Текст книги "Улыбнитесь, вы уволены"

Автор книги: Кара Локвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

3

Все утро я дожидаюсь разговора с представителем отдела биржи труда по работе с клиентами. Мне срочнонужно пособие. Если я не добуду денег для Хозяина Боба, он меня выселит. Насколько я помню, на счету у меня 300 долларов. А нужно 3300.

Подойдя наконец к телефону, представительница сообщает мне, что выдать пособие по безработице авансом никак невозможно.

– Разве вы не читали брошюру? Пособие выдается по истечении десяти рабочихдней.

– Но прошло уже больше двенадцати рабочих дней.

– Десять рабочих дней – это минимум, —поясняет женщина.

– А максимум?

– Шесть недель.

– Я не могу столько ждать. Я потеряю квартиру.

– Мэм, ничем не в силах помочь. Единственное, что могу посоветовать, – перезвоните на следующей неделе.

Я в отчаянии кричу:

– На следующей неделе меня выкинут из квартиры и мне неоткуда будет позвонить!

– Попробуйте перезвонить на следующей неделе, – заканчивает разговор служащая. – Спасибо, что позвонили в социальную службу. До свиданья.

В сердцах швыряю трубку. Придется распотрошить запас сигарет, который я на всякий случай держу в глубине шкафа. Вообще-то я бросила курить восемь месяцев назад, но если биржа труда не заставит вас схватиться за сигарету, вы сверхчеловек. К тому же курение помогает мне думать.

Зажигаю сигарету и высовываюсь из окна спальни, выдыхая дым в холодный чикагский воздух. Не успеваю я сделать двух затяжек, как в переулке появляется знакомая фигура. Рон, мой бывший парень времен колледжа, выглядит заблудившимся серфером. Высветленные волосы, бисерный ошейник, грязная футболка «Освободите Кастро» и потертая джинсовая куртка. Ему удалось сохранить свой мальчишеский шарм несмотря на то, что он отрастил жидкую козлиную бороденку и слегка смахивает на Шегги [4]4
  Американско-ямайский исполнитель регги (р. 1968).


[Закрыть]: та же сутулая спина и неуклюжая походка. Заметив меня, Рон машет рукой. Я неуверенно машу ему в ответ, и, прежде чем я успеваю опомниться, он уже лезет по моей пожарной лестнице.

Рон появился в ту постыдную эпоху моей личной жизни – старшие курсы колледжа, – когда у меня были рекордно низкие требования к парням: я сходила с ума по каждому умеренно завшивленному красавчику, умевшему (хоть как-то) играть на любом инструменте. Я не хочу возвращаться в те времена. Всякий раз, когда ко мне заходит Рон, я вспоминаю, как одалживала ему денег и писала за него курсовые – в надежде, что когда-нибудь он станет новым Куртом Кобейном. Еще я вспоминаю, что спала с ним. И не один раз, а регулярно, хотя его смело можно было назвать ходячим предупреждением о вредоносности «травки».

Рон никогда не работал на одном месте больше трех месяцев и по-прежнему – в тридцать с хвостиком – играет на бас-гитаре в малоизвестной группе. Он ходит за мной как пришитый с тех пор, как услышал от общего друга о моем увольнении. Ему кажется, что безработица снова нас объединила. Думаю, Рон надеется, что я позволю ему переспать со мной. В память о прежних временах. Но снова связаться с Роном значило бы дойти до точки невозвращения. Теперь я уже взрослая и знаю, что жить все лето в фургоне не так уж весело – что бы он там ни говорил.

– Я занята, Рон, – с ходу объявляю я, как только он, поднявшись по пожарной лестнице, через окно забирается в спальню. Дверями он редко пользуется.

– Меня не проведешь, Джейн, – улыбается Рон.

С нашей последней встречи он лишился еще одного зуба. Итого – минус три. У Рона привычка – накурится до потери пульса и лезет со второго этажа по узкой и шаткой пожарной лестнице выносить макулатуру. При этом каждый раз теряет равновесие и приземляется мордой об землю. Но утверждает, что даже будь он при деньгах, не пошел бы к стоматологу. Он им не доверяет.

Если сильно прищуриться, Рон похож на Брэда Питта в «Настоящей любви». Если не прищуриваться, действительно похож на Шегги.

– Рон, серьезно, я занята. Мне нужно думать, где достать денег на квартиру.

– Я знаю средство. – Он протягивает мне толстый косяк.

Рон вечно предлагает мне наркотики. Это только подтверждает теорию, что он всего лишь хочет уложить меня в постель. Я отказываюсь.

– Да брось ты, нельзя же просто так валяться, – настаивает Рон. – Особенно нетрезвой. Если собираешься валяться без дела, надо по крайней мере быть под кайфом.

– Спасибо, – отвечаю я. – Но я говорю «нет» наркотикам.

Рон закатывает глаза. Всякое напоминание о правительстве Рейгана выводит его из себя.

– Есть поесть? – спрашивает он, уже по пути к холодильнику. Открывает дверцу, заглядывает внутрь и остается в этой позе – оттопырив костлявую задницу – так долго, что я начинаю волноваться, не заснул ли он там. Вдруг он пускает слюни на мой салат?

– Рон! – ору я.

– Ум-м-ф? – мычит он. Уже набил чем-то рот. Чем – лучше не думать. Недавно я нашла кусок чеддера со следами зубов. Точно его работа, чья ж еще.

– Вылезай из моего холодильника.

– У тебя что, совсемнет ничего экологически чистого? – кричит он из-за открытой дверцы.

– Ты все съел.

Он выпрямляется, и я вижу, что он дует молоко прямо из пакета. Мало того, у него хватает совести допить все до конца.

Рон громко икает.

– Молоко было просроченное, – сообщаю я.

Он пожимает плечами:

– Нас убивают гормоны. Не бактерии.

Шлепнувшись на мой диван и вытирая рукавом молочные усы, Рон выуживает из своего бездонного нагрудного кармана мятую листовку.

– Слушай, старушка. Есть возможность подработать.

– За деньги? – Я скептически разглядываю мокрую листовку его группы «Засор».

– ДА! Можно даже с авансом. – Он валится на спину, чтобы добраться до дальнего угла кармана, извлекает оттуда двадцатку, сминает в комок и бросает мне.

– Спасибо, – говорю я. – А что нужно?

– Дизайн обложки для нашего компакт-диска.

– У вас есть диск? – удивляюсь я.

«Засор» обычно ограничивается перепевами чужих песен в местных барах за чаевые. Когда-то в колледже я считала даже такие группы крутыми. Тогда я бы с гордостью ходила в футболке «Засора». Теперь для меня это просто еще одна бесперспективная местная группа.

– Пока нет, но Дэн работает над этим, – отвечает Рон.

Дэн – лидер «Засора», который постоянно уверяет, что знает кое-кого, кто знает одного продюсера, и который попадает в ноты только под кайфом. Рон играет на бас-гитаре, а двое других парней, Расс и Джо, – на гитаре и ударных соответственно.

– А ты случайно не можешь достать еще три тысячи? – с надеждой спрашиваю я.

Рон фыркает:

– Навряд ли. Двадцать сейчас, триста потом. Наличными, без налогов.

– Для начала неплохо. И мне нравится, как это звучит: «без налогов».

«Свободным художникам» не положено пособие по безработице. В системе социального обеспечения много нелепостей. Например, в моих интересах отказаться от внештатной работы и не работать вообще, чтобы не рисковать пособием. По-моему, пособия по безработице, как и большинство пособий, придуманы для того, чтобы понижать самооценку и вызывать зависимость.

* * *

Моя благосклонность к Рону почти мгновенно испаряется, когда он засовывает руку себе под ремень и с протяжным низким звуком выпускает газы.

– Ну ладно, хватит, Рон, я пошла, – сообщаю я. – Мне нужно понять, как скорее получить пособие.

– Подожди, ты идешь в социальную службу? Я стопудовомогу помочь, – утверждает он.

– Сомневаюсь.

– Да брось, старушка, у меня там связи. —Он улыбается щербатым ртом.

Оказывается, на бирже труда Рон – истинное сокровище. Хотя за все время нашего знакомства у него никогда не было постоянной работы, он в этом здании знает всех и каждого. Например, называет охранника у входа Бобом и спрашивает, как его дети.

Я становлюсь в очередь за канатом; человек передо мной беззвучно матерится и дергает галстук.

– Люсинда! – кричит одна служащая. – ЛЮ-СИН-ДА!

Кто-то отвечает из-за конторки (людям в очереди его не видно):

– У нее перерыв.

– И конечно, она повесила эту очередь на меня, —возмущается женщина.

– Черил, твое дело – обслуживать посетителей, этим и занимайся, – говорит кривозубый менеджер. У него сальные волосы, галстук повязан криво.

– Почему ейдают три перерыва? Мне не дают трехперерывов! – верещит она.

– Мы не туда встали, – заявляет Рон.

– Но здесь написано «Заявки на пособие», значит, нам сюда, – возражаю я.

– Поверь мне, старушка, нам нужно наверх.

Я неохотно направляюсь к лифтам. Рон тащится за мной, шлепая резиновыми башмаками по кафельному полу.

На пятом этаже очередь в два раза длиннее, чем на третьем. Я вдруг понимаю, что мне срочно нужна сигарета, и поворачиваюсь к Рону:

– Есть закурить?

Покопавшись в кармане, он извлекает косяк.

– Не это! – сердито говорю я, поскольку злоупотребляю только легальными веществами. У меня принципы.

– Разве ты не в курсе, что никотин разъедаетлегкие? – Рон скребет свою козлиную бородку. – Знаешь, сколько в сигаретах всякой гадости?

– И это говорит человек, который выкуривает шесть косяков в день.

– Но в траву, по крайней мере, не подмешивают мышьяк и формальдегид. Стопроцентнаяконопля, малышка.

Я закатываю глаза.

– Ладно, ладно. Секундочку.

Косяк отправляется обратно, а Рон снова начинает рыться в кармане. Рон совсем тощий, и мешковатая одежда это только подчеркивает, но другой он не носит. После нескольких минут раскопок он достает свернутый листочек бумаги. В нем две белые таблетки. Экстази, наверное. Рон не вылезает из клубов.

– Это тебя развеселит. – Он одаривает меня щербатой ухмылкой. Я бью его по руке. – Старушка, к чему такая агрессия? – Рон бережно заворачивает таблетки и снова убирает в карман.

* * *

Прошло почти полчаса, и сигарета мне нужна нестерпимо.

– Расслабься, – советует Рон и массирует мне плечи. Я даю ему по рукам, он отскакивает в сторону и сердито бормочет: – Хотел помочь. Во дерганая.

– Следующий! – рявкает женщина в третьем окне.

Человек передо мной, который все это время переминался с ноги на ногу, как спринтер перед забегом, срывается со старта и чуть не врезается в окно. Ему нужна хорошая порция «Риталина» от гиперактивности. А мне нужна сигарета.

Я смотрю на другое окошко. За компьютером сидит маленький человечек в толстых очках. Он никого не зовет и никого не обслуживает. По телефону он тоже не говорит. И не обедает. Он просто сосредоточенно и отрывисто нажимает на кнопки. Я делаю вывод, что он играет. Может, что-нибудь из восьмидесятых годов, вроде «Космических захватчиков» или «Сороконожки». Я хочу такую работу, где можно играть в компьютерные игры. И неспешно обедать. И подолгу прогуливать.

Эх-х…

– Следующий! – рявкает женщина в первом окне, а мужичок, играющий в «Тетрис», по-прежнему не сводит глаз с компьютера.

– Здравствуйте. – Я улыбаюсь и всем своим видом показываю: я дружелюбна, я не психопатка, она должна мне помочь, потому что я милая и веселая. Но с женщиной этот номер не проходит. Она хмурится, работа явно ей осточертела. – Я за пособием.

– Документы? – спрашивает она.

На фотографии потрепанных водительских прав штата Иллинойс я выгляжу на четырнадцать, хотя на самом деле мне там двадцать два. Тогда у меня были короткие торчащие волосы всех цветов радуги, потому что в парикмахерскую я ходила нерегулярно. Теперь они длинные и мелированные, обычно я небрежно завязываю их на макушке. Мой братец Тодд говорит, что с такой прической и длинной шеей я похожа на страуса.

Я снимаю очки, чтобы женщина меня как следует разглядела, и снова улыбаюсь: пусть видит, что я не обиделась на ее резкие манеры.

– Вы здесь не похожи на себя. – Приложив карточку к стеклу, поближе к моему лицу, она скептически вглядывается в мое изображение.

– Это старые права. – От широкой улыбки у меня сводит скулы. Мысленно внушаю ей: «Пожалуйста, проникнись ко мне, я – лапочка».

– У вас есть другое удостоверение личности? – спрашивает женщина с холодным равнодушием к моим попыткам навязаться ей в друзья.

Я запускаю руку в кошелек и достаю квитанцию за газ, но, видимо, этого мало. Тут Рон делает шаг вперед и заявляет:

– Я ручаюсь за нее, Дина, все в порядке.

Он обнимает меня за плечо, я заметно вздрагиваю.

– Рон? Ты? – вскрикивает женщина в окне.

– Собственной персоной, – отвечает Рон, показывая дырку в передних зубах. Рон из тех, кто употребляет такие фразы, как «собственной персоной». Еще он изредка говорит «Чего изволите?» с утрированным шотландским акцентом.

Она откатывается назад на стуле и зовет кого-то из задних кабинок, кого нам не видно:

– Девочки! Тут Рон пришел нас навестить!

Две крупные тетки немедленно подваливают к окну.

– Рон! – кудахчут они. Небольшое стадо буйволиц в платьях от Кэти Ли Джиффорд и дешевых туфлях из кожзаменителя.

– Ты нас чем-нибудь угостишь, дорогой? – спрашивает одна.

Осмотревшись, Рон прикладывает палец к губам. Потом украдкой подсовывает под стекло белый пакетик с таблетками.

Одним быстрым движением – почти незаметно – женщина за столом хватает пакетик, сует его себе в карман и подает мне листок бумаги – чек. На нем написано мое имя и сумма моего хилого пособия: $ 1035.

– Это на неделю? – с надеждой спрашиваю я.

– На месяц, – поправляет женщина за конторкой. – Сорок процентов вашей зарплаты минус налоги.

– Налоги? – вскрикиваю я. – Безработные тоже должны платить подоходный налог?

– Не я устанавливала правила. Я только выдаю чеки.

– Ух ты, это оч-чень даже ничего,старушка, – крякает Рон. – Мне прошлый раз дали всего двести три.

Пособие плюс деньги на счету – итого 1330 долларов. И хотя я по образованию художник и ничего не смыслю в математике, мне понятно, что для квартплаты не хватает почти двух тысяч. Капитальный облом.

Цирк «Барнум Бэйли»

Проезд Вествуд-Сентер, 8607

Вена, VA 22 182

Джейн Макгрегор

Кенмор-авеню, 3335

Чикаго, IL 60657

7 марта 2002 г.

Уважаемая миз Макгрегор!

Благодарим за Ваш интерес к работе в цирке «Барнум Бэйли». К сожалению, на данный момент вакансий для Вас нет.

Мы ценим Ваше врожденное чувство равновесия и то, что Вы всегда мечтали быть канатоходцем, но во всех наших акробатических трюках участвуют только опытные специалисты. Боимся, что двухнедельный гимнастический лагерь после 8-го класса нельзя считать достаточной подготовкой.

Спасибо, что обратились в цирк «Барнум Бэйли».

Искренне Ваша

Кэйт Рикордати,

начальник отдела кадров

цирка «Барнум Бэйли».

4

Я выгребла все содержимое шкафа в надежде найти что-нибудь, что можно продать за 2000 долларов. Единственное, на что мог быть хоть какой-то спрос, это:

а)  один радиобудильник(он мне больше не нужен – так, безделушка);

б)  свитер, подаренный бабушкой на прошлое Рождество(розовый, на четыре размера меньше, чем нужно, – бабушка по-прежнему думает, что мне десять лет);

в)  электрощипцы для волос, оставшиеся от бывшей соседки.

Можете назвать меня сумасшедшей, но, по-моему, мне не хватит нескольких долларов. Придется сделать то, что в моей ситуации сделала бы любая уверенная в себе современная девушка: я продам свои яйцеклетки. Раз уж в последнее время я все равно простаиваю, зачем мне яйцеклетки?

Интернет-исследование на тему «Донор яйцеклетки» сразу дает такие результаты: 1) за это платят 7000 долларов; 2) нужно пройти отбор; 3) требуется небольшое хирургическое вмешательство и что-то страшное под названием «трансвагинальный ультразвук». «Транс» и «вагинальный» – эти два слова не сочетаются ни в каком контексте, разве что в «Шоу Джерри Спрингера».

Однако розово-голубой сайт по проблемам деторождения уверяет меня, что я испытаю «безмерную гордость, если помогу бесплодной паре осуществить мечту о ребенке».

Гордость не так привлекательна, как семь тысяч.

Я обдумываю это, и вдруг мне в голову приходит ужасная мысль: моя жизнь может превратиться в идиотскую комедию с искусственным смехом за кадром, где я хожу на свидания с собственным сыном или сталкиваюсь со своей дочерью в спортзале.

Но. Семь тысячдолларов. Я смогу расплатиться с Хозяином Бобом, и у меня еще останется больше чем на месяц. Наличными.

Нет. Это безумие. Вдруг они случайно заберут все мои здоровые яйцеклетки, у меня их всего-то штук пять или шесть. Насколько мне известно, курение, пренебрежение к спорту и ожирение, вызванное пищей с высоким содержанием холестерина, не укрепляют репродуктивную систему. К тому же на получение яйцеклетки требуется как минимум два месяца, а у меня нет столько времени.

Мои раздумья прерывает громкий стук в дверь.

Вскакиваю с места в страхе, что это Хозяин Боб, но, подойдя к глазку, вижу миссис Слэттер, соседку снизу. Любопытно, что ей понадобилось: раньше она не замечала моего существования.

С опаской открываю дверь.

– У вас слишком шумно, – с порога заявляет она. – Я слышу, как вы тут топочете, словно стадо слонов.

– Я одна, – отвечаю я.

Она заглядывает в квартиру через мое плечо и каркает:

– Точно одна?

– Точно – одна.

– Я иду играть в бинго, но, когда вернусь, вы скажите своим друзьям,что им пора домой. У меня новый слуховой аппарат, и я не ошибаюсь – у вас тут шумновато.

– Миссис Слэттер, честно, здесь никого, кроме… – Она сказала «бинго»? – Вы идете играть в бинго?

– В молодежный христианский клуб. Каждую среду хожу.

– А можно мне с вами?

Миссис Слэттер смотрит на меня так, словно я хочу оглушить ее железной трубой и отнять сумочку.

– Зачем? – спрашивает она.

– Мне нужны деньги на квартиру.

Она разглядывает меня и фыркает:

– Эта молодежь! Вечно живет не по средствам. Ладно. Заплатите за меня – возьму с собой.

– По рукам, – говорю я.

В бинго играют в подвале местного клуба молодежной женской христианской организации, примерно в четырех кварталах от нашего дома. Подвал битком забит сутулыми тетками с голубыми волосами и смазанной красной помадой. Куда ни глянь, всюду тяжелые жемчужные серьги и домашняя одежда.

– Вы ставите меня в неловкое положение, – шипит миссис Слэттер, когда я пытаюсь зажилить обещанные тридцать пять баксов на карточки бинго.

Я неохотно расстаюсь с последним наличным кредитом по «Мастеркард», мы берем свои карточки и садимся за длинный стол.

Карточки бинго – огромные, почти как плакаты, с громадными буквами и цифрами (для слепых, наверное). Напротив нас за столом сидят две женщины с десятком карточек и гигантскими маркерами, выпущенными специально для бинго.

– Фифы, – бормочет миссис Слэттер.

Реклама на стене подвала гласит: «БИНГО – НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ». На какую благотворительность, не уточняется. Подвал насквозь пропах кроссовками и нафталином, у меня сейчас начнется приступ аллергии. Я потираю нос, стараюсь пореже дышать и пытаюсь сосредоточиться.

Ведущий, мужчина средних лет с сияющей лысиной, в трико цвета лососины и тесной футболке, подходит к микрофону объявить начало игры; микрофон оглушительно пищит, но, похоже, это никому не мешает.

– Начнем первый раунд, – провозглашает мистер Лососевые Штаны радостным голосом телевизионного шоумена. – Сегодняшний джекпот – пять тысяч долларов.

Сзади какая-то женщина громко ойкает.

– Ослица, – ворчит миссис Слэттер, вынимает из сумочки фломастер и склоняется над лотерейной карточкой.

Шары лежат в погнутой проволочной клетке, которая выглядит так, будто по ней кто-то потоптался: она опасно перекосилась влево, сбоку вмятина.

– Б-1. Первый номер Б-1. Все слышали? Б-1 – наш первый номер. «Б» как бабочка и один как цифра один, – объявляет ведущий с энтузиазмом диджея на радио, пыхтя в микрофон.

– Бинго! – выкрикивает какая-то женщина.

– Спокойно, спокойно, – поднимает руку мистер Лососевые Штаны, – с одного шара бинго не бывает! – Он хохочет стаккато. – Иначе это было бы нечто.Правда? Правда, друзья?

Никто не отвечает.

– Итак, наш первый номер Б-1. «Б» как бинго. Ха. Ха. И один как цифра один.

Мистер Лососевые Штаны с грохотом переворачивает проволочную клетку и вынимает еще один шар.

Сидящие перед нами женщины нависли над своими бесчисленными карточками, в каждой руке – по два маркера.

– Н-32. Следующий номер Н-32. «Н» как Нэнси. Тридцать два как тридцать. Два.

– Бинго! – вопит та же женщина.

– Болезнь Альцгеймера, – еле слышно бормочет миссис Слэттер.

– Уведите ее, кто-нибудь! – выкрикивают в зале.

Может, это мое будущее. Прямо здесь. Игра в бинго. Каждую среду.

От этой ли мысли или от плесени в подвале, но я чихаю. И не просто чихаю, а три раза подряд.

Тут я вспоминаю, что если меня постигнет какая-нибудь жуткая болезнь – скажем, внезапный приступ астмы, – то медицинской страховки у меня нет. Меня не возьмутся лечить в больнице. И к своему терапевту, к которому нужно записываться за четыре недели, обратиться не смогу. Мне не помогут даже в ветлечебнице. Я хуже чем беженец. Я как прокаженная. Я не существую, я в изгнании. Точно не знаю, что происходит с теми, у кого нет страховки, но уверена: медсестры выкинут твое тело на обочину, как только это выяснится. А если ты все-таки ухитришься пробраться в больницу, то вместо лечения правительство заберет все твои яйцеклетки и оплодотворит их чужой ДНК, как в «Секретных материалах».

Конечно, можно подать заявку на медицинское страхование для уволенных. Но лишних 350 баксов в месяц у меня нет. Если заплатить за страховку, то когда меня, бездомную, истощенную и обмороженную, подберут на улице и привезут в приемный покой, медицинские расходы будут покрыты на восемьдесят процентов. Прелесть что такое. Кто последний? Я за вами. Запишите меня.

– О-75. «О» как омлет. И семьдесят пять как семьдесят. Пять.

– Бинго! – не унимается все та же женщина.

Я решаю, что если у меня когда-нибудь обнаружат смертельную болезнь и я захочу растянуть каждую свою последнюю минуту, то приду сюда. Два часа здесь словно двадцать лет.

Украдкой заглядываю в чужие билеты. Закрашенных квадратиков у меня меньше всех.

Вечер ожидается длинный.

Очевидно, бинго – не самая подходящая для меня азартная игра. Нужно было попробовать игровые автоматы, а лучше – лотерею.

Если бы я выиграла в лотерею, то основала бы особый благотворительный фонд специально для таких, как я. Для ленивых. Для людей без четких карьерных целей. Чтобы они целый год могли ничего не делать. Я бы назвала это «Год «Мнения»» или «Творческий отпуск для поп-культуролога», как-нибудь так. Побеждает ленивейший. Любой намек на мотивацию или амбиции – и мой фонд не для вас. Этакое пособие для неприкаянных.

Рон говорит, что если он выиграет в лотерею, то зафрахтует теплоход, набьет его самыми близкими друзьями и на год отправится в кругосветное путешествие. На борту будет запас самых чистых наркотиков, какие только можно купить. «В международных водах законы о наркотиках не действуют, – объясняет он. – К тому же я буду бешено богатый и смогу взять с собой самых лучших врачей на случай массовой передозировки». Слава богу, Рон не играет в лотерею. Страшно подумать, что может натворить за год корабль с тысячей обкурившихся психов. Не говоря уж о том, что он непременно пригласил бы и меня. А если к тому моменту у меня не было бы работы, то ведь и не откажешься – хотя бы ради бесплатного медицинского обслуживания. И все последующие 365 дней я раскаивалась бы в своей минутной слабости. Вообще-то с Роном у меня так и получилось: восемь месяцев секса, целая жизнь раскаяния.

– Бинго! – вскрикивает кто-то, и я понимаю, что это не та слабоумная, а миссис Слэттер, сидящая рядом со мной. Она подскакивает и трясет сморщенным кулаком. – Вот вам, старые перечницы! Я еду в Лас-Вегас!

И она исполняет победный танец – насколько позволяет артрит.

Несмотря на все уговоры, миссис Слэттер не желает поделиться со мной выигрышем, хотя фактически это я купила ей карточки для бинго. Она закрывает дверь на два замка, даже не дав мне договорить, и меньше чем через час уже тащит по лестнице чемодан и свою белую пушистую собачонку в дорожной сумке.

* * *

Поскольку денег для Хозяина Боба у меня по-прежнему нет, остается одно. Занять.

Отыскав блокнот, я составляю список кандидатов. Посмотрим.

Во-первых, Стеф. Она банкрот, как и я. И думается, как и у меня, наличный кредит по «Мастеркард» у нее ограничен.

Рон. Тоже банкрот.

Тодд. Исключено. Если попросить у него взаймы, он всю оставшуюся жизнь будет меня этим попрекать. В двенадцать лет я заняла у него двадцать баксов купить билеты на «Новых ребят в квартале», и он так и не забыл этого инцидента. Даже через несколько лет представлял меня как свою «младшую сестренку, которая влезла в долги, чтобы пойти на «Новых ребят»» – это когда мне было уже шестнадцать и я слушала только «Смитс» и «Кьюр».

Кайл. Еще хуже, чем Тодд: он, конечно, не кровный родственник, но лучший друг Тодда, а значит, обязательно настучит, и Тодд все равно будет меня попрекать, хотя и не давал взаймы.

Остались родители.

Мои родители ведут простой образ жизни, что на Северном Берегу в Эванстоне редкость. Отец работает в страховом бизнесе, мать – домохозяйка. Оба они трудяги и цепляются за старомодную мечту, что усердная работа вознаградится. Папа долго натаскивал Тодда в смысле карьеры (теперь Тодд – статистик в страховой компании в центре города), зато мною практически не занимался. Он просто предполагал, что мама научит меня готовить, я пойду в колледж и найду себе хорошего мужа. И потом мой муж, Тодд и папа будут стоять в июле над мангалом и жаловаться на влажность и нового тренера местных бейсболистов. Такой он рисовал мою жизнь. Самым страшным вариантом ему представлялся мой брак с фанатом «Уайт Сокс» [5]5
  Чикагская бейсбольная команда.


[Закрыть], но даже в этих обстоятельствах папа собирался остаться либеральным и великодушным.

Я его разочаровала: не нашла в колледже мистера Бухгалтера, зато встречалась с мальчиками без жизненных целей, без денег и с эпатажным пирсингом. А потом закончила художественный колледж (Тодду это запретили, а мне нет. Ведь папа никак не предполагал, что в двадцать восемь я еще не буду замужем, и поэтому пошел на уступки) и устроилась на работу, но уже через шесть месяцев меня сократили. Я все же не вернулась в родительский дом и тем самым, может быть, заслужила благосклонность и 2000 долларов.

К тому же у меня есть аргумент посильнее, чем «я ваша дочка, помогите мне, пожалуйста». Завтра мой двадцать девятый день рождения.

– С днем рождения! – кричит Стеф в трубку на следующий день. Такими восторженными и счастливыми люди бывают, только если день рождения не их и если у них есть работа. Она звонит со съезда по офисным принадлежностям в Нью-Йорке, куда босс отправил ее до пятницы. – Как только вернусь, мы с тобой куда-нибудь сходим, поняла?

– Есть, мой генерал!

– Если хочешь поскорее, я прилечу первым же самолетом. Только скажи.

– Не торопись, сегодня вечером я обещала маме быть к ужину.

– Хорошо, но в пятницу оторвемся, да?

Подозреваю, что к тому времени меня выселят и мне действительно будет позарез нужно выпить.

Только я повесила трубку, как позвонил Тодд.

– Во-первых, с днем рождения. Во-вторых, – собеседования? Резюме? Какие результаты?

Понятно, Тодд родственник и говорит из лучших побуждений, иначе бы он попал в категорию зануд.

– Ты написала кому-нибудь с ярмарки вакансий, как я тебе велел?

– Тодд, сегодня мой день рождения. Я не рассылаю резюме в свой день рождения.

– Джейн! – возмущается Тодд. Моя незанятость беспокоит его больше, чем меня.

– Тодд! —передразниваю я.

– При нашей экономике ты не можешь сидеть сложа руки и ждать, что к тебе толпами повалят работодатели.

Я молчу, и он добавляет:

– К поиску работы нужно относиться серьезно.

– Я так и делаю, Тодд. Поверь.

– Ну-ну, и сколько же резюме ты разослала?

– Пятьдесят, – заявляю я, и это правда. Просто не хочется уточнять, что сюда входят резюме в цирк «Барнум Бэйли», на шоколадную фабрику «Херши» и в НАСА.

– Ну… – осекается Тодд, поразившись моей предприимчивости. – Может, тебе нужно подключить связи? Ты знаешь, девяносто девять процентов вакансий нигде не публикуются.

– Ты это уже говорил. (Раз примерно сто.) Тодд, может, ты хочешь сменить работу?

– Что?

– Ты так увлекся моим поиском работы – вдруг, подсознательно ты сам хочешь найти другое место?

– Я? Не хочу. У меня отдельный кабинет. Если бы я сменил работу, пришлось бы начинать все с нуля.

Эта мысль явно приводит моего братца в ужас. Он всегда шел в одном направлении, никуда не сворачивая. За всю жизнь ни разу не дал заднего хода. Я же половину времени пячусь назад.

– Ну что, до вечера? – спрашивает Тодд. – Я не смогу за тобой заехать: работаю допоздна.

Тодд всегда такой трудолюбивый. Всегда работает допоздна.

– Тодд, только не говори, что опоздаешь! – издеваюсь я, поскольку Тодд физически неспособен опаздывать. У него элементарно не получится. Если Тодда задержать и не дать прийти вовремя, он весь изойдет пеной.

– Нет, Джейн, если тебя действительно нужно подвезти… – сдается он.

– Все, все, не нужно мне твоего сострадания, – дразню я его.

– Джейн, я заеду, хорошо? – настаивает Тодд. – Просто сначала я должен заехать за Диной.

– За Диной?

– Моя девчонка, – поясняет Тодд.

– «Моя девчонка» – это серьезно.

Нечасто Тодд добавляет «моя» к слову «девчонка». Обычно он называет женщин, с которыми спит, просто «девчонками». Та девчонка, эта девчонка. «Вчера вечером мы с той девчонкой ходили в ресторан», – скажет он. Он редко употребляет имена.

– Вот этого не надо, – обрывает меня Тодд.

– Забудь, поеду на электричке.

Я не обижаюсь на то, что Тодд пытается направить меня по трудной дороге к платежеспособности. Я знаю, так он проявляет свою заботу; он уверен, что лучше меня может распорядиться моей жизнью. Я это ценю и понимаю: братская любовь. Все лучше, чем стоическое, упрямое, неодобрительное молчание моего отца. Он ни разу не спросил меня, как продвигается поиск работы, только прозрачно намекал, что пора бы переехать в квартиру поменьше.

Днем я звоню родителям, пытаясь определить, как они воспримут мою просьбу о деньгах.

Первая реакция отца обескураживает:

– Завтракаешь в своей роскошной столовой? Небось в таком особняке эхо слышно.

– Я не завтракаю, пап, уже три часа дня, – напоминаю я.

– Но я не удивлюсь, если у тебя сбился режим питания, ведь теперь тебе не нужен график.

– Я ем в правильные часы.

Нам с папой нечего сказать друг другу, и поэтому мама настаивает на том, чтобы мы разговаривали. Она вечно выдергивает папу из кресла и требует, чтобы он «поговорил с дочкой». А когда я была маленькой, она заставляла папу проводить с Тоддом и со мной все воскресенья. Как следует поворчав, папа брал нас с собой в офис и окунался в работу, а мы бегали туда-сюда и собирали цепочки из скрепок.

– Тебе нужно переехать в квартиру поменьше, серьезно, – заявляет он. С тех пор как четыре года назад он побывал у меня в гостях, это его неизменный совет.

– Я подумаю над этим, пап.

Отцу не объяснишь, как трудно найти в Чикаго приличное жилье без тараканов. Особенно если на дворе не октябрь и не апрель, когда в этом городе принято переезжать с места на место.

После небольшой паузы папа, кашлянув, заключает: