Текст книги "Развод. Не называй меня любимой (СИ)"

Автор книги: Карина Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

ГЛАВА 9

– Что с Алисой?

Руслан молчал.

И в этом молчании я услышала всё, что не хотела слышать.

Не слова. Не факты. Не объяснения. Страх. Его страх.

А Руслан боялся редко. Точнее, показывал редко. Он мог злиться, давить, молчать, решать, ломать чужие планы, поднимать людей среди ночи и заставлять юристов вспоминать, что у них всё-таки есть профессия. Но бояться так, чтобы это было видно на лице, – почти никогда.

Сейчас было видно.

И от этого у меня внутри всё стало ледяным.

– Руслан, – повторила я. – Что с нашей дочерью?

Лера рядом не дышала. Тимур стоял у двери кабинета, будто его прибили к полу. Даже дом, казалось, замер: ни звука с кухни, ни шороха отопления, ни обычного тихого гула, который бывает в больших домах.

Только мы.

Я, Руслан и вопрос, после которого уже нельзя было вернуться назад.

– С Алисой ничего не случилось, – сказал он наконец.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Только чтобы не упасть.

– Не делай из меня дуру.

Голос сорвался.

Не громко.

Но сорвался.

Я сделала шаг к нему.

– Она сказала “документы на Алису”. Какие документы?

Руслан провёл рукой по лицу.

И вдруг я увидела: он не просто не хочет говорить.

Он не знает, с какого места начать, чтобы я не возненавидела его окончательно.

Плохой знак.

Когда человек выбирает не правду, а способ её упаковки, там почти всегда есть что прятать.

– Я оформлял часть активов на Алису, – сказал он.

Лера выдохнула:

– Господи…

Я медленно повернулась к ней.

– Ты знала?

– Нет.

Ответила сразу.

Слишком испуганно, чтобы врать.

Я снова посмотрела на Руслана.

– Каких активов?

– Не основных. Не операционных. Часть недвижимости, доля в вспомогательной компании, счета. Это должно было стать защитным контуром.

Я рассмеялась.

Негромко.

Но так, что сама себя испугалась.

– Защитный контур. Как красиво. У тебя теперь даже дочь – контур?

– Катя.

– Нет. Я спрашиваю: Алиса знала?

Он молчал.

Вот и всё.

Иногда молчание экономит время лучше признания.

– Она знала? – повторила я уже тише.

– Не полностью.

Меня ударило так, что я села на край стола.

Не потому что ноги не держали.

Потому что ещё секунда – и я могла сделать что-то физическое. Например, ударить его папкой. Или швырнуть в него тем самым соглашением о разделе, где для меня уже предусмотрели строку подписи.

Не полностью.

Вот так теперь называлась ложь в нашем доме.

Семейный словарь трусости.

– Как это – не полностью? – спросила я.

Руслан смотрел на меня.

И в его глазах было столько усталости и боли, что мне захотелось отвернуться.

Потому что я всё ещё его любила.

Да, даже сейчас.

И эта любовь мешала ненавидеть чисто. Приходилось ненавидеть сквозь память, а это очень неудобно.

– Алиса подписала доверенность, – сказал он.

Тишина стала ещё плотнее.

– Какую доверенность?

– На представление её интересов. Банковские, имущественные, регистрационные действия.

Я медленно встала.

– Когда?

– Два месяца назад.

– Она думала, для чего?

Он закрыл глаза.

– Для оформления документов по квартире и счетам. Я сказал, что нужно привести в порядок её имущественные вопросы, пока она в Милане.

Я кивнула.

Не ему.

Себе.

Просто чтобы не закричать.

– То есть ты попросил дочь подписать доверенность, она подписала, потому что доверяла отцу, а потом ты начал использовать её имя в схемах защиты активов?

– Я не успел ничего завершить.

– О, тогда всё прекрасно. Мы ведь оцениваем не то, что ты сделал, а то, что не успел.

Он дёрнулся.

– Я собирался поставить тебя в известность.

– После?

Он сжал челюсть.

– Да.

Я закрыла лицо ладонями.

Не плакала.

Нет.

Слёз пока не было.

Было что-то хуже.

Усталость от того, что каждая новая правда оказывалась не последней. Как будто я шла по коридору, открывала дверь за дверью, и за каждой было ещё темнее.

– Ты понимаешь, что сделал? – спросила я, опуская руки.

– Понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Если бы понимал, ты бы не стоял сейчас так спокойно.

– Я не спокоен.

– А мне всё равно, что у тебя внутри! – сорвалась я.

Руслан замер.

Я тоже.

Потому что за двадцать три года я редко кричала на него именно так. Не с сарказмом. Не колко. Не в споре, где каждый из нас умел держать удар. А по-настоящему. Из места, где уже нет острых фраз, только боль.

– Мне всё равно, что ты хотел, – сказала я тише, но уже не могла остановиться. – Защитить, спасти, переиграть, обойти Марченко, закрыть фонд, сохранить компанию. Мне всё равно. Ты втянул нашу дочь. Нашу дочь, Руслан. Девочку, которую ты носил на руках, когда она боялась темноты. Которой обещал, что у неё всегда будет дом, где её не тронут.

– Я именно это и пытался…

– Нет! – Я ударила ладонью по столу. – Не смей. Не смей называть это защитой. Защита – это когда ты встаёшь перед ребёнком. А не когда ставишь ребёнка между собой и ударом.

Он побледнел.

Хорошо.

Пусть.

Пусть ему тоже будет больно от формулировок.

Мне вчера хватило.

Лера тихо сказала:

– Катя…

Я резко повернулась.

– Не надо.

Она закрыла рот.

Правильно.

Сейчас не надо было меня успокаивать. Женщину, которая только что узнала, что её дочь стала частью взрослых юридических игр, нельзя успокоить. Можно только не мешать ей не разрушиться.

Тимур сделал шаг вперёд.

– Екатерина Андреевна…

Я посмотрела на него.

– Ты знал?

Он опустил глаза.

Вот и ответ.

– Ты знал, – повторила я.

– Я возил документы.

– Какие?

– К нотариусу. В офис. Курьеру.

– Ты знал, что там Алиса?

– Я не знал содержания. Только видел папки.

– И молчал.

Он поднял взгляд.

– Да.

Честно.

Наконец-то кто-то просто сказал “да” без упаковки.

Я рассмеялась.

– Потрясающе. У нас в семье новая мода – молчание как форма заботы.

Руслан резко сказал:

– Не трогай Тимура. Он выполнял распоряжения.

– Твои?

– Да.

– Тогда поздравляю, распоряжения у тебя получаются лучше, чем разговоры с женой.

Он не ответил.

Я подошла к сейфу, достала синюю папку, нашла бумагу с доверенностью Алисы. Руки уже не дрожали. Видимо, организм понял: если дрожать на каждую мерзость, ресурсов не хватит.

Папка была тонкая.

Слишком тонкая для того, чтобы ломать доверие дочери к отцу.

Я открыла её.

Доверенность.

Копии паспорта.

Перевод, заверенный нотариально.

Апостиль.

Алиса всё сделала правильно. Аккуратно. Ответственно. Потому что ей сказал папа.

Папа, который всегда решал сложное.

Папа, которому можно отправить скан паспорта, подписать документы, сказать “пап, я не понимаю, но ты же разберёшься”.

Конечно, разберётся.

Разобрался так, что теперь чужая женщина звонит мне и шипит в трубку про ложь.

– Что именно ты хотел оформить на неё? – спросила я.

Руслан подошёл к столу, но не близко.

Уже научился.

– Долю в “Бертранс-Активе”. Это компания, на которой зависали складские помещения и часть земли, не связанная напрямую с текущим проектом. Если бы Марченко начал оспаривать сделки или провоцировать личный конфликт, эти активы уходили бы из зоны риска.

– На Алису.

– Да.

– Без её понимания.

– Я собирался объяснить ей после оформления.

Я посмотрела на него.

– Ты слышишь себя?

Он молчал.

– Сначала оформить. Потом объяснить. Сначала подготовить документы о разделе. Потом объяснить жене. Сначала втянуть дочь. Потом объяснить дочери. Руслан, у тебя в голове вообще есть место для согласия других людей? Или мы все просто приложения к твоим планам?

Он резко поднял глаза.

– Я всю жизнь отвечал за вас.

– И решил, что это даёт тебе право?

– Я решил, что если удар придёт, я должен быть готов.

– Один?

– Да! – Он сорвался тоже. – Один! Потому что когда всё рушится, спрашивают с меня! Потому что если компания падает, люди приходят ко мне! Если дом под угрозой – ко мне! Если тебе больно – я должен решить! Если Алисе плохо – я должен решить! Я так привык, Катя. Я всю жизнь так живу. Сначала закрыть, потом дышать.

Он замолчал.

Тяжело дышал.

А я стояла напротив и впервые, наверное, услышала не власть в его голосе.

А панику.

Старую.

Глубокую.

Мужскую панику человека, которому когда-то слишком рано пришлось стать сильным и который потом так и не научился быть слабым рядом с теми, кого любит.

Это не оправдывало.

Ничего не оправдывало.

Но объясняло, почему он всё время шёл не к нам, а перед нами.

Как танк.

Только танк, даже защищая, всё равно давит землю.

– Ты не бог, Руслан, – сказала я тихо. – И не единственный взрослый в этой семье.

Он закрыл глаза.

– Знаю.

– Не знаешь. Ты только сейчас начинаешь подозревать.

Лера осторожно кашлянула.

– Простите, что вмешиваюсь. Но если Милана знает про документы на Алису, значит, кто-то слил ей доступ к этой схеме. Не она сама угадала.

Я повернулась к ней.

Боль болью, но мозг зацепился сразу.

– Савин? – спросила я.

Руслан посмотрел на Леру.

– Ты знаешь про Савина?

– Уже знаю, что надо было знать раньше.

– Лера, – сказала я предупреждающе.

Она подняла руки.

– Всё, молчу эмоционально, говорю по делу. Милана могла знать про доверенность и передачу активов только если видела документы. Или ей пересказал тот, кто видел.

Тимур тихо сказал:

– Папки проходили через офис Савина.

Руслан резко повернулся.

– Что?

– Две недели назад, – сказал Тимур. – Вы просили отвезти пакет Глебу Савину на согласование формулировок по рискам. Там была синяя папка.

В кабинете стало тихо.

Очень.

Руслан смотрел на Тимура так, будто сейчас пытался вспомнить каждую минуту того дня.

– Я просил отвезти документы по проекту, – сказал он медленно. – Не по Алисе.

– Пакеты готовил Климов, – ответил Тимур. – Я забрал из юридического отдела. Там было три папки. Белая, серая и синяя.

– Климов, – повторил Руслан.

Имя прозвучало тяжело.

– Кто это? – спросила я.

– Наш корпоративный юрист, – ответил он. – Внутренний. Работает со мной шесть лет.

– Надёжный, конечно?

Руслан посмотрел на меня.

– Был.

Я усмехнулась.

– Как знакомо.

Он достал телефон.

– Не звони, – сказала я.

– Почему?

– Потому что если он сливает документы, звонок от тебя даст ему время подчистить хвосты.

Руслан замер.

Лера медленно повернула ко мне голову.

– Катя, ты сейчас звучишь так, будто уже работаешь у Власова.

– У меня хорошая мотивация.

Руслан убрал телефон.

Послушался.

Второй раз за день.

Прогресс, конечно, трогательный, но доверие не восстанавливается как пароль по смс.

– Климов мог работать с Марченко? – спросила я.

– Теоретически все могут, – сказал Руслан. – Практически… я не знаю.

– Отлично. Сначала список “кому доверяем” был широким, теперь его можно выбросить.

– Катя.

– Что?

– Я ошибся.

Я посмотрела на него.

– Это не слово-ластик, Руслан. Им нельзя стереть всё, что произошло.

– Я знаю.

– Но повторяешь часто. Надеешься, сработает?

Он устало усмехнулся.

– Наверное.

Я почти почувствовала жалость.

И тут же разозлилась на себя.

Не время жалеть мужчину, который втянул дочь в документы без её полного понимания.

– Алисе надо сказать, – произнесла я.

Руслан напрягся.

– Не сейчас.

Я медленно повернулась.

– Что?

– Она летит. Ты говорила.

– Да.

– Не по телефону. Не так.

– А как? Собрать семейный совет, поставить чай, достать твои папки и сказать: “Доченька, папа немного использовал твою доверенность, но из любви”?

Он поморщился.

– Не издевайся.

– Я не издеваюсь. Я репетирую реальность.

– Я сам скажу.

– Нет.

Он поднял глаза.

Я покачала головой.

– Нет, Руслан. Ты уже “сам” слишком много всего сделал. Алисе скажем мы оба. И не версию, удобную тебе. Правду.

Он смотрел на меня.

– Ты позволишь мне быть рядом?

Вопрос был тихий.

И почему-то ударил сильнее, чем все его объяснения.

Позволишь.

Вот до чего мы дошли.

Мужчина, который вчера держал меня за руку при гостях, сегодня спрашивает, можно ли ему быть рядом, когда мы будем говорить с дочерью.

Я хотела сказать “не знаю”.

Но Алиса была не только моя.

Как бы больно ни было – не только моя.

– Позволю, – сказала я. – Если ты перестанешь выбирать, какую часть правды ей дать.

Он кивнул.

– Хорошо.

– И ещё. Все доверенности Алисы отзываем.

– Это может сорвать защиту активов.

– Меня сейчас мало волнуют активы.

– А если ударят по ней?

– Уже ударили.

Он замолчал.

Попала.

Хорошо.

Пусть это слово тоже останется в нём.

Ударили.

Он.

Пусть и не хотел.

Иногда намерение не отменяет результата. Можно не хотеть сбить человека машиной. Но если он лежит на асфальте, рассуждать о твоей аккуратности немного поздно.

Я собрала папки в сумку.

– Я забираю это Власову.

Руслан посмотрел на документы.

– Я поеду с вами.

– Нет.

– Катя.

– Нет. Ты сейчас поедешь в офис и выяснишь, кто из твоих людей слил документы. Но не устроишь показательный расстрел в коридоре, потому что тогда все спрячутся. И не будешь звонить Климову сам. Пусть этим займётся тот, кто умеет делать тихо.

Он смотрел на меня с новым выражением.

Странным.

Будто впервые увидел не жену, которую надо защитить, а женщину, с которой можно советоваться.

Поздновато, любимый.

Но всё равно приятно.

Ненавижу себя за это “приятно”.

– У меня есть служба безопасности, – сказал он.

– У тебя есть привычка ломать двери. Сейчас нужна не дверь, а следы на полу.

Лера тихо сказала:

– Я бы записала. Очень полезно для развода.

Я посмотрела на неё.

– Лера.

– Всё. Молчу. Просто нервничаю.

Тимур неожиданно сказал:

– Я могу проверить курьерские журналы и камеры. Без шума.

Руслан повернулся к нему.

– Сможешь?

– Да.

– Делай.

Тимур кивнул.

И вот в этот момент я вдруг увидела, как легко Руслан снова включился в привычный режим. Распоряжения, действия, люди, задачи.

Он в этом жил.

А я всю жизнь стояла рядом и думала, что если он действует, значит, всё под контролем.

Теперь я знала: контроль может быть просто красивым названием хаоса.

Я взяла сумку.

– Лера, едем.

Руслан шагнул ко мне.

– Катя.

Я остановилась.

Он подошёл медленно.

Не близко.

На расстояние, которое я сама могла бы сократить, если бы захотела.

Не захотела.

– Я не трогал Милану, – сказал он.

Я закрыла глаза.

– Руслан…

– Я должен это сказать тебе в глаза. Не в сообщении. Не оправданием. Просто факт. Я не спал с ней. Не целовал. Не хотел её как женщину. Я использовал её, чтобы понять, кто за ней стоит. И, как идиот, позволил ей думать, что она имеет значение.

Я смотрела на него.

Хотела поверить.

Господи, как же хотела.

И именно поэтому не могла.

– А она использовала тебя, чтобы понять, где у нас болит, – сказала я. – И справилась лучше.

Он принял.

– Да.

– Ты говорил ей о нас.

– Да.

– О нашей тишине. О том, что мы отдалились.

– Да.

– О том, что не знаешь, как вернуть меня или лучше уйти.

Он молчал.

– Говорил?

– Да.

Больно.

Но теперь хотя бы без грязной паузы.

– Вот отэтого мне больнее, чем если бы ты просто переспал с ней по пьяни, – сказала я.

Он вздрогнул.

– Не говори так.

– Почему? Некрасиво? Зато честно. Тело – это тело, Руслан. Да, мерзко. Да, предательство. Но ты отдал ей доступ к нам. К тому месту, где я была без брони. Где не Екатерина Андреевна, не владелица салона, не твоя красивая жена на мероприятии. Просто Катя. Твоя Катя. И ты пустил туда чужую.

Он опустил голову.

– Я знаю.

– Нет. Если бы знал, не сделал бы.

Он молчал.

Больше мне было нечего сказать.

Я пошла к выходу.

И уже у двери он произнёс:

– Я верну твоё доверие.

Я остановилась.

Не обернулась сразу.

Потом всё-таки повернулась.

– Руслан, доверие не вещь, которую ты где-то оставил и теперь привезёшь обратно с водителем. Ты его сломал. Может быть, я когда-нибудь соберу. Может быть, нет. Но это уже не твоя работа.

Он побледнел.

– А моя?

– Твоя – наконец научиться говорить правду до того, как она становится оружием в чужих руках.

Я вышла.

В коридоре вдруг стало трудно дышать.

Лера шла рядом, молча.

Умница.

На улице я села в машину и только тогда поняла, что сумка с документами тяжёлая. Очень. У меня даже плечо заболело.

Странно, как много весит бумага, если на ней напечатана твоя жизнь.

***

Власов встретил нас без удивления.

Я положила папки на его стол одну за другой.

– Дом. Салон. Доверенность моя. Доверенность Алисы. Проект соглашения о разделе. Документы по компании, где Руслан хотел оформить активы на дочь.

Он молча взял первую папку.

Потом вторую.

На синей с доверенностью Алисы задержался.

– Дочь совершеннолетняя?

– Двадцать два.

– Живёт за границей?

– В Милане.

– Подписала доверенность там?

– Да.

– Понимала объём полномочий?

Я горько усмехнулась.

– Она понимала, что папа попросил подписать.

Власов поднял глаза.

– Плохо.

– Спасибо. Очень свежая оценка.

– Не эмоционально плохо. Юридически. Если доверенность использовали или собирались использовать для сделок, которые она не осознавала, это может стать точкой давления. На неё. На вашего мужа. На вас.

Я села.

Лера рядом.

– Милана сказала, что ложь началась не вчера, – произнесла я. – Она знала про Алису.

Власов листал документы.

Быстро.

Слишком быстро для человека, который видел их впервые.

– Кто имел доступ?

– Руслан. Его юристы. Возможно, Глеб Савин. Возможно, внутренний юрист Климов.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо, что есть конкретные фамилии.

Он открыл проект соглашения.

Читал минут пять.

Мы молчали.

Я смотрела в окно на ту самую голую липу во дворе. На ветках сидели две вороны. Одна долбила что-то клювом, другая просто смотрела. Очень символично. Одна работает, другая контролирует.

Наконец Власов снял очки.

– Ваш муж не врал полностью.

Я застыла.

– То есть?

– Соглашение действительно составлено так, чтобы вывести часть вашего личного и семейного имущества из потенциального корпоративного удара. Дом, салон и часть ликвидных активов отходят вам. Бизнес-риски остаются на нём. Если бы вы подписали это добровольно и грамотно, вы были бы защищены.

Лера выдохнула:

– Ну хоть что-то.

Власов поднял палец.

– Но.

Конечно.

В любой хорошей новости всегда есть “но”. Иногда оно главное.

– Но схема с Алисой очень опасная, – сказал он. – Если активы переводились на неё на фоне конфликта с партнёрами, это могут трактовать как вывод имущества через родственника. Сделки могут оспариваться. Если доверенность широкая, а дочь не понимала сути, её можно сделать слабым местом. Давить через налоговые вопросы, через комплаенс банка, через зарубежную юрисдикцию, через репутацию. Даже если состава преступления нет, нервы ей испортят профессионально.

Меня затошнило.

– То есть Милана не просто пугала.

– Нет. Кто-то дал ей реальную точку давления.

Я закрыла глаза.

Алиса.

Моя девочка, которая сейчас летит из Милана, думая, что у родителей просто рухнул брак.

А оказывается, её имя уже в папках.

– Что делать?

– Отзывать доверенность. Срочно. Проверять, какие действия по ней совершались. Уведомлять банки и регистраторов, что любые действия от имени Алисы требуют отдельного подтверждения. И готовить для неё объяснение.

Я усмехнулась.

– Последнее самое страшное.

– Часто да.

Он отложил документы.

– Теперь неприятный вопрос.

– У нас были приятные?

– Этот хуже. Ваша дочь точно является биологической дочерью Руслана?

Я перестала дышать.

Лера резко выпрямилась.

– Вы что себе…

Власов даже не посмотрел на неё.

– Я задаю не из любопытства. Если кто-то хочет бить через дочь, могут поднять любые старые семейные вопросы: наследование, бенефициарность, родство, документы. Лучше понимать заранее, есть ли у противника ещё одна мина.

Я смотрела на него.

И вдруг почувствовала такую злость, что она почти ослепила.

– Да, – сказала я. – Алиса его дочь.

– Вы уверены?

– Я рожала её, Артём Сергеевич. И в отличие от мужчин в моей жизни, точно знаю, кто участвовал.

Лера тихо сказала:

– Катя…

Власов спокойно кивнул.

– Хорошо.

– Не хорошо. Унизительно.

– Да. Но полезно. Запомните это ощущение. Противная сторона может попытаться вызвать именно его. Не ведитесь.

Я смотрела на юриста и понимала: он прав.

И от этого хотелось его ударить.

Невыносимое качество – быть правым в мерзких вопросах.

– Руслан когда-нибудь сомневался? – спросил Власов.

Я уже открыла рот сказать “нет”.

И остановилась.

Потому что вспомнила.

Не факт.

Не событие даже.

Осколок.

Алисе было, кажется, три месяца. Мы тогда почти не спали. Она плохо набирала вес, постоянно плакала, у меня начались проблемы с молоком, Руслан метался между работой и домом, был злой, уставший, потерянный. Его отец тогда сказал какую-то мерзкую фразу. Не помню дословно. Что-то про то, что ребёнок “на наших не похож”.

Руслан тогда ударил кулаком по столу и выгнал его из квартиры.

Я решила, что он защитил меня.

А потом несколько дней он был странный.

Холодный.

Не со мной даже. С собой.

Я тогда списала на усталость.

Может, и была усталость.

А может…

Нет.

Я резко встала.

– Нет. Я не буду сейчас копать двадцатидвухлетнюю грязь на основании вопроса.

Власов не стал давить.

– Хорошо. Но если всплывёт – звоните сразу.

– Ничего не всплывёт.

Даже я услышала, как отчаянно это прозвучало.

Телефон зазвонил.

Мой.

На экране: Алиса.

Сердце ухнуло.

Я ответила.

– Мама?

– Да, родная.

– Я прилетела. Только что. В аэропорту.

Я закрыла глаза.

Так быстро?

Конечно. Ночные пересадки, утренний рейс. Упрямая девочка.

– Почему ты не сказала, что уже летишь?

– Потому что ты бы начала запрещать. А я взрослая и умею сама портить себе жизнь.

Я почти улыбнулась.

Моя.

– Мам, – голос её стал тише. – Папа мне звонил. Я не взяла.

Я посмотрела на папку с доверенностью.

– Алиса…

– Что? – Она сразу услышала. – Что ещё случилось?

Вот в этом была наша дочь.

Ни “как ты”, ни “что с папой”.

Сразу в точку.

Я сжала телефон.

– Нам нужно поговорить. Втроём.

– Втроём – это с папой?

– Да.

Пауза.

– Я не хочу.

– Знаю.

– Мам, если он тебе изменил, я не хочу слушать его оправдания.

Власов смотрел на меня внимательно.

Лера – тоже.

Я закрыла глаза.

– Дело не только в этом.

– А в чём ещё?

Я не могла.

Не по телефону.

Не так.

– Алиса, пожалуйста. Приезжай домой. Я тоже туда приеду.

– Ты дома?

– Нет. У юриста.

Она помолчала.

– Значит, всё правда плохо.

Я хотела сказать “нет”.

Хотела соврать, как делают матери, когда понимают, что ребёнку сейчас будет больно.

Но вспомнила собственные слова Руслану.

Правда до того, как она станет оружием.

– Да, – сказала я. – Плохо.

Алиса тихо выдохнула.

– Я приеду.

– Не одна. Возьми такси из официальной стойки. Скинь номер машины.

– Мам, мне двадцать два.

– А мне сорок три, и я сегодня узнала, что возраст не гарантирует умных решений. Скинь номер машины.

Она помолчала.

– Хорошо.

– И Алиса…

– Что?

Я хотела сказать: “Не бойся”.

Но это было бы нечестно.

– Я люблю тебя.

Тишина.

Потом:

– Я тоже. Даже если вы оба меня сейчас добьёте.

Связь оборвалась.

Я опустила телефон.

И вдруг поняла, что больше не могу сидеть.

Надо ехать.

Домой.

К дочери.

К Руслану.

К разговору, который, возможно, станет тяжелее вчерашнего скандала.

Власов аккуратно сложил документы.

– Я сделаю копии. Оригиналы часть оставите?

– Да.

– Доверенности начнём отзывать сегодня. По Алисе – после её согласия. Она совершеннолетняя, решать ей.

Я кивнула.

Совершеннолетняя.

Взрослая.

Но для меня она всё равно девочка, которую Руслан когда-то боялся взять на руки.

Мы вышли из кабинета.

Лера шла рядом.

– Я с тобой?

Я остановилась.

Хотела сказать “да”.

Потому что страшно.

Потому что Лера пусть виновата, но рядом.

Потому что одной ехать в дом, где нас будет ждать Алиса и Руслан, казалось почти невыносимым.

Но это был семейный разговор.

И впервые за много дней я не хотела превращать нашу семью в комнату с лишними свидетелями.

– Нет, – сказала я. – Это мы должны сами.

Лера кивнула.

– Позвони, когда сможешь.

– Позвоню.

– Катя…

– Что?

Она подошла и всё-таки обняла меня.

Я сначала напряглась.

Потом позволила.

На пару секунд.

– Прости меня, – сказала она тихо.

Я закрыла глаза.

– Потом решу.

– Справедливо.

Я вышла на улицу.

Тимур уже ждал у машины.

– Домой? – спросил он.

Я села на заднее сиденье.

Сумка с документами рядом.

Кольцо в маленькой коробке внутри.

Доверенность Алисы в папке.

Жизнь, аккуратно разложенная по бумагам.

– Домой, – сказала я.

И впервые это слово прозвучало не как место.

А как поле боя.