Текст книги "Развод. Не называй меня любимой (СИ)"

Автор книги: Карина Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

ГЛАВА 12

Статьи вышли ближе к обеду.

Не громкие.

Не такие, после которых вся страна бросает суп и начинает обсуждать чужой логистический узел. Нет. Всё было тоньше. Пара деловых каналов, один экономический сайт, какой-то телеграм-канал с названием, которое придумал человек, очень любящий слова “инсайд” и “источник”.

“Вокруг крупного проекта Берсенева и Марченко возникли вопросы по земельному контуру”.

“Фонд «Северный вектор» может пересмотреть условия участия”.

“Семейный конфликт известного предпринимателя совпал с юридическими сложностями сделки”.

Вот последняя формулировка мне особенно понравилась.

Совпал.

Как будто мой брак поскользнулся на мокром полу и случайно упал прямо в бизнес-новости.

Я сидела в маленькой кухне съёмной квартиры, ела сырник Тамары Львовны и читала всё это с выражением лица женщины, которая уже настолько устала, что её можно добить только плохо сваренным кофе.

Кофе, к счастью, был нормальный.

– Ну что, – сказала я вслух пустой кухне, – теперь я ещё и фактор рынка.

Телефон завибрировал.

Лера.

Я ответила.

– Если ты звонишь сказать, что видела новости, я тебя удивлю: интернет дошёл и до моей пещеры.

– Видела, – сказала Лера. Голос был напряжённый. – Но я не из-за этого. Мне Вероника написала.

Я выпрямилась.

– Марченко?

– Да. Его жена. Она хочет встретиться с тобой.

– Со мной?

– Угу.

– Прекрасно. День без женщин с тайнами, видимо, считается прожитым зря.

– Катя, она пишет, что у неё есть то, что может помочь Руслану.

– Тогда пусть пишет Руслану.

– Она сказала, что Руслану не доверяет.

Я тихо усмехнулась.

– У нас клуб по интересам.

Лера помолчала.

– Она хочет передать информацию тебе. Не ему. И просит без Марченко, без Руслана, без лишних людей.

– А с тобой можно?

– Кто мне запретит?

– Какая любезная женщина. Почти страшно.

– Ты поедешь?

Я посмотрела в окно.

Во дворе женщина выгуливала маленькую белую собаку в красном комбинезоне. Собака упиралась всеми четырьмя лапами и явно считала прогулку личным предательством. Я её понимала.

– Поеду, – сказала я. – Только недолго. У меня вечером Алиса.

– Как она?

Я молчала секунду.

– Держится.

– То есть плохо.

– Да.

После встречи с Власовым Алиса поехала не домой, а ко мне.

Приехала с маленькой сумкой, в джинсах, с мокрыми от дождя волосами и лицом взрослого человека, который за сутки потерял право на детскую веру.

Села на мой диван, долго молчала, потом сказала:

– Мам, мне показали доверенность. Я выгляжу идиоткой.

Я ответила:

– Нет. Ты выглядишь дочерью, которая верила отцу.

Она отвернулась.

И больше мы об этом почти не говорили.

Она уснула у меня на кровати, свернувшись под пледом, как в детстве. Я сидела рядом и смотрела на неё. На ресницы, на напряжённую складку у рта, на руку, сжатую в кулак даже во сне.

Я думала о том, как много всего родители ломают в детях не злостью, а уверенностью, что знают лучше.

Руслан написал ей вечером.

Не длинное письмо. Не оправдание. Алиса показала мне сама.

“Я не прошу тебя отвечать. Власов правильно сделал, что всё показал. Я виноват. Если захочешь задать вопросы – отвечу. Если не захочешь видеть меня – приму. Я люблю тебя.”

Алиса прочитала, бросила телефон на диван и сказала:

– Ненавижу, что он не давит. Было бы легче злиться.

Да.

Я тоже это ненавидела.

Руслан начал делать то, о чём я просила: не давить, не ломиться, не навязывать спасение. И оказалось, что это не облегчает боль.

Просто убирает повод защищаться.

А без защиты остаётся чистая тоска.

– Катя? – Лера вернула меня в реальность. – Ты здесь?

– Здесь.

– Тогда я заеду через час.

– Хорошо.

– И поешь.

– Вы все сговорились?

– Да. У нас чат “Накормить Катю, пока она не убила всех на голодный желудок”.

– Название длинное. Поменяй на “Катя всё равно вас ненавидит”.

– Уже меняю.

Я отключилась.

Телефон тут же снова загорелся.

Руслан.

Не звонок.

Сообщение.

“Вероника Марченко может выйти на тебя. Если выйдет – будь осторожна. Она не враг, но напугана.”

Я смотрела на экран.

Писать “уже вышла” не хотелось.

Писать “не указывай мне” – глупо.

Писать “спасибо” – слишком тепло.

В итоге отправила:

“Знаю.”

Ответ пришёл через минуту.

“Не одна?”

Я закатила глаза.

Какой прогресс.

Раньше он бы написал: “Я пришлю Тимура”. Или хуже: “Я еду”. Сейчас всего два слова. Почти рекомендация, не приказ.

“С Лерой,” – ответила я.

Он прочитал.

И написал:

“Хорошо.”

Опять.

Это его “хорошо” начинало раздражать сильнее, чем прежний контроль. Потому что в нём была попытка измениться. А я, как назло, замечала.

Очень неудобно злиться на человека, который начал слушать.

Но я справлялась.

У меня талант.

***

Вероника назначила встречу в маленьком кафе при книжном магазине.

Выбор странный.

Но умный.

Там никто не кричит, не фотографирует еду со вспышкой и не рассматривает чужие лица слишком пристально. Вокруг люди с книгами, ноутбуками и видом “я сюда пришёл не жить, а выглядеть интеллектуально”.

Лера приехала за мной ровно в час.

– Ты выглядишь лучше, – сказала она, когда я села в машину.

– Это тональный крем. Не обольщайся.

– Тональный крем – недооценённая форма психотерапии.

– Особенно если наносить шпателем.

Она хмыкнула.

Мы ехали молча минут десять.

Потом Лера сказала:

– Я всё думаю про вечер.

– Не надо.

– Надо. Катя, я понимаю, что сейчас не время, но… я правда не хотела тебя предавать.

Я посмотрела в окно.

– Знаю.

Она резко повернула голову.

– Правда?

– Да. Ты хотела спрятать свою грязь и надеялась, что она никого не испачкает. Это не предательство в чистом виде. Это трусость. Тоже неприятно, но диагноз другой.

Лера криво усмехнулась.

– Спасибо, доктор.

– Обращайтесь. Принимаю по средам, унижаю честно.

Она рассмеялась.

Нервно, но всё же.

Потом тихо сказала:

– Ты простишь меня?

Я не сразу ответила.

Прощение вообще странная штука. Все говорят о нём так, будто это кнопка. Нажал – и стало светло. На деле прощение больше похоже на уборку после ремонта. Ты вроде уже решил, что хочешь жить дальше, но пыль всё равно находишь в углах месяцами.

– Не знаю, – сказала я честно. – Но я хочу.

Лера кивнула.

– Это больше, чем я заслужила.

– Не начинай. Мне не нужен второй человек, которого надо успокаивать за его вину.

Она замолчала.

Правильно.

Я устала быть местом, где всем становится легче.

В кафе Вероника уже ждала.

В сером свитере, без украшений, без вчерашней холодной глянцевости. Волосы собраны низко, лицо почти без макияжа. И именно так она выглядела красивее. Не женой Марченко. Не дорогой женщиной при дорогом мужчине.

Живой.

Она поднялась нам навстречу.

– Спасибо, что пришли.

– Не благодарите раньше времени, – сказала я. – Я пока не знаю, за чем пришла.

Вероника кивнула.

– Справедливо.

Мы сели.

Лера устроилась рядом со мной, но чуть в стороне. Вероника заказала чай. Я – кофе. Лера – воду и, подумав, пирожное.

Я посмотрела на неё.

– Стресс, – сказала она.

– Понимаю. У меня второй день стресс, но почему-то пирожные не решают.

– Ты просто неправильно их ешь.

Вероника почти улыбнулась.

Потом достала из сумки маленькую флешку и положила на стол.

Без театра.

Без шёпота.

Просто флешка.

– Здесь записи разговоров Антона, – сказала она. – Не все. Часть. Достаточно, чтобы подтвердить связь с Савиным и Климовым. И то, что Милану использовали специально подкладывая под Руслана.

Я посмотрела на флешку.

Она была такая маленькая, что почти смешно. Несколько сантиметров пластика, а внутри – возможно, ответ на вопрос, кто именно решил превратить мою семью в рычаг.

– Почему вы отдаёте это мне? – спросила я.

– Потому что если отдам Руслану, он пойдёт ломать стены. Если отдам Власову напрямую, Антон поймёт, что это я. А вы… – Она посмотрела на меня. – Вы сейчас самый разумный человек среди всех пострадавших.

Лера тихо пробормотала:

– Вот это спорно, но красиво.

Я не сводила глаз с Вероники.

– Вы рискуете.

– Да.

– Почему?

Она посмотрела в окно.

За стеклом шёл дождь. Люди проходили мимо с зонтами, спешили, не зная, что за столиком у окна одна женщина вытаскивает из своего брака доказательства против мужа другой женщины.

Жизнь любит странные симметрии.

– Потому что я устала бояться, – сказала Вероника.

Просто.

Без пафоса.

И я ей поверила.

– Антон всегда говорил, что женщины вроде нас полезны, пока молчат. Вы – для Руслана. Я – для него. Только разница в том, что Руслан, кажется, правда вас любит, но изуродовал всё контролем. А Антон никого, кроме себя, не любит. Даже детей от первых браков воспринимает как расходы.

Она говорила ровно.

Но пальцы сжимали чашку так сильно, что костяшки побелели.

– Он ненавидит Руслана. Не из-за денег даже. Деньги для него способ измерить, кто выше. Его бесит, что Руслан может быть грубым, тяжёлым, упрямым, но люди всё равно идут за ним. Антону приходится покупать верность. Руслан её получает иначе.

– Не всегда, – сказала я.

Вероника посмотрела на меня.

– Да. Сейчас, возможно, нет.

Лера отломила кусочек пирожного.

– Милана работала на Марченко?

– Да. Через Савина. Ей обещали место в проекте, деньги и доступ к медиаподдержке. Но у неё был и личный интерес.

Я напряглась.

– Какой?

Вероника медленно вдохнула.

– Её отец когда-то работал с Русланом. Очень давно. На старте его бизнеса. Был конфликт. Отец Миланы потерял деньги и партнёрство, потом много лет говорил дома, что Руслан его “сожрал”.

Я сжала губы.

Конечно.

В каждой такой истории обязательно найдётся старая обида, которую кто-то поливал годами, пока она не выросла в ядовитое дерево.

– Руслан виноват? – спросила я.

– Не знаю. Антон считает, что нет. Говорил, что отец Миланы сам тогда пытался обмануть Руслана и проиграл. Но Милана выросла на другой версии.

Лера тихо сказала:

– И решила полезть в его семью.

Вероника кивнула.

– Антон дал ей направление. Она была уверена, что разрушает человека, который когда-то разрушил её дом. Очень удобная девочка для чужой войны.

Я закрыла глаза.

Удобная девочка.

Удобная жена.

Удобная дочь с доверенностью.

Слишком много удобных женщин в мужских схемах.

– А Климов? – спросила я.

– Сливал документы. За деньги и обещание места у Марченко после перестройки проекта. Антон собирался подставить Руслана так, чтобы тот выглядел человеком, выводящим активы перед разводом и корпоративным конфликтом. Скандал с вами должен был стать доказательством: семья рушится, значит, все движения активов подозрительны.

Лера выругалась.

Я молчала.

Вот оно.

Расследование становилось яснее.

Но странно: мне не стало легче.

Потому что даже если внешние враги существовали, даже если Милану направляли, даже если Марченко всё спланировал, Руслан всё равно сам открыл им дверь.

– Там есть разговор, где Антон говорит про Алису, – сказала Вероника тише.

Я подняла глаза.

– Что именно?

– Что дочь – идеальный рычаг. Потому что Руслан не позволит её тронуть. И если документы пройдут через неё, он будет связан страхом.

У меня пальцы похолодели.

– Вы слушали это и молчали?

Вероника не отвела взгляд.

– Да.

Честно.

– Почему?

– Потому что боялась. Потому что у меня есть младший брат, которому Антон оплачивал лечение. Потому что я думала, что это просто разговор. Потому что люди часто молчат не из злобы, Екатерина. Иногда из трусости, зависимости и надежды, что всё само не случится.

Лера рядом очень тихо сказала:

– Бывает.

Я посмотрела на них обеих.

Две женщины.

Одна молчала из стыда.

Другая – из страха.

А я сидела между ними и вдруг поняла, что ненавидеть их проще, чем принять: все мы где-то молчим, пока не становится поздно.

– Я передам это Власову, – сказала я.

Вероника кивнула.

– Передайте. Только не говорите Руслану сразу.

– Почему?

– Потому что Антон ждёт его реакции. Если Руслан сорвётся, всё потеряет. А он сорвётся, если узнает про фразу об Алисе.

Да.

Сорвётся.

Я знала.

Мужчина, который мог терпеть угрозы бизнесу, не стал бы терпеть угрозы дочери.

– Я скажу Власову, – повторила я. – Дальше пусть решает он.

Вероника смотрела на меня с облегчением и ужасом одновременно.

– Спасибо.

– Не благодарите. Я делаю это не для вашего мужа и даже не для своего. Я делаю это для дочери.

Она кивнула.

– Я понимаю.

Встреча закончилась быстро.

Без объятий.

Без женской солидарности в стиле “мы все сестры”. Нет. Мы не были сёстрами. Мы были женщинами, которые оказались в соседних ямах и одна другой протянула верёвку, потому что больше никто не догадался.

На улице Лера сразу закурила.

– Ты опять? – спросила я.

– Катя, я только что сидела рядом с женой своего бывшего любовника и обсуждала, как он через девицу пытался развалить брак моей подруги. Мне можно.

– Ладно. Сегодня разрешаю умереть на десять минут раньше.

Она выдохнула дым.

– Что будешь делать?

Я посмотрела на флешку в ладони.

– Отвезу Власову.

– А Руслану?

– Пока нет.

– Он взорвётся.

– Поэтому нет.

Лера смотрела на меня внимательно.

– Ты сейчас защищаешь его от самого себя.

Я убрала флешку в сумку.

– Нет. Я защищаю Алису от последствий его взрыва.

– А себя?

Я не ответила.

Потому что про себя я всё ещё училась думать.

***

Власов принял флешку без эмоций.

Иногда мне казалось, что если у него в кабинете внезапно появится живой тигр, он просто спросит, есть ли на него документы.

– Хорошо, – сказал он, подключая накопитель к отдельному ноутбуку. – Это может закрыть внешнюю часть.

– Только внешнюю?

– Да.

Я устало села.

– Обнадёживает.

– Внутреннюю часть вы будете закрывать сами. Или не будете. Это уже не юридический вопрос.

– А жаль. Удобно было бы подать заявление на восстановление доверия.

Власов посмотрел на меня поверх очков.

– Очереди были бы больше, чем в суде.

Я усмехнулась.

Он открыл файлы, быстро просмотрел список.

– Передам копии в работу. С Русланом пока не говорите об этом сами. Я свяжусь с его юристами через безопасный канал.

– Он будет злиться.

– Пусть. Злость – не основание для ошибки.

Да уж.

Надо было познакомить их с Русланом лет двадцать назад. Может, кто-то из них выжил бы полезнее.

Когда я вышла от Власова, на улице уже темнело.

Алиса написала, что поехала домой к отцу забрать часть вещей. Потом добавила:

“Не переживай. Я не одна. Тимур рядом.”

Я почти рассмеялась.

Все мы теперь перемещались как хрупкие грузы с сопровождением.

Я набрала ей.

– Да, мам.

– Ты точно нормально?

– Нет. Но функционально.

– Это моя фраза.

– Я твоя дочь. Имею право на семейный цинизм.

Я улыбнулась.

– Руслан дома?

Пауза.

– Да.

– Вы говорили?

– Немного. Он спросил, ела ли я. Я сказала, что если он ещё раз начнёт с еды, я съем его самого.

– Хорошо сказала.

– Он улыбнулся. Потом чуть не заплакал. Я сделала вид, что не заметила.

Сердце сжалось.

– Алиса…

– Мам, я не простила его. Но я не хочу его добивать. Это странно.

– Нет. Это любовь.

Она молчала.

– Ненавижу любовь, – сказала наконец.

– Иногда я тоже.

– Ты приедешь?

Я посмотрела на тёмное небо.

– Хочешь?

– Да. Но не оставайся, если не хочешь. Просто… я хочу, чтобы мы втроём хотя бы поели. Без документов. Без Милан. Без вот этого всего.

Поели.

Смешно.

После всех нотариусов, флешек, угроз и разрушенного доверия моя дочь хотела, чтобы родители просто сели за один стол.

Наверное, с этого и начинается попытка не умереть как семья.

– Приеду, – сказала я.

За столом было неловко.

Очень.

Настолько, что даже суп, который Тамара Львовна прислала “для Алисы”, казался участником переговоров.

Алиса сидела между мной и Русланом не физически, но эмоционально именно так. Смотрела то на него, то на меня, будто проверяла, не начнём ли мы снова кидаться болью.

Руслан почти молчал.

И это было правильно.

Он положил Алисе хлеб, но не стал комментировать. Налил мне воду, но не коснулся. Когда я потянулась за салфеткой, он не поспешил подать, хотя раньше сделал бы это автоматически.

Я замечала всё.

Каждую попытку остановиться.

Каждое не сделанное движение.

Каждый проглоченный приказ.

И злилась.

Потому что это работало.

Маленькими, мерзкими каплями.

Он учился не занимать всё пространство.

А я видела и не могла не видеть.

– У меня вопрос, – сказала Алиса после нескольких минут тишины.

Я напряглась.

Руслан тоже.

– Только не пугайтесь так оба. А то ощущение, что я сейчас попрошу тест ДНК на месте.

Руслан поперхнулся водой.

Я закрыла глаза.

– Алиса.

– Что? У нас теперь семья, где возможно всё. Надо пользоваться.

Вот он, мой ребёнок.

Больная, злая, но с языком, который ещё спасает от падения.

– Я серьёзно, – продолжила она. – Что дальше? Вы разводитесь?

Руслан посмотрел на меня.

Я – на него.

Раньше я бы ответила быстро. Или он. Мы вообще хорошо умели создавать видимость определённости для дочери.

Сейчас никто не знал.

– Я пока живу отдельно, – сказала я.

– Это не ответ.

– Это единственный честный ответ.

Алиса кивнула.

– Пап?

Руслан отложил ложку.

– Я не хочу разводиться. Но это не только моё решение.

Надо же.

Правильный ответ.

Почти учебник.

Если бы мне не было так больно, я бы поаплодировала.

Алиса посмотрела на него внимательно.

– А если мама захочет?

Он побледнел.

Но ответил:

– Тогда я буду пытаться понять, можно ли что-то исправить. Но не буду заставлять её оставаться.

Тишина.

Алиса моргнула.

Даже она не ожидала.

Я тоже.

Руслан сидел напротив меня.

Уставший.

Постаревший за эти дни лет на пять.

И говорил то, что ещё неделю назад ему, наверное, показалось бы слабостью.

Не буду заставлять.

Вот это, Руслан.

Вот это.

Поздно, больно, но вот это.

– Хорошо, – сказала Алиса тихо.

Потом встала.

– Я пойду наверх. Мне надо ответить по учёбе.

– Ты не доела, – автоматически сказал Руслан.

Она повернулась.

– Я потом доем.

Она ушла.

Мы остались вдвоём за столом.

И тишина сразу стала другой.

Не семейной.

Мужской и женской.

Опасной.

Руслан смотрел на свои руки.

– Спасибо, что приехала.

– Алиса попросила.

– Знаю.

– Не делай вид, что это ради тебя.

– Не делаю.

Я выдохнула.

– Прости. Это было лишнее.

Он поднял глаза.

– Нет. Это было больно. Но не лишнее.

Господи.

Ещё один правильный ответ.

Кто ты и что ты сделал с моим мужем?

Я устало откинулась на спинку стула.

– Ты изменился за два дня?

Он усмехнулся.

– Нет. Просто стал чаще закрывать рот до того, как испорчу всё окончательно.

Я неожиданно рассмеялась.

Тихо.

Неровно.

Но рассмеялась.

Он смотрел на меня так, будто этот смех был первой хорошей новостью за неделю.

И мне стало страшно.

Потому что за этим столом, среди супа, недоеденного хлеба и тишины, я вдруг снова увидела не только виноватого мужчину.

Я увидела Руслана.

Моего.

Потрёпанного, упрямого, поздно взрослеющего, но всё ещё того самого.

– Не смотри так, – сказала я.

– Как?

– Будто я уже вернулась.

Он сразу опустил взгляд.

– Прости.

Я закрыла глаза.

– И не извиняйся за каждый взгляд. Это тоже раздражает.

– Тогда что мне делать?

Вопрос был тихий.

Почти беспомощный.

Я смотрела на него и понимала: вот здесь начинается самое сложное. Не скандал. Не кольцо. Не документы.

А момент, когда человек, которого ты любишь, спрашивает, что ему делать, а ты больше не хочешь быть инструкцией к его человечности.

– Сам думай, – сказала я. – Только теперь не за меня. А про себя.

Он кивнул.

– Хорошо.

Я встала.

– Я поеду.

Он тоже поднялся.

– Я провожу?

– До двери. Не дальше.

– Хорошо.

В холле он помог мне надеть пальто.

Руки его на секунду коснулись моих плеч.

И мы оба замерли.

Не потому что страсть.

Не потому что романтика.

Потому что тело помнит быстрее головы.

Двадцать три года нельзя отменить решением.

Я отступила первой.

– Руслан.

– Знаю.

Он убрал руки.

Мы дошли до двери.

На улице уже ждал Тимур. Машина стояла у крыльца.

– Я поговорил с Власовым, – сказал Руслан.

– Знаю.

– Климов уволен. Савина отстранят от проекта. Марченко пока делает вид, что ничего не происходит, но недолго.

– Хорошо.

– Я передал Власову все доступы. Все документы. Не через своих юристов. Напрямую. Ты сможешь смотреть всё.

Я подняла глаза.

Он стоял в дверях собственного дома и говорил это так, будто отдавал мне не документы.

Контроль.

– Зачем? – спросила я.

– Потому что ты должна видеть. Даже если это против меня.

Сердце дрогнуло.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что хороший поступок всё ещё способен пробить злость.

– Это правильно, – сказала я.

– Я знаю.

– Не жди награды.

– Не жду.

– Врёшь.

Он чуть улыбнулся.

– Учусь не ждать.

Я покачала головой.

– Ты невыносим.

– Да.

– И опять соглашаешься.

– Тебя это бесит?

– Очень.

– Запомню.

На секунду между нами снова мелькнуло старое.

Наше.

Сарказм вместо объятий.

Уколы вместо признаний.

Живое.

Я почти испугалась.

– Спокойной ночи, Руслан.

– Спокойной ночи, Катя.

Я вышла под дождь.

Села в машину.

Он остался на крыльце.

Не пошёл за мной.

Не попросил остаться.

Не сказал “я люблю тебя”.

Просто стоял и смотрел, пока машина не тронулась.

А я в салоне автомобиля вдруг поняла, что впервые за эти дни мне не хотелось плакать.

Мне было больно.

Да.

Но где-то глубоко, под этой болью, появилось что-то ещё.

Не надежда.

Нет.

До надежды далеко.

Скорее маленькое, осторожное “может быть”.

И я тут же разозлилась на себя.

Потому что “может быть” – опасная штука.

С неё иногда начинается шанс.

А я ещё не решила, готова ли Руслан его заслужить.