и поспешил сделать. Но «осьминоги» были скорее устойчивы, чем быстры. Вскоре стало ясно, что каравелла, поймав воображаемый ветер парусами, уходит в отрыв, а бешено кружащийся пылевой хаос неумолимо настигает пилота. Вот уже белые паруса подернулись дымкой и расплылись в мутной дали. Видимость резко упала. Мэтью врубил прожекторы на полную мощь, но сумел разглядеть только стену песка и пыли. Он сбросил скорость, надеясь, что самого худшего не случится и смерч не зашвырнет его на вершину семнадцатимильного Олимпа, но опоздал. Еще до тревожного сигнала эхолота он почувствовал, как грунт под «осьминогом» предательски осел и широкие задние колеса работают вхолостую. «Осьминога» повело назад, вбок, и он тяжело завалился не то в трещину, не то в провал, мгновенно появившийся на ровной поверхности кратера.
* * *
Мэтью пришел в себя от резкой боли в затылке. Кривясь, дотронулся до большой шишки на голове, но, убедившись, что крови нет, успокоился. Похоже, ударился о боковую стойку кабины. Взглянув на бортовой хронометр, он понял, что прошло больше часа с момента крушения. Наверху еще бушевала буря, и в трещине царил полумрак. Видимо, прожекторы вышли из строя при падении. Мэтью проверил, есть ли связь, – фон мертво молчал. Падение было таким внезапным, что Мэтью не успел испугаться. Но теперь, поняв, что крепко засел в этой дыре, он почувствовал, что во рту у него пересохло, а лоб, наоборот, покрылся испариной страха. И в то же время в сознании крутилась жалкая суетная мыслишка: «Что-то я не помню в кратере Колумба ничего подобного. Вот ты и прославился, Мэтью, вот и вошел в историю Марса. Теперь твоим именем наверняка назовут эту треклятую трещину. Посмертно. Трещина О'Брайена. А что, звучит! Нет, лучше Провал О'Брайена! Трещин на Марсе сколько угодно, а провалов раз-два и обчелся. Господи, хорошо, что я не успел жениться и детей у меня нет».
Но вот последний яростный порыв бури стих, запорошив напоследок обзорные камеры мельчайшей пылью. Над «осьминогом» медленно проступала желтизна полуденного марсианского неба. Мэтью наконец разглядел, куда угодил. Он провалился совсем не глубоко. Видимо, один из краев трещины начал осыпаться, и образовалась покатая площадка, в нижней части которой и распластался «осьминог», всеми своими колесами, манипуляторами и аварийными якорями вцепившийся в зыбкую почву. Почистив от песка и пыли наружные камеры, пилот смог оглядеться. Холодея от ужаса, Мэтью увидел зияющую в нескольких футах от марсохода отверстую пасть колодца – диаметром добрых два десятка метров. При мысли о его глубине Мэтью поперхнулся и закашлялся. Тут же ему показалось, что его ненадежное убежище слегка сползло вниз. Он замер. Боясь сделать лишнее движение, подобрал все якоря, включил двигатель и попытался осторожно сдвинуть машину с места. «Осьминог» подался было вперед, но песок под его колесами потоком тек вниз. В результате этих усилий марсоход еще на несколько дюймов приблизился к страшному зеву.
«Черт! – выругался Мэтью. – Черт! Черт! Что же делать!»
Любое резкое движение, продиктованное страхом и отчаянием, могло навсегда отправить его в местный Ад, Аид, Тартар или как его там… Надо было выбираться наружу. Этого Мэтью хотелось меньше всего. Если внутри «осьминога» кислорода достаточно, благо запасные баллоны входили в стандартную комплектацию, то в скафандре он может рассчитывать только на пять-шесть часов дыхания. Да и как надеть скафандр, когда от любого движения машина все ближе к колодцу. Можно, конечно, затаиться и ждать помощи. Мэтью представил, что к вечеру его найдут сидящим тише мыши в этой жалкой дыре, и решил выбираться. «Мэтью О'Брайен, вы готовы принести общее дело в жертву собственным амбициям!» – всплыл в памяти гнусавый выговор его летного инструктора. «Черт!» Может, и вправду он сейчас гробит «осьминога», пытаясь в тесноте кабины влезть в скафандр. Сидел бы и ждал, пока спасут.
Словно в ответ на его мысли, марсоход опять пополз вниз. Оставаться внутри стало опасно. Снова выпустив наружу все имеющиеся манипуляторы и якоря, чтобы хоть немного закрепиться на осыпающейся почве, Мэтью кое-как напялил скафандр и выбрался из кабины.
Он знал, что давно не выходил на связь и его уже должны искать. Но знал он и то, что воздуха на обратную дорогу пешим ходом ему не хватит, а связь, которую обеспечивал шлемофон скафандра, была местного радиуса действия. Оставалось надеяться, что его найдут раньше, чем он задохнется.
Держась края осыпи и стараясь двигаться плавно, чтобы не вызвать песчаную лавину, Мэтью бесконечно долго преодолевал те тридцать футов, которые отделяли его от поверхности. Наконец он почувствовал под ногами твердую почву и впервые за долгие годы упомянул имя Господа не всуе. Но надо торопиться, времени у него было мало. Не обращая внимания на «Санту-Марию», к которой уже успели присоединиться «Нинья» и «Пинта», и кляня коварство миражей, Мэтью двинулся к станции. Путь предстоял неблизкий.
Ему повезло и на этот раз. Он не замерз суровой марсианской ночью, не задохнулся, жадно вбирая легкими последние глотки кислорода, его скафандр не был разгерметизирован попаданием шального метеорита, смерчи и трещины больше не угрожали ему. Мэтью нашли, когда в баллоне за плечами было еще вдоволь живительного газа, когда он бодро шагал к станции, и день его еще не догорел.
* * *
– Ты не поверишь, Дик! Как только стал меня этот смерч нагонять, прямо подо мной разверзлась марсианская твердь, и услышал я глас небесный: «Мэтью! Здесь твое спасение, да наречется сей колодезь именем твоим».
– Может, ты еще скажешь, Мэт, что сам туда залез, а «осьминога» оставил, потому что решил прогуляться? – механик скептически усмехнулся. – И стало в гараже на одного осьмуху меньше.
– Я же говорил, что не поверишь. А ведь практически так все и было. И хватит брюзжать, что мне было делать – дожидаться, пока я вместе с ним в колодец съеду? Кто знает, возможно, он там до сих пор стоит.
– Везучий черт. Другого бы уж давно по кусочкам собирали, а этот еще байки травит. И ведь, правда, кэп уже что-то говорил про колодец О'Брайена.
– После такого только байки и остаются. Эх, видел бы ты, что там творилось! Ну чисто «Колодец и маятник»! – ирландец питал слабость к старой литературе (поговаривали даже, что вместо аудиозаписей в его личном багаже хранится настоящая бумажная книга какого-то Эдгара По). – Когда сверху так куролесит, поневоле сам в эту дыру запросишься.
– Мэтью! – послышался в динамике голос капитана. – Сколько времени тебе нужно, чтобы прийти в себя?
– Кэп! Я хоть сейчас готов! Я вообще чувствую себя как заново родившимся.
– Даю тебе час. И хватит заговаривать зубы механикам, приказываю отдыхать. Тебе еще машину вытаскивать.
* * *
День клонился к закату. Холодное солнце то и дело скрывалось за набегающими на него голубыми облаками. Над горизонтом уже показался щербатый Фобос. Заметно похолодало. Спасательная экспедиция спешно перевалила через склон кратера – с каждой минутой шансов вытащить «осьминога» оставалось все меньше. Обычно эти машины оснащались для одиночной работы и не имели оборудования, необходимого для вызволения такого крупного объекта из песчаного плена. Поэтому вытаскивать его из ловушки отправились сразу два больших тягача со станции, спешно подготовленные для такой миссии. Впрочем, у Мэтью было такое чувство, что все в глубине души уже смирились с потерей машины, а отправились главным образом поглядеть на вновь открытый колодец, который уже всерьез именовали провалом О'Брайена. Таких колодцев на Марсе до сих пор было известно всего лишь семь. Как они появились и по какой причине, не знал никто. Ровные отвесные края не исключали возможности искусственного происхождения, так хотелось думать Мэтью. Теперь один из них будет носить его имя. Пилот не без волнения вглядывался в знакомый ландшафт, боясь пропустить место, которое он запомнил по валуну, наполовину засыпанному пылью. Три парусника лениво курсировали вдалеке. Морская гладь была на редкость спокойна – ее не могли потревожить марсианские ветра, постоянно дующие весной.
Вдруг Мэтью понял, что, даже не всматриваясь мучительно в красную пыль кратера, он все равно не пропустил бы места своего пленения. Среди морских просторов зияла, подобно большой воронке, промоина в несколько десятков метров. «О, мне она что-то сильно напоминает… Точно, „Низвержение в Мальстрем“», – завороженно глядя на это видение, подумал Мэтью. Морские волны расступались на глазах, открывая взгляду обычный красный грунт. Воронка по мере приближения росла, и уже было видно, что вокруг черного ока колодца что-то движется, нарезая круг за кругом, то набирая скорость, то притормаживая. Очертания объекта еще издалека показались Мэтью до боли знакомыми.
– Кэп, вы это видите? Видите? Это же мой осьмуха! Но как такое может быть? Он же накрепко завяз там, внизу! Господи, кто его вытащил? Кто там, в кабине? Кэп, я вижу какую-то фигуру…
– Спокойно, Мэтью, – слышно было, как капитан усмехнулся. – Все-таки ты еще не оправился после того, что случилось. Я бы, конечно, взял вместо тебя кого-нибудь из второго сектора, но во втором сейчас никого.
– О чем вы, кэп? – в голосе Мэтью послышалось неподдельное удивление.
– Боже мой, Мэтью, не будь так наивен! Попробуй для разнообразия поглядеть на это через оптику.
Мэтью прильнул к окуляру оптического увеличителя… и не увидел ничего кроме красной пыли. Пыль поземкой вилась по краям провала, образовавшим почти правильный круг. Но кроме нее не было ни «осьминога», ни его следов на пыльном грунте.
«Какой же ты болван, Мэтью! Это был мираж! Персональный мираж Мэтью О'Брайена!» – пронеслось в сознании пилота. Пройдут годы, а маленький марсоход все так же продолжит кружить вокруг черной пасти колодца. Он останется, даже когда самого Мэтью уже не будет в живых. Пролетят века, и он изменится, потому что уже никто не вспомнит, как выглядел неуклюжий марсоход в начале третьего тысячелетия. «Черт побери, вот я и обрел бессмертие! – Мэтью рассмеялся. – Подумать только! Пока хоть один человек имеет под рукой карту, на которой нанесен кратер Колумба и отмечен провал О'Брайена, „отважного пилота, трагически погибшего в песках красной планеты“… Господи, о чем это я?! Конечно же, „благополучно выбравшегося из опаснейшей передряги“, я буду жить!» Мэтью знал, что отныне он будет жить, чувствуя, что прикоснулся к вечности. И еще он знал, что никто кроме него не увидит необычный для Марса мираж: крохотная фигурка человека в скафандре, стоящая на коленях в нескольких футах от бездны.
прошептал Мэтью строки забытого поэта, чей день догорел много лет назад, но чьи стихи пилот бережно хранил в памяти.
– Что вы говорите, Мэтью? Вечер близко? – голос капитана неожиданно ворвался в сладкие грезы. – Вас плохо слышно.
– Ничего, кэп, ничего. Давайте за дело, скоро стемнеет.
Александр Лычёв.Щит Марса. Копье Марса
– Нет, не может быть! – прошипела Зухра, впившись взглядом в экран сканера. Увы – ошибки не было: на поверхности Марса однозначно находились люди.
– Зу, спокойно! Это наверняка не по нашей части, – хотелось бы мне и самому в это верить. Потому как если нет, то проблемы у нас только начинаются. Хотя, конечно, что за проблемы? Есть ли в Солярии хоть один человек, от исследователей солнечной короны на Меркурии до членов экспедиции к Седне, который бы не знал, чтосегодня планируется на Марсе? Нет, таких людей не существует – за исключением не способных осознавать происходящее по слишком юному возрасту или по наличию глубоких проблем психиатрического характера. Раз так, то любой, кто оказался сейчас на планете, попал туда добровольно и сам должен нести за это ответственность. Об этом маршал Егоров, ответственный за данную часть марсианского проекта, говорил много – много– раз. Ему можно верить: в Войну он пообещал взять Альпийскую Цитадель – и взял, между прочим.
Все колонисты тоже покинули поверхность – это проверено. Копье Марса – орбитальный лифт – уже отстыковано от основания и после окончания активной фазы проекта пристыкуется вновь. Если основание устоит, понятно. Ну, не устоит – новое построим.
Так, может, ну их к черту тогда? Некоторые группы протестующих – полоумные экологисты, какие-то религиозные фанатики – обещали сделать все возможное, чтобы проект сорвался, и от них как раз можно ожидать чего угодно, в том числе – прорыва на планету, чтобы стать «живым щитом»… Но Егоров сказал, что плевать он хотел на эти щиты, его волнует только «Щит Марса»: а осознанное самоубийство разрешено, согласно закону двадцать девятого года об эвтаназии. И как тут ему не поверить?
А раз так, то это могут оказаться и не экстремисты. А просто какая-нибудь нелепая случайность…
Похоже, Зухра пришла к таким же выводам. И ответила на вызов.
– Не может быть, чтобы мы тоже были когда-то такими идиотами?!! – спрашивала потом Зу.
Ну да. Мы, конечно, были еще бо́льшими идиотами в их возрасте. Кроме нее одной, разумеется. Хотя…
* * *
…Последний день пребывания на Марсе в летней школе! Потом две недели пути домой – и каникулы кончились… Конечно, летняя школа – далеко не отдых, но кто из фанатов космоса упустит такую возможность? Между прочим, пришлось еще и на всесоюзной Олимпиаде в число призеров войти, чтобы попасть сюда!
Буквально все поначалу вызывало восторг: и марсианское притяжение, и цвет неба, меняющийся от фиолетового до красного в зависимости от времени суток и погоды, и купола баз… Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, увы. Осталось только одно – Зарница. По сути та же Олимпиада, но действовать надо не только мозгами. Тем лучше! Кто же в четырнадцать лет от такого откажется…
Задание выглядело простым: подсветить лазером (приборы выдали всем) Деймос. Всего-навсего. Казалось бы – чего сложного? Попасть в него – не намного сложнее, чем с Земли – в Луну. Но… Попасть надо снизу, когда Дейм в зените или почти в зените. И выигрывает только тот, кто сделает это первым. А Деймос – вот именно сейчас – на обратной стороне планеты. И там – как назло – Великая Пылевая буря. Значит, светить надо из-за пределов атмосферы. Можно, конечно, и подождать – буря уляжется, а Деймос и сюда, в Богданов, придет – никуда не денется. Но первым при таком подходе станешь едва ли.
* * *
…Мы сразу пошли на снижение – времени миндальничать не было. Какое счастье, что самая жесткая посадка из всех, какие реально возможны на Марсе, не дотягивает и до пяти «же».
– Так, значит, они решили в «блинчики» поиграть? – на выражение лица Зу было страшно смотреть.
Угу. А чего это ты так нервничаешь, дорогая?
– Ну да. Такое парение на границе атмосферы… От плотных слоев их аппарат должен был отскочить, как плоский камень от поверхности воды. Раньше такой метод использовали при посадке грузов из Пояса на Землю – пока в этом еще была нужда…
Зу, на миг отвлекшись от управления челноком, метнула ледяной взгляд, и я замолчал на полуслове: уж, надо думать, физику процесса она знает не хуже меня.
– Но расчет оказался неверным – шлепнулись на поверхность. Родители на астероидах пашут, дети – сама понимаешь…
Последовал еще один мрачный взгляд.
* * *
…Конечно, на летней школе все победители профильных олимпиад и конкурсов, в том числе международных. Но среди любых звезд найдутся и свои сверхновые. Голубоглазая темноволосая Зухра, нахальством способная посрамить мальчишек на пару лет старше, а умом – чего уж тут скрывать – и кое-кого из преподавателей, не могла не оказаться в центре внимания. Вот просто – никак не могла! И эта копна волос, и полуулыбка, которой позавидовала бы Джоконда, и, главное, эти глаза, в которых легко читались одновременно бездонная самоуверенность и снисходительность к окружающим, и притом – искренняя веселость и доброжелательность… До сих пор не понимаю, как это все может сочетаться в одном человеке! В общем, вся мальчишечья часть летней школы даже не знала, чего им хочется больше: то ли победить, чтобы заслужить заинтересованный взгляд леди Зу, то ли одолеть наконец ее саму – в других-то конкурсах именно она с унылым однообразием и побеждала.
Всему персоналу марсианских баз, конечно, дали распоряжение оказывать школьникам содействие – в разумных пределах, понятно (впрочем, у них такое повторяется каждый год – привыкли уже). В течение ближайших нескольких часов нам было разрешено практически что угодно. Можно сесть на любой челнок или грузовик, самолет, наземный транспортер, орбитальный лифт… Вот именно Копьем и пожелала воспользоваться Зухра.
* * *
…Сели мы в пяти километрах от ребят. Их трое. Значит, взлететь вместе с ними уже не сможем: топлива на разгон не хватит. А чтобы упасть сюда за ними – и нами – с более высокой орбиты, не хватит уже времени. Связь со спасателями мы заблаговременно отключили: помочь нам сейчас все равно никто не в состоянии, а парить мозги выражением моральной поддержки они могут и друг другу. Ладно, придумаем что-нибудь… Уж Зу – точно придумает! Я знаю…
* * *
…Логично: орбитальный лифт, радикально перестроенный всего год назад, позволял подняться на стационарную орбиту за несколько часов. Вот на космовокзал мы и пришли. Вернее, пришла Зухра, а остальные – как бы просто так, случайно двинулись в том же направлении. Я? Ну да, и я тоже – как все (ну, не все, но третья часть мальчишек точно была тут). Что я – железный, что ли? Вот было бы смешно, если б Зу вовсе отказалась от соревнования, просто чтобы натянуть нос тем, кто внаглую топал за ней. С нее сталось бы…
В принципе по моим расчетам тоже выходило, что самая выгодная стратегия – подняться по Копью повыше, в район стационарной орбиты, где спутники можно «брать руками», и просто шагнуть в скафе за борт: уйти в самостоятельный полет, да еще придать себе какой-то – пусть небольшой – дополнительный импульс. Даже слабый толчок, направленный против орбитального движения, снизил бы орбиту, автоматически увеличив скорость. Тогда ты слегка – самую малость, – но обгонишь тех, кто с лифта спрыгивать не станет и просто дождется, пока Копье относительно Деймоса займет нужное положение.
* * *
…Мы встретили банду малолетних правонарушителей на полдороге к месту их посадки – или падения. Парень, похоже, сломал ногу, и теперь две спутницы попеременно несли его на руках – благо, марсианская гравитация это вполне позволяет. Да, скорее из взглядов, чем из разговоров ситуация прояснилась – шерше ля фам наоборот, не силен я во французском. Сажала их кораблик, собственно, одна из девиц, голубоглазая темненькая шатенка. Кого же она мне напоминает – Зу, как ты думаешь?..
Надо же, девушка – с характером: от моей помощи отказалась, парня посадила себе на загривок – руки, похоже, уже устали. Вторая девчонка, видимо, совсем выдохлась.
– Как звать-то? – спросила Зухра упрямицу своим фирменным тоном – снисходительным и поощряющим одновременно. Правильно: еще найдется, кому им выволочку устроить, а ссориться в нашей ситуации – последнее дело. Пока не сядем в челнок, по крайней мере.
– Элизия, – пропыхтела мадемуазель. Местная уроженка, значит: среди колонистов как раз популярны имена, связанные с ареографией. – Мы из Ада… Из Илиона, – поправилась она. Действительно – марсианка: Илион – это в Элладской впадине, ближе к южному полюсу, которую местные Адом прозвали (по-английски – созвучно получается). Там еще и гейзеры иногда прорываются, для рожденных на Марсе – та еще диковинка.
* * *
…Кажется, Зу готовилась сделать именно это! Она – и все сопровождающие, понятно, куда ж без нас – расселись в креслах на платформе. Это была прогулочная кабина: останавливалась через каждые сто – пятьсот километров, а при желании можно было даже выйти наружу: постоять, на космос полюбоваться. Уже за пределами атмосферы, разумеется.
Зухра со спокойной иронией посматривала на нас, но ничего не говорила. Потом вышла на внешнюю площадку – и позвала всех за собой. Типа, раз уж все равно вы здесь, будем знакомы. Зрелище рыжеватой громады Марса, как раз только что переставшей восприниматься как однозначный «низ», могло заворожить кого угодно… Кроме нас: у нас была своя Венера. Как Зу мне потом объяснила, ее имя на арабском обозначает как раз Венеру – планету, Утреннюю Звезду…
* * *
Когда мы пошли на старт, до начала катаклизма оставалось тринадцать с половиной минут. И у нас – никаких шансов дотянуть до орбитальной скорости! Я вздохнул:
– Надо было мне на орбите остаться. Покружился бы в скафе, пока ты сгоняла на поверхность – как раз могло хватить…
– …Чтобы, если б выпали те семь процентов вероятности, что атмосферный всплеск при детонации окажется чуть выше расчетного, ты сыграл в падающую звезду?! – отмахнулась Зухра. Да уж, детишечки… Задали вы нам задачку!
А напуганные детишечки – в лице Элизии – даже посмели спросить нас, что мы собираемся делать. И обратили наше внимание на явный недостаток топлива. Да что вы говорите, детишечки?! А то, что сейчас – через тринадцать с половиной минут – все северное полушарие Марса взлетит на воздух, вы тоже знаете небось? Что десятки миллионов тонн сверхчистой термоядерной взрывчатки, заложенные в насыщенных льдом пластах почвы, вот прям почти сейчас сдетонируют – вам неужто не сказали? Что того, кто окажется на поверхности, даже если серия чудовищных по силе тектонических толчков его не прикончит, через несколько минут накроет волна жуткой смеси воды, пара, атомарного кислорода и водорода, осколков льда и камня – вы были не в курсе?
А если знали это все, но тем не менее решили поиграться, то, может, не будете лезть с советами к Зухре Алексеевне Янсон, самому молодому действительному члену Академии наук, одному из авторов проекта «Щит Марса», на ваше счастье решившей понаблюдать за процессом с более близкого расстояния, чем все остальные?
Да, будем надеяться, что дражайшая Зухра Алексеевна действительно знает, что делает… Полной уверенности, конечно, быть не может. Чем умнее человек, тем больше глупость, до которой он может додуматься. В свое время она шкодничала почище вашего – еще тогда, когда вас, детишечки, на свете не было…
* * *
…Зу не стала долго мучить нас неловкостью. Она вообще-то любит быть в центре внимания. Скоро пошли шутки, анекдоты, споры… Спорила с нами Зухра обычно на тему истории. Мы-то историю воспринимали больше с позиции сегодняшнего дня. В учебниках, конечно, стараются поддерживать объективность, но их ведь тоже пишут уже наши современники. И действительно, так ли уж интересуются историей юные фанаты космоса?
А вот Зу, с узбекским дедом и русской бабушкой, латышской бабушкой и русским дедом, как раз всем этим интересовалась. Катаклизмы конца двадцатого – начала двадцать первого века серьезно затронули ее предков, из которых только латышская бабушка пережила Войну…
* * *
…Мы стремительно приближаемся к верхней точке нашей баллистической траектории. Детишечки позади только что не дрожат. Нет, хорохорятся, конечно: понимают, что мы сами вряд ли самоубийцами решили заделаться… Надеюсь – правильно понимают. Кажется, Зу уловила мое просыпающееся беспокойство: выражение ее лица стало обычным – иронично-снисходительно-доброжелательным. Ах ты, зараза!..
Разумеется, Зухра, как только мы вышли за пределы атмосферы, сбросила весь необязательный балласт. Даже радиационная защита отправилась вниз: мы все равно уже в скафах, так что без разницы. Крылья и прочие фрагменты планера, парашюты, пустые топливные баки, запасы продовольствия и воздуха… В общем, от челнока остались лишь кабина и двигатели. Но – увы… До орбитальной скорости мы все-таки не дотягиваем. И сильно.
* * *
…В общем, Зухра, одновременно рассказывая нам что-то – уже не помню, что именно, то ли из истории Древнего Хорезма, то ли прежней этнократической Латвии, – незаметно отошла к краю платформы, а потом быстрым движением открыла решетку барьера безопасности (на время Зарницы почти любой марсианский замок пропускал нас по первому требованию) и шагнула в бездну! Помахав нам напоследок ручкой и улыбнувшись – с вызовом таким. Позже я видел такую же улыбку – у Кристины Витольдовны, той самой латышской бабушки, партизанившей всю Войну (дважды Героя, между прочим). Ничего хорошего она у нее не означала. Наверное, именно с таким выражением лица она смотрела, как ядерный взрыв размалывает в труху таллиннский порт – и половину всего транспортного флота армии вторжения. Вот с этой-то специфической ухмылочкой Зухра, разведя руки в стороны, и ухнула с Копья в бездонную пропасть.
* * *
…У нас еще ничего не заметно, но на передаче с орбиты (трансляция, понятно, идет на всю Солярию – наверняка это будет самая популярная передача за всю историю вещания!) атмосфера планеты вдруг ощутимо «вспухла». Практически в тот же момент поверхность северного полушария Марса мгновенно – не как обычно в Великую бурю, а именно мгновенно– затянулась пылью. Южное полушарие накрывалось пылевым одеялом постепенно: там его поднимала сверхмощная барометрическая волна. Для меня самым шокирующим во всей картине оказался вид южного полюса планеты. С него снесло снег и лед задолго до того, как пришла пыль. Вот только что они были – и нету. Мгновенное таяние… или испарение. Да, мы ведь не просто взбаламутили поверхность. Марс получил столько же тепла, сколько в обычных условиях получает от Солнца за шесть лет! Именно столько нужно для того, чтобы создать ему атмосферный щит, хоть как-то сравнимый с земным.
Я скосил глаза: справа от приборной доски на стенке кабины красовалась карта преображенного Марса: океан Бореалис, залив Элизиум, Адское море… Ну – за почин, что называется!
* * *
…Ну да – целых полминуты мне потребовалось для того, чтобы сообразить: для того чтоб выйти на околомарсианскую орбиту, совсем не обязательно доезжать до уровня стационара. Можно спрыгнуть и раньше – только орбита окажется ярко выраженно эллиптической. Это даст скорость. Апоарий орбиты Зухры теперь соответствует высоте, с которой она навернулась, периарий же – почти чиркает по атмосфере. Единственная проблема – к тому времени, как она завершит оборот, Копье уже успеет, в соответствии с суточным вращением Марса, сместиться с того места, откуда Зу стартовала. Но я ни на секунду не усомнился, что уж она-то хорошо продумала, что будет делать дальше. Скорее всего, использует для коррекции орбиты запас кислорода в скафе: он ей в таком количестве все равно не понадобится, за все время Зу израсходует едва десятую его часть…
