Текст книги "Сказка Востока"

Автор книги: Канта Ибрагимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Тимур уже был в годах, по прежнему предавался загулу и после сильно болел. Вопрос о наследнике витал в воздухе. И казалось, что это должен был быть кто-то из сыновей. Однако Тамерлан по этому поводу хранил строгое молчание, ибо дети Сарай-Ханум подавали мало надежд. Мираншах был жестоким, грубым и крайне неуравновешенным, любил праздную жизнь, хотя и был отважным воином. Шахрух, наоборот, мягкий, добрый, еще очень юн и тянет его не к ратным делам, а к домашнему уюту.

Другое дело внуки, особенно самый старший – Мухаммед-Султан. Весь в деда: крепкий, выносливый, смелый и при этом весьма рассудительный, рациональный. И никто, никто не знает, что уже есть письменное завещание, хранится у духовного наставника. Там прописан наследник – Мухаммед-Султан. Но это в тайне: заранее узнают – наследнику будет тяжело жить. Вот и хранит Тимур строгое молчание, мол, умирать не собирается, там видно будет. И все потенциальные наследники, может, и не любят друг друга, да верность предку и трону хранят, строго соблюдают семейную субординацию. А вот женщины-фаворитки, их всего две, всеми способами борются за трон. Традицию знают все: та мать, чей сын взойдет на трон, станет полновластной царицей и просто изживет не только соперницу, но и ее сыновей. Посему борьба идет подковерная нешуточная. Эта борьба вредит государству, вредит Тамерлану, но ее устранить невозможно – это исторические реалии всех монархий: за все, даже за могущество надо платить. И не так-то легко монарший хлеб есть, эту фамильную «честь» нести, если перед тобой такая соперница, как Хан-заде или, как ее нарекли в народе, Малая Госпожа. Вот кто всеми потугами к трону детей продвигает, и у нее все шансы есть.

Мало того что Ханзаде – вдова, мать Мухаммед-Султана и Пир-Мухаммеда – женщина очень смелая, умная и красивая. Похоронив мужа, она сумела сблизиться с Тимуром, получив его полную благосклонность. А когда Мираншах, сын ее соперницы Сарай-Ханум, был назначен правителем западных территорий вплоть до Кавказа, она поехала к нему в гости, чтобы развеяться. Своей красотой и обаянием покорила сердце деверя, вышла за него замуж (это по кочевым традициям тоже норма) и даже родила сына Халиля, который уже стал юношей.

Казалось бы, что почти все козыри в борьбе за трон были в руках Ханзаде, в том числе и старший сын Мираншах. Да не все так просто в интригах императорского двора. Большая госпожа, пользуясь своим главенством, стала тоже воздействовать на своего первенца. Люди, верующие в Бога, в это верить и поддаваться не должны, но все равно, говорят, в мире есть всякие магии, разные снадобья, отвары или отравы. Словом, и так не совсем уравновешенный Мираншах попал под перекрестный огонь двух влиятельнейших женщин – матери и жены. Под их воздействием он стал совсем сумасшедшим, алкоголиком, наркоманом, деспотом. Мать от него далеко, а вот жену Ханзаде посадил в тюрьму, пытал, хотел было убить, но она умудрилась бежать. Не без влияния старших сыновей не только спаслась, но добилась аудиенции лично с Тамерланом, что даже для такой женщины не просто. Повелитель всегда был к Ханзаде благосклонен: она получила такие же апартаменты и привилегии в гареме Тамерлана, как и Сарай-Ханум. По традиции она была признана второй дамой или Малой госпожой. Теперь борьба из заочной, когда они были далеки, стала очной – под одной крышей, в одном дворе.

Чтобы эту вражду как-то ослабить, Тамерлан предпринял следующий ход – он в очередной раз женился на юной дочери монгольского хана. В этом замысле есть иной подтекст, более существенный в стратегическом плане.

Дело в том, что неизвестно, как долго продлится поход в Индию, и надо обезопаситься со всех сторон. Золотая Орда разгромлена и с севера угроз нет. На западе всюду мятежи, но там нет консолидированной силы, к тому же там Мираншах и с ним двадцать пять тысяч воинов. А вот с востока опасность есть. И вот тогда с монголами Тамерлан породнился, и в этом очень дальновидная стратегия: он мечтает, давно мечтает захватить Китай. Но это впереди, а пока он двинулся на Дели.

Это после Тамерлан любит наслаждаться награбленным, а до этого он, несмотря на свой возраст (ему уже пошел шестьдесят третий год) и свои болезни (есть подозрения на костный туберкулез), он был человеком целеустремленным, выносливым и одержимым. Он, как и его окружение, знал, что в случае провала, гибели или пленения его империя сразу же рухнет. И родные до последнего отговаривали его от индийского похода, и даже звездочеты предсказали ему неблагоприятный исход. На что он самонадеянно ответил: «Экая важность – совпадение планет! От звезд не зависят ни радость, ни горе, ни счастье, ни несчастье! Я никогда не стану откладывать исполнение того, для осуществления чего я принял все необходимые меры».

В начале 1398 года Тамерлан с основным войском спешно выступил в поход. От его внуков поступала весьма противоречивая информация. Как и предполагал дед, его любимец Мухаммед-Султан со своим заданием успешно справился, перейдя Зеид, двигаясь вдоль гор Кашмира, он исполнил приказ: взял область Лахор.

В отличие от старшего кичливый внук Пир-Мухаммед с большими потерями преодолел горы Гиндукуш, надолго застрял в боях под Кабулом, так и не смог сломить сопротивление афганцев. Лишь по приказу Тимура Мухаммед-Султан прислал на помощь родному младшему брату десять тысяч своих воинов, и только после этого Пир-Мухаммед смог двинуться дальше. Однако его цель – Мултан – тоже долго не покорялась. После двух месяцев осады город сдался. Да это облегчения не принесло: от какой-то болезни все кони пали, и в это самое время местный полководец, афганец Муса, напал на гарнизон Пир-Мухаммеда у крепости Ираб, разгромил его, а военачальника Лашкер-Шаха, старого друга Тимура, взял в плен и казнил.

Зная, что ситуация Пир-Мухаммеда очень тревожная, Тамерлан стал форсировать марш. Это был наитяжелейший переход через непроходимые горы в самый неблагоприятный период года, когда днем все тает, журчит, и рябит от солнца и снега в глазах, а ночью все сковывается льдом, когда от малейшего шороха с вершин обрушиваются снежные лавины, а в узких ущельях бурлит вода, закрывая проход, и тогда приходится сутками стоять на месте в эту стужу или дождь, пока инженерная часть не прочистит проход или не наведет мост, а отходных путей нет. И здесь, за каждым поворотом, небольшие, но жестоко бьющиеся за свои горы афганцы, которые ни днем ни ночью покоя не дают. На этом переходе бывают дни, когда лишь Тамерлан едет верхом, и его коня человек десять поддерживают. А потом и это невозможно: изготовили что-то вроде ломовых дрог, на них Повелитель, а его коня несут на руках. И это притом что правая больная рука Тамерлана от переохлаждения заболела еще больше, опухла, от абсцесса ему делали анестезию, и после этого он шел целый день пешком через заснеженный перевал.

Об этом переходе в истории остался один рассказ. На пути встретилась крепость, возведенная на вершине горы. Овладеть ею казалось невозможным: потери были несоразмерны. Разъяренный Тамерлан обрушил потоки брани на своих командующих и даже угрожал саблей. Все покорно молчали. Как обычно в такие моменты Повелитель начинал играть в шахматы. Думая, что он окончательно успокоился, один из ближайших соратников заметил, что столь малая крепость не стоит стольких усилий. Этот старый друг за трусость был лишен всех званий, имущества и тут же был отправлен в ссылку на кухню, где и дожил до конца своих дней. А крепость не без огромных усилий и потерь была взята, всех истребили, все сожгли.

После сложного горного перехода Тамерлан спустился в Кабул, в область Кафиристан. Эта местность всегда была бедной, да к тому же до него ее обшарили его внуки. Но тем и велик Тамерлан, что у него всюду нестандартный подход. Вроде бы следуя очередному своему капризу, он велел своим ратникам, будто бы ничего более важного нет, выкопать для местных жителей столь необходимый длинный оросительный канал, позволивший впоследствии построить в том краю множество новых поселений.

От этого мероприятия он получил немало выгод. Во-первых, благосклонность местного населения, за что в молитвах произносят его имя. Во-вторых, надежный тыл. В-третьих, пополнение его рядов местными воинами, что весьма важно. И, наконец, к нему, как к великому полководцу и человеку, потянулась местная знать, и среди них некто Малик – брат того самого разбойника Мусы, который уничтожил весь гарнизон Пир-Мухаммеда в крепости Ираб.

– О Повелитель, – говорил Малик, – мой несчастный брат Муса – жестокий и неверный человек. Он поступил плохо с твоими людьми и казнил твоего командующего. Я не таков, буду верой и правдой служить тебе, и у меня под командой тысяча воинов.

– Веди сюда людей, – постановил Тамерлан.

После этого он велел арестовать Малика как предателя, а его людям предложил служить в его рядах, противление – казнь. А следом послание Мусе: «Дорогой Муса! Вопреки наветам твоего недостойного брата, я давно наслышан о тебе, твоей смелости и верности. Что случилось, то случилось, видно, так было предписано Всевышним, хвала Ему. Я верю в нашу долгую дружбу, мы породнимся: у меня много внучек. А сейчас ты назначаешься командующим фронта и крепости Ираб, а позже и Мултан с областью – твои. С этим искренним посланием я высылаю к тебе гарнизон из двух тысяч человек. Сам прибуду в гости позже. С уважением, эмир Абул-Мансур-Тимур».

Вскоре Повелитель прибыл сам к Мусе и был принят как величайший гость, в честь которого был дан роскошный пир. Однако на следующий день, когда Тамерлан соизволил прогуляться вокруг крепости, кто-то из воинов выпустил в сторону Великого эмира стрелу. Эта провокация не осталась безнаказанной: голову Мусы насадили на шест, его воинов разрубили.

В начале октября на сооруженном для него понтоне Тамерлан переправился через Инд. Противостоять его огромной армии здесь не было сил. Города сдавались без сопротивления. Воины Повелителя вели себя как всегда – дикари. Опять насилие, смерть, грабежи, поджоги, рабство. Лишь одного требовал Великий эмир от своих воинов – не трогать богословов.

За Индом Тамерлан первым делом бросился в сторону Мултана, где в осажденной крепости спасался внук Пир-Мухаммед, освободив которого, Тамерлан отдал приказ: «Провинция Пенджаб на пять дней ваша».

Это были густонаселенные места, где в основном жили простые крестьяне. Разорение, насилие и убийства продолжались семь дней, после чего у каждого воина появилось много рабов и добычи.

Поход на Дели продолжился, и на пути оказалась мощная Бхатпирская крепость, где было многочисленное войско раджпутов. Это были смелые воины, и смерти они не боялись. Но у них не было опыта войн, не было той тактики, дисциплины и воинской хитрости, что имелись у нападавших. За упорное сопротивление Тамерлан приказал всех жителей сжечь, а город сровнять с землей.

После этого без всяких препятствий Великий эмир дошел до ворот Дели. Разведка Тамерлана, работавшая в Дели уже целый год, донесла, что город кишит беженцами. Армия султана Дели – в пятьдесят тысяч, хорошо вооружена, имеются дотоле неизвестные «огненные горшки» – что-то вроде зажигательных гранат, начиненных горящей смолой, и ракет с железными наконечниками, которые, коснувшись земли, взрывались и подскакивали. Но главный страх внушали слоны.

Войско Тамерлана составляло девяносто две тысячи человек, из них шестьдесят – быстрая кавалерия. При таком раскладе сил (да и как иначе?), раз пришел, надо было начинать штурмовать город. Да в том-то и заключался полководческий гений Великого эмира, что он в разных ситуациях по-разному подходил вроде бы к одной и той же цели – захвату крепости. На сей раз он просто отошел подальше от поселения, позволил воинам развлекаться с пленными, приказал рыть оборонительный ров. И одновременно ходит слух: мол, добычи вдоволь, ее бы через горы унести. А с запада, где Мираншах, все неспокойно: грузины – с севера, мамлюки – с юга и Баязид Осман – по центру отобрали большие территории. Сын ситуацию не контролирует, что-то там тревожное происходит. И даже в сам Самарканд какие-то неприятности проникли. Тамерлан, у которого постоянно налажена связь со всеми территориями, в курсе всех дел, и он высылает в столицу срочного гонца с приказом: «Казнить Шад-Мульк!»

В Самарканде тревога: под каждым кустом, в каждой подворотне все разыскивают некую Шад-Мульк, найти не могут. И мало кто знает, кто она такая. В столице волнение. При чем тут какая-то Шад-Мульк, если Повелитель уже месяц под Дели стоит, взять не может, даже в атаку не идет? Неужели конец? Неужели сдался старик? Хоть бы живой вернулся.

Да и в самом стане Тамерлана господствует такое же настроение. Даже Повелитель пребывает в нерешительности, не знает, что правильнее предпринять, тем более что астрологи и шаманы опять предрекают неблагоприятный исход. На очередном военном совете два опытных военачальника обратили внимание на возможную опасность: в обозе, с тыла, более ста тысяч пленных – это обычные земледельцы, девушки и юноши.

– Что если с фронта надавят слоны, а с тыла поднимутся пленные?

– Разумно, – немного подумав, ответил Повелитель. – Всех, я повторяю, всех истребить немедленно. И смотри, лично я своей рукой убью того, кто по скупости или из жалости моего приказа ослушается.

Приказ был исполнен ровно за час, и как говорится в летописи, некий ученый-богослов, что был в свите Тимура, который в жизни и курицу не зарезал, был вынужден умертвить полтора десятка своих рабов.

От такой крови люди сходят с ума, а Тамерлан, наоборот, воодушевился. Он сделал несколько как всегда неожиданных распоряжений по подготовке к бою и направил силы в атаку. Задача была одна – как только появятся слоны, изобразить панику и страх и отступать в определенное место, где вырыты ямы-ловушки для слонов. Некоторые слоны проваливались, однако многие шли вперед, и контратака продолжалась. Тогда Великий эмир пустил в ход вторую заготовку: несколько тысяч буйволов обвязали просмоленной соломой и ветками хвойных деревьев, подожгли и погнали в сторону индийцев. Обезумевшие от страха мощные буйволы смели со своего пути слонов, вклинились внезапной лавиной в армию индийцев, а следом шла конница тюрков. Султан Махмуд-шах бежал с поля боя. А Великий эмир сказал: «Победа – женщина. Она отдается не всегда, и надо уметь ею овладевать».

В конце октября Тамерлан вступил в один из прекраснейших и богатейших городов тогдашнего мира.

– Пощади нас и город! – его встречала влиятельная мусульманская знать Дели.

– Я всегда благосклонен к единоверцам, – отвечал Повелитель, но взамен потребовал огромную дань.

Когда контрибуция была выплачена, он выставил охрану в центре города и уединился в чужом гареме. В эту же ночь, вопреки указу Тамерлана, в городе начались погромы. На утро и еще сутки влиятельные делийцы пытались дойти до Тимура. Он был пьян и спал. А когда проснулся, картина была ужасная: город догорал, почти все мирное население было перебито. Более страшного насилия в летописи нет, а Тимур просто заявил: «Видит Бог, я этого не хотел».

Тем не менее, отдохнув в Дели пару недель, Тамерлан двинулся дальше. Он захватил город Мирут, истребил все население и дошел до реки Ганг. По сведениям его шпионов, там за рекой, в непроходимых лесах у подножия Гималаев, тысячелетиями живут раджи. Туда ни Македонский, ни кто-либо другой из завоевателей ни до, ни после не проникал. Там все богатства мира. Ой, как хотел Тамерлан продолжить поход, но его воинство превратилось в некий кочующий сброд, ведший за собой стада животных, женщин, мальчиков, телеги с мешками.

Этот народ надо было скорее вести в Самарканд, не то ожидать можно что угодно: дисциплины уже нет, все обогатились. И тогда он послал в Самарканд гонца: «Я победил!» А вслед еще одного: «Казнить Шад-Мульк!»

«Кто такая Шад-Мульк?» – расспрашивали все, да мало кто знал настоящее имя – Шадома!

* * *

Шадоме казалось, что за свой пусть и недолгий век она уже успела повидать и испытать всю грязь и фальшь человеческого бытия. Однако то, что предстало пред глазами и сдавило от вони гортань, повергло ее в ужас. «Как так, наверху белый хлеб, а внизу такой смрад, и все под одной крышей?» – был ее первый непроизвольный вопрос, когда она попала в полуподвальное помещение внешне благопристойного, чистенького предприятия под названием мукомольня. А когда при свете убогого ночника она увидела в клетке какое-то живое существо, чуть не потеряла сознание, да произнесенное ее имя, и не как здесь, а чисто на кавказский манер, заставило ее встрепенуться, и какая-то сила потянула вперед.

Его бы и родная мать не узнала даже по голосу: это просто шевелящаяся жердь, на которую накинули провонявшиеся фекалиями лохмотья, а сверху – буквально череп, без ушей, обтянут посеревшей кожей, и лишь глаза, эти большущие светлые, обезумевшие глаза. Вот их-то она узнала. Она их до сих пор помнила, потому что только их в жизни любила.

Эти очи Шадома знала. Знала, что когда Малцаг спокоен или ему приятно, его глаза как-то странно увлажняются, словно маслом помазаны, и цвет приобретают темно-синий, мягкий, добрый. В непогоду эти глаза светлеют, блестят, в них шалость предстоящей грозы. Но бывает еще одно выражение – это в бою или в преддверии боя, когда глаза округляются, становятся стеклянно-серыми, бесстрашными, свирепыми, хищными, как у зверя, – это борьба, когда он забывает о жизни и смерти, это состояние опьянения, безрассудства, дерзновенного упоения и вихря огня. Именно эти глаза увидела Шадома, и она их узнала.

В ее сознании только совсем молодой Малцаг был тем воином, тем горцем-джигитом, настоящим героем, который не только посмел, но и сумел как-то противостоять диким полчищам Тамерлана. И именно Малцаг нагло, дерзко и смело напал на святая святых – базовый лагерь Великого эмира, разгромил его и, самое главное, вызволил ее из хищных лап этого коварного злодея.

Малцаг ненамного старше Шадомы. Они оба были юны, и она была его самой первой и поэтому бесконечно желанной женщиной. И он полюбил Шадому с первого взгляда еще тогда, когда ее, совсем еще юную, чистую, белокожую, несчастно-заплаканной девочкой привели в шатер как дар Повелителя. И на его глазах Шадому насиловали, а потом, одурманив сознание опиумом и другими гадостями, заставляли голой танцевать, деспота ублажать.

Все это Малцаг видел, еще худшее представлял, но, помня об обстоятельствах, а более – имея мужское достоинство, он ни разу не только не упрекнул или намекнул, а даже не вспоминал об этом. Лишь раз или два, пытаясь ее обезопасить, Малцаг хотел отвезти Шадому подальше в горы, к сванам. Однако гордая девушка наотрез отказалась, с Малцагом делила все тяготы суровой походной жизни, чуть ли не сама принимала участие в боях. А последний эпизод, когда Малцаг с ее помощью бежал, она восприняла как должное: тогда либо оба погибли бы, либо один мог спастись.

С тех пор об участи Малцага она ничего не знала. Свою жизнь спасенной никогда не считала. Правда сама жизнь уже дважды делала ей подарки, короткие мгновения радости, – это время, проведенное с Малцагом, и неожиданное появление ее старичка. Последний, вдохнув было в нее искру жизни, недавно навсегда ушел, и она пребывала в гнетущем состоянии, в некой безысходной тоске и пустоте. И вдруг судьба вновь послала ей близкого человека, ее первую и единственную любовь – Малцаг! При виде его она едва не лишилась чувств, да благо рядом был доктор Сакрел.

– Надо действовать, надо его спасать, – поддерживая, взбодрил он Шадому.

Как надо действовать в Измире, Шадома уже знала: к счастью, здесь все, кто у малейшей власти, на деньги падки. От предложенной Шадомой суммы надсмотрщик Малцага чуть не поперхнулся от ликования: ему и добивать не надо, и трехмесячный доход, и утром он подпишет акт, что больше такого муниципального раба, как Малцаг, уже нет. А сейчас он с готовностью помогает увести полуживого раба. А Малцаг на вид – ну совсем тощий, лишь скелет, а поднять, тем более нести его нелегко. Да, видно, свобода и свежий ночной бриз вдохнули в него жизнь, так что он сам пошел, только не прямо, а по привычке в бок его косит, словно вновь круги под кнутом наяривает. Этого всплеска энергии хватило ненадолго: ослабевшие ноги в один миг подкосились, и он, теряя сознание, упал.

– Понесли, я тороплюсь, – волновалась Шадома.

– Куда мы его понесем? – также взволнован и Сакрел.

– Ко мне домой, – задыхаясь, отвечает она.

– У тебя есть дом? – оторопел Сакрел. – Ну и ну, а я двадцать лет здесь – в чужом сарае ютимся.

Измир – город небольшой, делится на две части: крепость-порт, где Родосские рыцари-христиане (Смирна), и сам город, что значительно разросся при сельджуках. Путь до дома Шадомы вроде недалекий. Однако им было не под силу Малцага нести, да к тому же могли привлечь нежелательное внимание. Малцаг, словно догадываясь об этом, ненадолго пришел в себя и, опираясь на спутников, пытался идти, но уже на пороге буквально рухнул.

Домик небольшой, саманный, чистый, теплый, всего две комнаты. Без излишеств, но все, что нужно, есть. Зажгли масляную лампадку, и стало совсем уютно.

– Ну, ты молодец! – восхищался доктор, а она словно не слышит, возится возле постели, очень спешит.

Сакрел уже повидал жизнь, к тому же он врач, значит психолог. Он сразу понял, что меж этими молодыми невольниками какая-то мощная связь, какая-то сила влечения, что гораздо больше любви. Однако Малцаг лежит почти без чувств, а девушка – умело ухаживает за ним: на лице и в движениях никаких чувств, никакой страсти, вроде только расчет и сухость. Но Сакрел понимает, что эта внешняя суровость – как защитная маска от жизни лихой… а что станется с его девочками, совсем детьми? От этих мыслей скупая слеза невольно покатилась по щеке, застряла в поседевшей бороде.

– Я подневольна – раба, – подтверждая мысли Сакрела, строго говорит Шадома. – Должна бежать. Смогу приходить только днем, и то изредка.

– Я тоже раб, – сказал Сакрел, поняв, что девушка давно это определила. – Как раз днем на службе в больнице, а каждую ночь буду наведываться… А сейчас с тобой уйду, лекарства ему нужны.

Они спешно засобирались, уже покидали жилище, когда тяжело сопящий Малцаг шевельнулся, с трудом приподнял голову:

– Шадома, – слабым голосом прохрипел, – спаси его девочек.

– Каких девочек? – удивилась она. – Где они?

– У тебя, там, в «Сказке Востока», – прошептал Малцаг. Еще строже и печальнее стало лицо Шадомы, она задумалась и после продолжительной паузы неуверенно ответила:

– К счастью или к сожалению, но «Сказка Востока» – не мое заведение. Я постараюсь.

– Постарайся, – медленно подняв руку, Малцаг слегка погладил пальцами ее плащ и, как бы подталкивая, прошептал: – Иди, спаси их, а то как мы.

В ту же ночь Сакрел вернулся. Он буквально заставил Малцага есть, принимать нужные микстуры, а когда начал растирать тело странно пахнущей мазью, Малцаг погрузился в глубокий сон.

Дважды Малцаг просыпался – никого не было. Светлый день, и он в пьяной истоме, блаженно засыпая, думал, что наконец-то попал в рай. Легонько теребя по плечу, его разбудил Сакрел, на лице улыбка:

– Я так рад, так благодарен тебе, – сходу выпалил доктор, а потом шепотом, как великую тайну: – Дети домой вернулись. Я так счастлив, а жена!.. Ты не представляешь!

Чуть позже его голос был требователен и строг:

– Это все надо съесть. Твой желудок отвык, а силы нужны. Ешь, ешь, запивай. Через недельку встанешь.

На следующий день Малцаг уже сам встал, а ночью, когда Сакрел осторожно приоткрыл калитку, он его встречал.

– Это ты? – испугался доктор. – Да как же так возможно? – все удивлялся он. – Пошли в дом, тебе нужен покой.

– А где Шадома? – о своем печалился Малцаг. – Почему не приходит?

– Не знаю. В ту ночь на рассвете она привела моих девочек… была очень встревожена и торопилась.

– Думая о ней, они замолчали. Первым заговорил врач:

– Видать, нелегко ей мои девочки обошлись. А я ее толком и не поблагодарил.

– Еще успеешь, – грубо процедил Малцаг и, отрешенно глядя на огонь: – Ты должен пойти в «Сказку Востока».

– Да ты что?! – встрепенулся Сакрел, невольно отпрянул, но, увидев гневный взгляд Малцага, он сразу сник и тихо вымолвил: – Один вход туда стоит золотого, – он глубоко вздохнул, – а я, поверь, в долгах.

Это откровение смутило больного, он покосился в сторону свертка с едой:

– О, об этом не волнуйся, – оживился врач, – в больнице еды вдоволь: милостыню дают. А вот денег – нет. Сам знаешь, все больные, как ты, – рабы.

– Я уже не раб! – чуть ли не крикнул Малцаг, от возбуждения сжал кулаки. – И никогда им не был!

– Успокойся, успокойся, – обхватил его Сакрел, – тебе нельзя волноваться, поешь. – Он усадил молодого человека, и чуть позже, когда Малцаг уже жадно ел: – Аппетит появился – очень хорошо. – И как бы про себя, – нравится мне твой бунтарский дух: где-то он тебя сгубил, где-то спас, но сейчас быстро к жизни вернул.

– Какая это жизнь! – возмутился Малцаг. Он с ненавистью посмотрел на грудь, где клеймо, провел рукой по ране, где когда-то было ухо, печально опустил голову.

– Ты не огорчайся, – какая-то ирония появилась в тоне доктора. – Я уже об этом думал, – он тонкими пальцами погладил клеймо на груди, такое же – на плече. – Все поправимо. У тебя и так все тело в ранах, появятся еще две: вырежу я тебе их – пустяк.

– А уши? – как ребенок насупился Малцаг.

– А что уши? Вот отрастишь волосы и ничего видно не будет… А пока шапку носи, или чалму, как здесь ходят.

– Вырезай сейчас, – загорелись глаза кавказца.

– Ну-у, ты что? Это ведь операция. Тебе окрепнуть надо.

– Я уже крепок, – вскочил Малцаг.

– Это дух твой всегда крепок, – постановил врач. – А тело: посмотри на себя – одни кости. А операция – как две раны. Ты ведь знаешь, что это такое.

– Когда можно будет? – загорелся молодой человек.

– Посмотрим, – ответил Сакрел, засуетился по комнате, что-то прибирая.

– Ты уходи, – уловил его мысль Малцаг и, видя, как тот что-то не решается сказать: – Мне уже лучше, можешь приходить через ночь, даже через две.

– Да, – горестно вздохнул доктор, – боюсь за детей, как бы вновь не забрали. Рабы, – развел он руками.

– Ты с этим смирился, – сух молодой голос.

– Нет-нет, надо что-то делать, что-то предпринять. Где же Шадома?

– Хе-хе, – неестественно едок тон Малцага, – на публичную девку будем уповать.

– Не говори так! – повысил голос Сакрел. – Она спасла нас.

На это Малцаг ничего не ответил, а доктор еще помялся в дверях и напоследок сказал:

– Ты это от ревности… значит, любишь. Прошло две недели, Шадома не появилась.

– Это из-за моих девочек, – все сокрушается доктор, а тут еще забота: Малцаг выздоравливает, молодой организм требует еды, и не как прежде, а с голодными глазами он бросается на жалкий сверток с едой и с набитым ртом, как бы усмехаясь:

– Ха-ха, своих детей еле кормишь, а тут едун напал, да еще какой неблагодарный.

– Тебя-то по жизни я обязан кормить и благодарить, – жалок голос врача, – да и в больнице много не возьмешь. Стыдно, – он глубоко вздохнул и жалобно продолжил: – мулазимы приставали, говорят, больницу обворовываю. Даже пригрозили.

– То-то на тебе лица нет, – бесстрастен голос Малцага.

– Что мне делать, я ведь раб?

– Принеси мне одежду, – вдруг выпалил кавказец.

– Что ты надумал? – испугался доктор, а потом, – только то, что на мне, тебе уж больно мала. – И вновь, увидев его уничтожающий взгляд: – ладно, я как-нибудь постараюсь.

С каждой встречей, а они становились все реже и короче, разговор у них не клеился. Оживающий Малцаг выдвигал массу идей, требований, чего кроткий врач никак исполнить не мог. Лишь одно он предложил:

– Давай сделаю операции.

– Операции? Некогда, – ответил Малцаг, непонятным блеском горят его глаза.

В следующий раз, когда доктор пришел, в доме никого не было, а на столе очень много еды, и такой, какой сам Сакрел давно не видел. В тягостном волнении Сакрел стал ждать, вскоре заснул, и уже в узком окошке брезжил рассвет, когда его разбудил Малцаг.

– Ты где был? – тревога в голосе Сакрела.

– В море купался, – как утро свеж и бодр молодой кавказец.

– Ночью по городу ходить опасно: янычары и мулазимы кругом.

– Так они друг друга и охраняют, – посмеивается Малцаг, и тут же, с тоской: – Днем, в таком виде, куда я пойду?

– А это откуда? – доктор кивнул в сторону стола.

– О, Бог послал, – напускная бесшабашность в жестах кавказца. – Да и что же я за здоровый мужчина, ежели самого себя не прокормлю?

– Воровство – нехорошо, – почти шепотом выдал доктор, пряча взгляд.

– А ты, не воруешь в больнице?

– Ну, – дернулся Сакрел, – мне за труд положено.

– А я что, мало трудился? – расправил плечи Малцаг. – Ты мне свою холуйскую мораль не читай. Лучше вспомни своих детей-рабов.

Они разошлись в разные стороны маленькой комнатенки.

– Ты мне ничем не обязан, можешь более ко мне не ходить, – холодность в словах Малцага.

– Приду и буду ходить, – в тон ему ответил врач.

– Тогда, – молодой человек сделал шаг навстречу, – ты должен наконец-то понять одно: мы здесь рабы, хуже скотов. У этого общества нет перед нами никакой ответственности. Неужели она у нас должна быть?

– Нам надо бежать, – как великую тайну прошептал доктор.

– Куда? Как? Тем более с твоими детьми. А Шадома?

– Что нам делать? – подавлен реальностью Сакрел.

– Мне нужен кинжал, длинная веревка и крюк.

– Завтра.

– Нет, сейчас же, – перебил Малцаг.

– А работа? Больные?

– А Шадома? Каково ей? Действуй! – уже в полный голос командует Малцаг. – Днем с оружием идти тебе же безопасней, – он уже все просчитывает. – Мне нужна дождливая ночь, сильный дождь.

– А дождь зачем?

– А в дождь, тем более ночью, все – и люди, и собаки – по конурам прячутся.

Как и велел Малцаг, доктор в то же утро возвратился. Правда с кинжалом не получилось: принес большой туповатый нож и крюк – так, для крупной рыбешки. Зато веревка длинная, прочная и хороший плащ.

– А это зачем? – удивился Малцаг.

– Ну, будет дождь.

– А что, верно, – доволен кавказец. – Вот теперь ты правильно мыслишь. Приходи в ночь после дождя.

Хоть в этом им благоволила судьба: двое суток, не переставая, лил дождь. Он еще накрапывал, когда Сакрел среди ночи явился в потаенный дом. Малцаг спал, от скрипа дверей вскочил, увидев доктора, довольно потянулся:

– Хорошо, что пришел, я проголодался.

Сакрел как примерный слуга стал безропотно накрывать стол и, не выдержав, сам заговорил:

– Весь город лишь об одном болтает: кто-то из своих почти всю дубильную мастерскую перерезал.

– А почему из «своих»? – словно праздность в тоне Малцага.