Текст книги "Развод. Не называй меня любимой (СИ)"
Автор книги: Карина Ли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
ГЛАВА 10
ГЛАВА 10
В дом я вошла первой. За мной Тимур внёс сумку с документами, поставил у стены и сразу отступил.
– Спасибо, – сказала я.
– Я буду снаружи.
– Не надо.
Он посмотрел на меня.
– Екатерина Андреевна…
– Тимур, сегодня в этом доме достаточно мужчин, которые думают, что лучше знают, где им быть.
Он опустил глаза.
– Я понял.
И ушёл.
Дверь закрылась тихо.
Я осталась в прихожей одна.
На столике стояла маленькая ваза с белыми тюльпанами. Свежие. Наверное, Руслан заказал ещё утром. Или вчера. Или чёрт его знает когда. В нашем доме цветы появлялись так же незаметно, как счета, документы и проблемы: кто-то приносил, ставил, а я потом просто видела результат.
Я провела пальцами по лепесткам.
Нежные.
Глупые.
Ничего не знающие о доверенностях, фондах, изменах без постели и семейных разговорах, после которых у людей меняются лица.
Сверху раздались шаги.
Руслан спустился не сразу. Сначала я услышала, как он остановился на лестнице. Как будто тоже собирался с силами.
Потом появился.
В тёмном свитере, небритый, с таким лицом, что во мне снова предательски шевельнулось что-то живое.
Злость тут же наступила этому живому на горло.
Нечего.
Не время.
– Алиса уже едет, – сказала я.
Он кивнул.
– Я знаю. Она написала.
– Тебе?
– Да.
– Что?
Руслан опустился на нижнюю ступеньку, словно вдруг устал стоять.
– “Не звони мне, пока я не увижу маму.”
Я закрыла глаза.
Ох, Алиса.
Её злость всегда была прямее моей. Я с возрастом научилась точить слова. Алиса пока била сразу, без огранки. Иногда это честнее.
– Ты ей ответил?
– Нет.
– Удивительно мудро.
Он принял.
Без спора.
Это раздражало почти сильнее, чем если бы спорил.
Я прошла в гостиную.
Там всё было так же, как вчера утром. Диван, книги, плед на кресле, фотографии на полке. Алиса в семь лет без переднего зуба. Алиса в выпускном платье. Мы с Русланом на её школьном спектакле, где она играла дерево и потом три дня требовала называть её “артисткой”.
Я взяла рамку.
На фото Руслан держал Алису за плечи, а она смеялась, запрокинув голову. Он смотрел не в камеру. На неё.
Так смотрят только отцы, которые ещё не понимают, что однажды ребёнок вырастет и увидит в них не героя.
А человека.
– Катя, – сказал Руслан за спиной.
– Что?
– Дай мне сказать ей самому.
Я поставила рамку на место.
Медленно.
Очень аккуратно, чтобы не швырнуть.
– Ты правда сейчас просишь эксклюзивное право на правду?
Он поморщился.
– Не так.
– А как?
– Я должен отвечать за то, что сделал.
– Прекрасно. Отвечай. Но не редактируй.
– Я не буду.
Я обернулась.
– Будешь.
Он открыл рот, но я подняла руку.
– Не потому что ты плохой. Потому что ты так привык. Ты даже сейчас хочешь выбрать порядок слов, чтобы ей было не так больно. А ей всё равно будет больно, Руслан. Это не презентация для инвесторов. Тут нельзя убрать острые углы и назвать это заботой.
Он молчал.
Внизу, у ворот, послышался звук машины.
У меня сжалось сердце.
Странно. Я ждала дочь, скучала по ней так, что иногда физически болело. А сейчас испугалась.
Потому что через минуту она войдёт – взрослая, красивая, уставшая после перелёта. И я должна буду сказать ей, что её папа, её сильный, надёжный, упрямый папа, использовал её доверие как часть схемы.
Да, из страха.
Да, возможно, ради защиты.
Да, не со зла.
Какая разница ребёнку, если его поставили в опасное место без спроса?
Дверь открылась резко.
– Мам?
Голос Алисы.
Я вышла в холл.
Она стояла у входа с маленьким чемоданом, в длинном пальто, с растрёпанными после самолёта волосами и лицом, на котором было слишком много взрослого напряжения.
Но когда она увидела меня, лицо дрогнуло.
– Мам.
И всё.
Чемодан остался у двери, сумка упала на пол, а Алиса бросилась ко мне так, будто ей снова было пять.
Я обняла её.
Крепко.
Жадно.
И вот тут чуть не сломалась.
От запаха её волос. От холодных щёк. От того, как она вцепилась в меня руками. От того, что мой ребёнок прилетел через полмира не на праздник, не на каникулы, не домой в радости, а в разваленную семью.
– Ты похудела, – прошептала я в её волосы.
– Мам, серьёзно? Сейчас?
– Извини. Автоматическая материнская глупость.
Она всхлипнула и рассмеялась одновременно.
Потом отстранилась.
Увидела Руслана.
И всё мягкое с её лица ушло.
Я физически почувствовала, как между ними встал вчерашний вечер.
Руслан сделал шаг.
– Алиса.
Она отступила ко мне.
Небольшое движение.
Почти незаметное.
Но Руслан увидел.
И побледнел.
– Привет пап. И сразу… Не подходи пока, – сказала Алиса.
Он остановился.
Послушался.
Моя дочь посмотрела на него так, как я вчера на террасе. Не полностью. У неё не было двадцати трёх лет брака за спиной. Но в глазах уже была та же боль: “я думала, ты другой”.
– Ты ей изменил? – спросила она.
Без приветствия.
Без подготовки.
Руслан сглотнул.
– Нет.
– Не ври.
– Я не вру.
Алиса усмехнулась.
Как я.
Господи, как я.
– Удобно. Ты, наверное, теперь каждую фразу начинаешь с “я не вру?
– Алиса, – тихо сказала я.
Она резко повернулась ко мне.
– Нет, мам. Не останавливай меня. Я всю ночь смотрела это грёбаное видео. Мне его прислали три человека. Три, мам. Сначала Настя. Потом одногруппница. Потом человек, с которым я сто лет не общалась, написал: “Это твои родители?” Представляешь, как весело? Сидишь в аэропорту и смотришь, как твоя мать снимает кольцо при чужих людях.
Голос сорвался.
Руслан закрыл глаза.
– Алиса, я виноват.
– О, отлично. Начали с главного. А теперь детали.
Она прошла в гостиную, не снимая пальто. Я пошла за ней. Руслан – следом, но на расстоянии.
Алиса остановилась у стола, увидела сумку с документами.
– Что это?
Я посмотрела на Руслана.
Он кивнул.
Говори, мол.
Нет, дорогой.
Теперь вместе.
– Документы, – сказала я. – По имуществу. По доверенностям. По тому, что твой отец готовил без нас.
Алиса перевела взгляд на Руслана.
– Без нас?
Он побледнел сильнее.
– Алиса, сядь.
– Я в самолёте сидела. Теперь постою.
Руслан кивнул.
Принял.
– Несколько месяцев назад возник риск по бизнесу. Марченко и люди из фонда пытались получить рычаги давления. Я начал готовить юридическую защиту семьи и активов.
– Семьи? – перебила Алиса.
– Да. Я понимаю, как звучит.
– Нет, пап. Ты пока понимаешь только то, что тебя поймали.
Он вздрогнул.
Я сжала пальцы.
Больно.
Но заслуженно.
– Продолжай, – сказала я.
Руслан посмотрел на меня.
Потом на дочь.
– Я подготовил проект соглашения о разделе имущества с мамой. Формальный. Чтобы в случае атаки на компанию часть активов была защищена.
Алиса нахмурилась.
– Развод?
– Нет.
– В документе было слово развод?
– Не всегда—
– Пап.
Он закрыл глаза.
– Да. Это было связано с возможным разделом в случае развода.
Алиса очень медленно кивнула.
– А маме ты сказал?
Молчание.
Она усмехнулась.
– Конечно, нет. Зачем жене знать, что муж готовит бумаги на развод. Это же мелочь. Типа новой кофемашины.
Руслан опустил голову.
– Я должен был сказать.
– Ты всё время “должен был”. Может, составим список? Должен был сказать маме. Должен был не подпускать к себе эту женщину. Должен был не делать тост про дом, если за спиной уже стоит запасной выход.
– Алиса, – сказала я мягко.
Она резко повернулась.
– Что? Тебе его жалко?
Вопрос ударил.
Потому что да.
Где-то глубоко, вопреки разуму, злости, унижению – жалко.
Но это была не та жалость, которую можно показать дочери сейчас. Не жалость к мужчине вместо себя. А к человеку, которого она тоже любит и который сейчас рушится у неё на глазах.
– Мне жалко нас всех, – сказала я. – Это разные вещи.
Алиса посмотрела на меня.
Глаза блестели.
– Мне пока не жалко его.
– И ты имеешь право.
Руслан поднял взгляд.
В глазах – благодарность и боль.
Я отвернулась.
Не надо смотреть на меня так.
Я не защищаю тебя.
Я защищаю дочь от того, чтобы ненависть стала её первым взрослым решением.
Алиса глубоко вдохнула.
– Что ещё?
Руслан замер.
Я взяла сумку, достала синюю папку и положила на стол.
Алиса посмотрела на неё.
И сразу изменилась.
Как будто тело поняло раньше головы.
– Это что?
Руслан сделал шаг.
– Алиса…
– Что это?
Я ответила сама:
– Твоя доверенность.
Она посмотрела на меня, потом на отца.
– Та, что я подписывала для квартиры?
Руслан тихо сказал:
– Да.
– И?
Он молчал.
Я видела, как он борется с собой. Как хочет объяснить мягче, в обход, через “так было нужно” и “я хотел защитить”. Как выстраивает фразу в голове.
Я резко сказала:
– Руслан.
Он вздрогнул.
И наконец сказал прямо:
– Я хотел использовать её для оформления части активов на тебя. Чтобы вывести их из зоны риска.
Тишина.
Алиса смотрела на него.
Сначала непонимающе.
Потом лицо стало белым.
– Ты хотел оформить на меня свои проблемы?
– Нет.
– А что?
– Активы.
– Пап, не держи меня за дуру. Если активы надо “выводить из зоны риска”, значит, риск едет вместе с ними. Или я плохо учусь?
Он молчал.
Она рассмеялась.
Резко.
Неприятно.
– Невероятно. Просто невероятно. Я подписала, потому что ты сказал: “Доча, надо привести документы в порядок”. Я даже не читала толком. Знаешь почему?
Голос дрогнул.
Вот теперь ей стало по-настоящему больно.
– Потому что это был ты.
Руслан закрыл глаза.
– Алиса…
– Нет. Не Руслан Тимурович. Не бизнесмен. Не человек, который всех переигрывает. Мой папа. Ты понимаешь разницу?
Он не ответил.
Алиса ткнула пальцем в папку.
– Я подписала, потому что это был мой папа. Я думала, если ты просишь – значит, безопасно. А ты сделал меня частью своих схем?
– Я не успел оформить—
– Да плевать! – сорвалась она. – Плевать, успел ты или нет! Ты хотел! Ты уже решил! Как с мамой. Сначала решил, потом собирался объяснить. Вы с ней вообще люди для тебя или пункты в плане?
Я стояла рядом и чувствовала, как каждое слово дочери попадает туда, куда вчера не попали мои.
В Руслана.
Глубоко.
Потому что от дочери он не мог защититься привычным мужским “я хотел как лучше”. Она смотрела на него не как жена, с которой можно спорить на равных, а как ребёнок, которого он подвёл.
И это было страшнее суда.
– Я хотел вас защитить, – сказал он глухо.
Алиса покачала головой.
– Нет. Ты хотел всё контролировать. Это не одно и то же.
Я закрыла глаза.
Мои слова.
Почти.
Значит, она слышала нас.
Или просто пришла к тому же сама.
– Пап, – сказала она уже тише. – Я всю жизнь тобой гордилась. Даже когда злилась, что ты не приходил на мои школьные концерты, потому что у тебя “важная встреча”. Даже когда ты забывал, что я не люблю розы, и присылал мне их каждый день рождения. Даже когда я видела, как мама опять сидит одна за ужином, а ты приезжаешь ночью. Я всё равно думала: мой папа сильный. Он просто так любит – делами. Защищает. Обеспечивает. Решает.
Она вытерла щёку рукавом.
Сердце у меня сжалось.
– А теперь выясняется, что твоя защита – это когда ты можешь не спросить. Не предупредить. Не доверить. Просто использовать нашу любовь к тебе как подпись под документом.
Руслан опустился в кресло.
Не сел даже.
Рухнул.
И впервые за всё время я увидела его не сильным.
Не виноватым мужем.
А отцом, который понял: дочь больше не смотрит на него снизу вверх.
Он хотел что-то сказать, но голос не вышел.
Алиса смотрела на него, и злость постепенно уходила с её лица.
Оставалась боль.
Голая.
Детская.
– Ты спал с ней? Папа, я просто хочу знать ты изменил маме или нет? – спросила она вдруг.
Руслан поднял голову.
– Нет.
– Скажи маме.
– Я говорил.
– Скажи сейчас. При мне.
Он посмотрел на меня.
Мне стало невыносимо.
– Алиса, не надо.
– Надо, мам. Потому что я хочу слышать, как он говорит. Я хочу знать, как звучит его правда.
Руслан встал.
Медленно.
Подошёл не к ней.
Ко мне.
Остановился в двух шагах.
– Я не спал с Миланой. Не целовал её. Не хотел её. Но я позволил ей приблизиться. Я говорил с ней о том, о чём должен был говорить с тобой. И это было предательством.
Я смотрела на него.
Сердце билось слишком громко.
Вот это была правда.
Не вся, может быть. Но впервые сказанная без защиты.
Алиса слушала молча.
– Я виноват, – продолжил Руслан. – Перед вами обеими. Не потому что меня обманули. Не потому что Марченко давил. Не потому что Милана использовала информацию. А потому что я сам решил, что могу всё выдержать и всё решить за вас. Я поставил под удар твою мать. Тебя. Наш дом.
Он повернулся к дочери.
– Прости меня, если когда-нибудь сможешь. Не сегодня. Не сейчас. Просто… когда-нибудь.
Алиса дрожала.
Вся.
Но держалась.
Моя девочка.
Моя взрослая девочка.
– Я не знаю, – сказала она.
– Я понимаю.
– Нет, пап. Ты пока ничего не понимаешь. Ты только начал.
Он кивнул.
– Да.
Она посмотрела на меня.
– Мам, ты знала про доверенность?
– Нет.
– Вообще?
– Нет.
– А если бы знала, подписала бы?
Я посмотрела на Руслана.
Потом на дочь.
– Нет.
Руслан закрыл глаза.
Алиса кивнула.
– Хорошо.
Не потому что хорошо.
А потому что ей нужно было знать, что хотя бы один взрослый в этой комнате не участвовал в решении за неё.
Она взяла синюю папку.
– Это отзовём.
– Да, – сказала я.
– Я сама подпишу.
– Конечно.
– И я хочу увидеть всё, что на меня пытались оформить.
Руслан сказал:
– Я покажу.
Алиса резко повернулась к нему.
– Не ты. Адвокат.
Он принял.
– Хорошо.
Она стояла посреди гостиной в пальто, с дорожной сумкой у ног, с лицом ребёнка, который прилетел домой и обнаружил, что дом – не дом, а склад взрослых секретов.
– Я пойду к себе, – сказала она.
– Алиса, – позвала я.
Она остановилась.
– Что?
Я подошла и осторожно коснулась её руки.
– Это не твоя вина.
Она усмехнулась.
– Мам, я не настолько маленькая.
– Даже взрослым детям нужно это слышать.
Губы у неё дрогнули.
– Тогда тебе тоже.
Я не сразу поняла.
Алиса посмотрела мне прямо в глаза.
– Это не твоя вина. Что он молчал. Что она пришла. Что ты не знала. Что всё стало так. Не начинай потом думать, где ты недосмотрела. Пожалуйста.
Я не выдержала.
Слёзы катились сразу.
Она обняла меня.
Крепко.
А Руслан стоял рядом и смотрел, как две его женщины держат друг друга, потому что на него сейчас опереться нельзя.
Это, наверное, тоже было наказанием.
Алиса отстранилась первой.
– Я хочу в душ. И поспать. И чтобы никто не заходил ко мне с разговорами про семью, любовь и “мы справимся”. Особенно ты, пап.
Руслан тихо сказал:
– Хорошо.
Она взяла чемодан и пошла наверх.
На середине лестницы остановилась.
Не обернулась.
– Пап.
Он поднял голову.
– Да?
– Я очень люблю тебя.
Он будто перестал дышать.
– Но сейчас мне это очень мешает.
И ушла.
Дверь её комнаты закрылась.
Не хлопнула.
Просто закрылась.
А я подумала: вот она, взрослая боль. Уже не детская истерика, не крик, не “ненавижу”. А фраза, после которой мужчине проще было бы получить пощёчину.
Руслан стоял неподвижно.
Я не трогала его.
Не утешала.
Не говорила, что всё наладится.
Потому что не знала.
И потому что не моя работа – снимать с него боль за то, что он причинил нам.
Через несколько минут он сел на диван и закрыл лицо руками.
Большой, сильный, упрямый Руслан.
Сломанный не бизнесом.
Своей дочерью, которая сказала правду без скидки на его статус.
– Я разрушил не только нас, – сказал он глухо.
Я стояла у окна.
На улице начинался дождь. Мелкий, серый, обычный. В саду качались мокрые ветки. Где-то на втором этаже шумела вода – Алиса включила душ.
– Я полез туда, где был её дом, – продолжил Руслан. – В её веру в меня.
Я молчала.
Он поднял голову.
– Катя.
Я повернулась.
– Что?
– Скажи что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Я смотрела на него.
На человека, которого любила почти всю взрослую жизнь.
На мужчину, который умел быть опорой и тюрьмой одновременно.
На отца моей дочери.
На того, кто не изменил телом, но изменил нашему “мы”.
И внутри было так много всего, что слов почти не осталось.
Но он попросил хоть что-нибудь.
Хорошо.
– Поздно понял, – сказала я. – Но хотя бы понял.
Он вздрогнул.
– Это всё?
– Нет.
Я подошла к столу, взяла сумку с документами.
– Дальше я уеду.
Он поднялся.
– Куда?
– В салон. Или сниму квартиру рядом. Пока не знаю.
– Катя…
– Нет. Я не останусь здесь сегодня.
– Из-за меня?
Я усмехнулась.
– Нет, Руслан. Из-за климата.
Он закрыл глаза.
– Я понял.
– Не думаю. Но поймёшь.
– Алиса здесь.
– Алисе нужен дом. Не поле боя. Ты останешься. Я приеду вечером, если она попросит. Или утром. Мы не будем рвать её между нами, как документ.
Он болезненно поморщился.
– Я заслужил.
– Да.
Я сказала это спокойно.
Без злости.
И это прозвучало жёстче.
– Ты можешь ненавидеть меня, – сказал он.
Я посмотрела на него.
– Не могу.
Он поднял глаза.
– Почему?
– Потому что люблю. В этом и проблема.
Тишина.
Руслан сделал шаг ко мне, но остановился сам.
Умный.
Поздно, но учится.
– А если любишь, – спросил он тихо, – значит, ещё не всё потеряно?
Я медленно взяла пальто со спинки кресла.
– Нет, Руслан. Любовь не гарантия. Иногда она просто причина, почему больнее уходить.
Он побледнел.
– Ты уходишь?
– Сегодня – да.
– А потом?
Я надела пальто.
Сумка с документами резала плечо.
– Потом посмотрим, научишься ли ты жить без права решать за меня.
Он молчал.
Я пошла к выходу.
У двери остановилась.
Не оборачиваясь, сказала:
– Алисе не говори, что всё будет хорошо.
– Почему?
– Потому что она тебе не поверит. Скажи, что будет честно. Если сможешь.
Я вышла из дома.
На крыльце было холодно.
Тимур стоял у машины. Увидел моё лицо и ничего не спросил.
Спасибо.
Я села назад.
Дом остался за стеклом. Большой, красивый, наш.
И уже не мой полностью.
На втором этаже горело окно Алисы.
В гостиной стоял Руслан.
Я видела его силуэт через тонкую штору.
Он не вышел следом.
Не остановил.
Не приказал Тимуру не ехать.
Впервые он просто позволил мне уйти.
И почему-то именно это разорвало сильнее всего.
Потому что где-то там, под болью, под злостью, под усталостью, появилась маленькая, почти злая мысль: если бы он научился этому раньше, возможно, мне не пришлось бы уходить сейчас.
ГЛАВА 11
Я сняла квартиру в тот же вечер.
Не потому что была сильной женщиной из вдохновляющих цитат.
А потому что не могла дышать в доме, где каждый предмет говорил голосом Руслана.
Кофемашина – он выбирал. Диван – спорили три недели. Тарелки – он разбил половину, когда однажды ночью полез доставать их сам. Даже дурацкий плед на кресле был куплен после того, как я три месяца мёрзла и ругалась, что в гостиной “как в морге с дизайнерским ремонтом”.
Двадцать три года брака – это когда человек уже живёт не рядом с тобой, а внутри твоего быта.
Я не хотела пока вырывать его полностью.
Но и оставаться внутри этого общего тела больше не могла.
Квартира была маленькая.
Две комнаты.
Светлая кухня.
Окна на тихий двор.
В ванной пахло свежей краской, а в шкафу три вешалки, будто хозяева заранее знали: сюда приедет женщина, у которой жизнь помещается в чемодан.
Я привезла минимум вещей.
Джинсы.
Пару свитеров.
Косметику.
Ноутбук.
Документы.
Коробочку с кольцом.
Вот это особенно раздражало.
Почему я вообще её взяла?
Надо было оставить у Руслана на столе рядом с его идеальными папками и формальными схемами.
Но я взяла.
Как идиотка, которая всё ещё не знает, хоронить любовь или держать на искусственном дыхании.
Лера помогла разложить вещи и уехала почти сразу.
Не лезла.
Тоже научилась.
Перед дверью только сказала:
– Ты сейчас очень тихая. Мне это не нравится.
Я усмехнулась.
– А что, надо биться головой о стену?
– Нет. Но когда ты шутишь, мне спокойнее.
– Значит, тебе сегодня будет тревожно.
Она долго смотрела на меня.
– Ты всё ещё любишь его.
Не вопрос.
Факт.
Я устало сняла серьги.
– К сожалению, да.
– А он тебя?
Я посмотрела на неё.
– Вот в этом никогда проблемы не было.
Лера молчала секунду.
Потом тихо сказала:
– Иногда любовь очень переоценена.
– Нет. Просто люди плохо умеют с ней обращаться.
Она ушла.
А я осталась одна.
Впервые за двадцать три года по-настоящему одна.
Странное ощущение.
Не свобода.
Не трагедия.
Пустота.
Я стояла посреди кухни с кружкой чая и не понимала, что делать дальше. Домой ехать не надо. Руслана ждать не надо. Ужин готовить не надо. Никого.
В браке даже одиночество организовано вдвоём. Ты можешь злиться, молчать, закрываться в комнате, но всё равно где-то рядом есть другой человек. Его шаги. Его чашка. Его присутствие.
А тут – ничего.
Только холодильник гудит.
И чай слишком горячий.
Телефон лежал экраном вниз.
Я не брала его уже минут сорок.
Потому что знала: там Руслан.
И если я открою сообщения, вечер закончится плохо.
Но в какой-то момент всё-таки перевернула.
Семь сообщений.
Ни одного “прости”.
Ни одного “вернись”.
Только:
“Алиса уснула.”
“Она почти ничего не ела.”
“Власов прислал подтверждение по отзыву доверенности.”
“Климова нет дома.”
“Тимур проверяет камеры.”
“Ты доехала?”
И последнее, двадцать минут назад:
“Я не привык не знать, всё ли с тобой в порядке.”
Господи.
Вот оно.
Самая страшная мужская фраза после сорока.
Не “люблю”.
Не “не могу без тебя”.
А:
“Я не привык.”
Руслан действительно не привык.
Не знать, где я.
С кем я.
Ела ли.
Сплю ли.
Он мог быть ужасным в честных разговорах, но заботу всегда превращал почти в военную систему.
Когда я болела, он звонил врачу раньше, чем я успевала узнать температуру. Когда Алиса сломала руку в девять лет, Руслан чуть не снёс двери травмпункта. Когда я однажды ночью не брала трубку сорок минут, потому что уснула в мастерской салона, он приехал туда с охраной и почти с инфарктом.
Я тогда смеялась.
А теперь сидела в чужой кухне и понимала: человек, который так боялся потерять нас физически, всё равно умудрился разрушить нас сам.
Я ответила коротко:
“Доехала.”
Три точки появились сразу.
Потом исчезли.
Потом снова.
Наконец пришло:
“Можно я приеду?”
Я закрыла глаза.
Конечно.
Конечно, он хочет приехать.
Руслан никогда не умел переживать расстояние. Для него проблему нужно было видеть, трогать руками, решать лично. Он из тех мужчин, которые приезжают под окна не потому, что романтичные, а потому что иначе сходят с ума.
Я напечатала:
“Нет.”
Ответ пришёл через минуту.
“Хорошо.”
И всё.
Я нахмурилась.
Серьёзно?
Никакого “Катя, пожалуйста”.
Никакого “нам надо поговорить”.
Никакого “я всё равно приеду”.
Просто “хорошо”.
Подозрительно взрослое поведение.
Я почти разозлилась.
Вот ведь мерзавец. Даже правильно страдает так, что у меня нет повода хлопнуть дверью.
Телефон снова загорелся.
“Спокойной ночи.”
Я швырнула его на диван.
– Да иди ты к чёрту, Руслан.
Голос прозвучал слишком жалко для женщины, которая вообще-то ушла от мужа.
Я включила телевизор.
Выключила через пять минут.
Открыла ноутбук.
Закрыла.
Попыталась разобрать бумаги Власова.
Через десять минут поняла, что уже третий раз читаю одну и ту же строку про нотариальное уведомление.
В итоге просто села на пол у дивана.
Как вчера в салоне.
Очень достойная серия решений у взрослой женщины.
В половине первого ночи я всё-таки уснула.
Прямо там.
Под пледом.
С включённым светом.
Разбудил телефон.
Я дёрнулась, не сразу понимая, где нахожусь.
Темно.
Шея болит.
На кухне мигают часы.
Телефон вибрировал снова.
Руслан.
Три часа сорок семь минут.
Сердце ухнуло.
Я ответила сразу.
– Что случилось?
Он молчал секунду.
– Ничего.
Я резко села.
– Ты нормальный вообще? Четыре утра!
– Прости.
– Тогда зачем звонишь?!
Он тихо выдохнул.
И я сразу поняла.
Пьяный? Нет.
Руслан почти не пил.
Плохо.
Очень плохо.
– Что с Алисой? – спросила я уже тише.
– Спит.
– Тогда что?
Пауза.
Потом:
– Я не смог войти в нашу спальню.
Вот так.
Я закрыла глаза.
Господи.
– Руслан…
– Я поднялся наверх и понял, что не могу туда зайти. Там твои вещи. Твой крем на тумбочке. Книга, которую ты читаешь уже месяц, потому что засыпаешь на пятой странице. И я вдруг понял, что ты правда ушла.
У меня сжалось горло.
– Ты сам всё разрушил.
– Знаю.
– Тогда почему мне сейчас больно за тебя?
Он тихо усмехнулся.
Устало.
– Потому что ты всё ещё моя Катя.
Вот же сволочь.
Даже сейчас умеет попасть туда, где я без кожи.
– Нет, – сказала я. – Сейчас я просто женщина, которая не спит в четыре утра из-за бывшего почти мужа.
Он замолчал.
Слово “бывшего” ударило даже через телефон.
Я услышала.
Как он перестал дышать на секунду.
– Почти? – спросил тихо.
– Не цепляйся к словам.
– Не могу. Ты всегда была моим самым опасным местом.
Я закрыла лицо рукой.
Вот за это и любила.
За его умение говорить нечасто, но точно.
Проклятие какое-то.
– Руслан, зачем ты позвонил?
Он долго молчал.
Потом сказал:
– Потому что впервые за двадцать три года не знаю, где заканчивается мой дом.
Слёзы подступили резко.
Я ненавидела такие моменты.
Ненавидела, что он всё ещё может сделать мне больно не криком, а тихой честностью.
– Дом там, где тебя не используют, – сказала я.
Он принял.
Сразу.
– Тогда ты права, что ушла.
Тишина.
Только наше дыхание в трубке.
И вот это было хуже всего.
Не скандал.
Не обвинения.
А спокойная взрослая боль двух людей, которые всё ещё любят друг друга и уже не знают, что с этим делать.
– Ложись спать, – сказала я наконец.
– Не получается.
– У меня тоже. Но взрослые люди иногда делают вещи через “не получается”.
– Ты сейчас про сон или про нас?
– Про всё.
Он тихо выдохнул.
– Катя.
– Что?
– Я не хочу тебя терять.
Вот.
Наконец.
Честное.
Мужское.
Почти беспомощное.
Я не хочу тебя терять.
И это прозвучало страшнее крика.
Потому что Руслан никогда никого не просил остаться. Он строил мир так, чтобы люди сами не уходили.
А теперь впервые оказался в месте, где ничего не контролирует.
– Поздно испугался, – прошептала я.
Он ответил сразу:
– Да.
И снова это проклятое “да”.
Мне стало тяжело дышать.
– Спокойной ночи, Руслан.
– Можно вопрос?
– Один.
– Ты сняла кольцо потому, что всё закончилось?
Я посмотрела на коробочку на столе.
Маленькую.
Тихую.
Опасную.
– Нет.
Он будто вдохнул.
Глубоко.
Жадно.
Я закрыла глаза.
– Я сняла его потому, что не могла больше носить его так, будто ничего не происходит.
Молчание.
Потом очень тихо:
– Это разные вещи.
– Да.
– Спасибо за честность.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
– Не привыкай. У меня сейчас дефицит доброты.
Он тоже тихо усмехнулся.
И на секунду стало так, как раньше.
А потом всё снова рухнуло.
Потому что раньше после таких разговоров я бы вернулась в спальню и легла рядом с ним.
А сейчас сидела на полу чужой квартиры.
Одна.
– Спи, – сказала я.
– Постараюсь.
– И Руслан.
– Да?
Я долго молчала.
Потом всё-таки сказала:
– Не приезжай.
Он понял сразу, что я имею в виду не только сегодняшнюю ночь.
– Хорошо.
И отключился.
Утром я проснулась от звонка в дверь.
Звонок повторился.
Я посмотрела на часы.
Девять утра.
Если это Руслан – убью.
Честно.
Без суда.
Я открыла дверь резко.
И замерла.
На пороге стояла Тамара Львовна.
В бежевом пальто.
С идеально уложенными волосами.
И двумя пакетами еды.
– Не смотри так, – сказала она, проходя мимо меня. – Я не с инспекцией. Хотя квартира так себе.
– Доброе утро вам тоже.
– Оно перестало быть добрым в тот день, когда мой сын решил, что секреты – это романтично.
Она прошла на кухню, огляделась и поставила пакеты на стол.
– Ты ела?
– Да.
– Врёшь плохо. Даже странно, что Руслан столько лет попадался.
Я невольно фыркнула.
Тамара Львовна достала контейнеры.
Сырники.
Бульон.
Фрукты.
Господи.
Конечно.
Руслановская забота у него не из воздуха выросла.
– Он вас прислал?
Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей станцевать на столе.
– Нет. Я ещё в уме. Если бы он тебя сейчас потревожил, я бы сама его задушила.
Я села напротив.
Усталая.
Помятая.
С опухшими глазами.
Тамара Львовна окинула меня взглядом.
– Плохо спала?
– А вы как думаете?
– Думаю, мой сын наконец понял, что женщины тоже умеют уходить.
Я молчала.
Она поставила передо мной тарелку.
– Ешь.
– Не хочу.
– Катя, я вырастила Руслана. После этого заставить женщину съесть сырник – вообще не вызов.
Я почти улыбнулась.
Почти.
Тамара Львовна села напротив.
– Алиса утром уехала.
Я напряглась.
– Куда?
– На встречу с Власовым. Сказала, что сама хочет увидеть документы.
Я закрыла глаза.
Умница.
Больно умная девочка.
– Руслан с ней?
– Нет. Она не разрешила.
У меня внутри что-то дрогнуло.
Потому что я знала, как ему сейчас тяжело.
И потому что часть меня всё ещё автоматически думала о его боли.
Унизительно.
– Он дома? – спросила я.
– Нет. В офисе. Спит, кажется, там же.
– Хорошо.
Тамара Львовна внимательно посмотрела на меня.
– А ты надеялась, что он будет валяться под дверью?
Я усмехнулась.
– Нет.
– Врёшь лучше, чем про завтрак. Но всё равно плохо.
Я взяла вилку.
– Вы всегда так разговариваете с людьми?
– Только с теми, кто мне дорог.
Вот тут я всё-таки посмотрела на неё внимательно.
Она редко говорила такие вещи.
Очень редко.
Тамара Львовна вздохнула.
– Катя, я не пришла мирить вас. Если бы мой муж сделал половину того, что сделал Руслан, я бы закопала его ещё в девяносто восьмом.
– Очень вдохновляющая семейная история.
– Зато честная.
Она отпила чай.
– Но я знаю своего сына. Он сейчас в том месте, где впервые понял: деньги, связи, охрана и контроль не могут вернуть женщину, если она перестала чувствовать себя рядом человеком.
Я опустила взгляд.
– Я не перестала любить его.
– Я знаю.
– Это бесит.
– Конечно. Было бы удобнее ненавидеть.
Я усмехнулась.
Тихо.
Устало.
– Он звонил ночью.
Тамара Львовна даже не удивилась.
– Идиот.
– Почему?
– Потому что ему плохо, а он всё ещё ищет утешение у тебя.
Я замерла.
Никогда не думала об этом так.
– Он не специально.
– Конечно. Но мужчинам вроде Руслана очень трудно понять: если они причинили боль, женщина не обязана становиться ещё и местом, где им легче переживать последствия.
Тишина.
Попала.
Снова.
Я медленно поставила чашку.
– А если я всё равно хочу, чтобы ему было легче?
Тамара Львовна долго смотрела на меня.
Потом тихо сказала:
– Тогда ты всё ещё очень его любишь. Но это не значит, что должна возвращаться раньше времени.
Я закрыла глаза.
Господи.
Как же я устала от взрослых разговоров, в которых все правы и никого от этого не спасает.
Телефон завибрировал.
Руслан.
Я смотрела на экран несколько секунд.
Тамара Львовна спокойно ела сырник.
– Возьми, – сказала она.
– Почему?
– Потому что если не возьмёшь, всё равно будешь смотреть на телефон ещё час.
Справедливо.
Я ответила.
– Да.
На секунду в трубке стало тихо.
Будто он просто слушал мой голос.
– Доброе утро, – сказал Руслан.
И вот от этой обычной фразы у меня снова заболело сердце.
Потому что двадцать три года “доброе утро” было нашим самым стабильным ритуалом.
А теперь звучало как что-то чужое и хрупкое.
– Что-то случилось? – спросила я.
– Нет. Я хотел предупредить: сегодня могут выйти статьи про фонд и проект. Марченко начал двигаться.
Я устало потерла лоб.
– Руслан…
– Я знаю. Неважно.
– Нет, важно. Просто… я больше не могу жить внутри твоей войны круглосуточно.
Он замолчал.
Потом тихо сказал:
– Понял.
И вот это “понял” прозвучало так по-настоящему грустно, что мне захотелось выйти в окно.
Потому что он действительно начал понимать.
Только цена оказалась чудовищной.
