Текст книги "История советской фантастики"

Автор книги: Кац Святославович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Ныне, когда роман Роберта Хайнлайна неоднократно издан, особенно печально сознавать, что труд жизни А.Гамова не увидит света: сразу после ареста переводчика КГБ провел "большую чистку" московского самиздата, изымая, в первую очередь, гамовскую "Луну..." На сегодняшний день полный текст перевода считается утерянным. (Полукустарные подстрочники, сделанные второпях в начале 90-х, дают слабое представление об истинном облике романа Роберта Хайнлайна: не исключено, что особый блеск этому произведению придал как раз Гамов. Топорная работа толмачей-коммерсантов превратила эту книгу в заурядную беллетристику...)

По сравнению с Гамовым, члены кружка "возвращенцев" (Покровская, Новиков и Кузнецов), можно считать, отделались легким испугом: они получили всего лишь условные сроки – может быть, потому, что на процессе умеренно раскаялись. "Литературный салон" Дениса Новикова не был ни "кружком Петефи", ни "группой последователей чехословацких ревизионистов из газеты "Литерарни листы" (как поначалу пытался представить дело ретивый следователь КГБ Станислав Могутин – опять-таки цитирую по книге И.Алексеевой). Это был на самом деле салон или клуб на квартире Новикова, где молодые литераторы читали и обсуждали свои произведения. Криминал, правда, был в определенной тенденциозности текстов: принцип "возвращения к Земле" авторы старались соблюдать неукоснительно. Если судить по меркам 90-х, участники кружка сочиняли вполне обычную "психологическую" фантастику, где и сюжету, и науке было отдано положенное место ("Караван" Д.Новикова, "Атомная быль" Ю.Кузнецова и др.). Во всех этих повестях и рассказах была, однако, одна важная особенность – в них начисто отсутствовала Луна, даже намеки на "официальный" спутник Земли считались неприличными. По мнению Светланы Покровской, главного теоретика кружка, ставшая основой государственного кича Луна была безнадежна для литературы. "Эстетизировать Луну, – писала Покровская в своем трактате, приобщенном к материалам дела, – так же нелепо, как эстетизировать серп и молот, кремлевскую стену или красное знамя. С той поры, как Луна сделалась предметом советского культа, она тотчас же оказалась мертва в плане искусства, превратилась в "дежурное блюдо", подаваемое в Секции фантастики СП СССР. Даже модная интеллигентская ирония по отношению к Луне, которой сегодня бравируют некоторые "новые фантасты", всего лишь примета их рабской зависимости от этого культа, ибо видимость спора на равных с мертвой догмой только придает духовному насилию социума над личностью внешне респектабельный характер. (...) Мы должны забыть о Луне – раз и навсегда. Мы не в силах прекратить бессмысленный и нескончаемый поток "лунной прозы". Единственное, что мы можем, – игнорировать его..."

Выдержки из трактата Покровской оскорбленный С.Кургузов после процесса над "возвращенцами" зачитал на Секции, призывая писателей-фантастов разделить его праведное негодование. Он даже настоял на специальной резолюции Президиума Секции (No 192, декабрь 1970 года), в которой осуждались "литературные пигмеи, недостойные даже касаться великого спутника; символа наших свершений и побед..." В эти дни молодой фантаст Донат Быков, тогда еще правоверный член Секции, записал в своем дневнике: "17 декабря. Секция. Выступление Большого Босса. Резолюция по "возвращенцам", которую мы приняли единогласно, производит жуткое впечатление. В такие минуты просто хочется согласиться с автором трактата: о Луне, как о покойнике, надо писать либо хорошо, либо ничего. Мы все дружно пишем плохо. Ergo..."

В целом же, позиция члена кружка Дениса Новикова была уникальной. Не до, ни после "возвращенцев" никто (как кургузовцы, так и их оппоненты из противоположного лагеря) не был в состоянии избежать "лунного" соблазна. Хорошо это или плохо для литературы, но такая форма духовного эскапизма у нас не прижилась.

Прежде чем перейти к одной интересной и даже несколько таинственной фигуре, ворвавшейся в литературную жизнь начала 70-х, следует, для порядка, сказать хотя бы несколько слов об этой самой "литературной жизни".

В феврале 1970 года подал в отставку с поста главного редактора "Нового мира" Александр Твардовский. В 1971 году произошла "смена караула" в московском издательстве "Молодая гвардия", откуда были уволены наиболее либеральные сотрудники. Таким образом, практически вся "новая волна" фантастики оказалась в безвоздушном пространстве. После внушительной оплеухи, которую мы получили в 1968 году от американцев и которую, введя танки в Чехословакию, вернули мировой общественности, любые признаки политических "заморозков" никого уже не могли удивить. Привыкли к закрытым процессам, привыкли к бесконечной ругани в прессе, направленной против "милитаристской и человеконенавистнической американской фантастики". Многие фантасты, принципиально не входящие в Секцию, вынуждены были переквалифицироваться, обратиться к второстепенным жанрам: Д.Гранин занялся научной популяризацией (повесть "Эта странная жизнь"), В.Быков взялся за партизанскую тему ("Сотников", "Обелиск"), В.Тендряков – за подростковую (повесть "Весенние перевертыши"), В.Розов увлекся бытовыми картинками из жизни мелких начальников и средней интеллигенции (пьесы "С вечера до полудня", "Ситуация", "Четыре капли"). Что касается В.Дудинцева, то после запрещения его "Новогодней сказки в лунную ночь" он вообще перестал писать прозу – какую бы то йи было. Пожалуй, из всех "звездных мальчиков" начала 60-х только Василий Аксенов еще не изменил фантастике (хотя и ему с каждым годом все труднее становилось опубликовать без купюр каждую новую вещь, а многие так и не удалось вообще). Да еще Сергей Потапов писал по рассказу в год, изредка мелькая в каком-нибудь периферийном издании. Десятки литераторов-фантастов ушли в самиздат и "тамиздат": это было опасно ненадежно, но все-таки лучше, чем писать "в стол". Только за 1971-1973 гг. во франкфуртском "Посеве", в анн-арборском "Ардисе" и парижском "Либерте" вышло три десятка фантастических книг, среди которых, конечно, были переиздания (вроде "Не хлебом единым" В.Дудинцева или повести "Четверо" С.Потапова), но большинство произведений были новыми. Лучшие из этих книг отличались высоким художественным уровнем и резкой полемической направленностью. "Астронавт Чонкин" Владимира Войновича был, по сути, открытым вызовом той приукрашенной и поднятой на котурны фигуре космонавта, которую – чисто "лабораторным путем" – вывели в своих ретортах фантасты из Секции. Чонкин был нарушением правил. Маленький, дураковатый с виду, в косо висящем гермошлеме, в скафандре с чужого плеча, он и на Луне-то оказывался по недоразумению, и орден свой получал незаслуженно, по наивности разогнав из корабельной пушечки своих соотечественников вместо объявленных по рации американских десантников. Чонкин да его невеста Анка, техник-смотритель с космодрома в Море Ясности, – вот и все "положительные герои", которых автор весело противопоставлял истинным жуликам и придуркам, облаченным в парадные скафандры КВ или мышиные мундиры ЛГБ.

Командор Волков из романа Вадима Меламуда и Владимира Кругликова "Время командора" тоже оказывался один против всех, хотя Меламуд с Кругликовым писали уже вполне серьезное, отнюдь не сатирическое произведение. Волков был смертником, отправленным на американский космодром на мысе Канаверал со специальным заданием накануне гипотетической третьей мировой войны (впрочем, в 70-е она казалась достаточно реальной) и, по счастливой случайности, оставшийся в живых. Он возвращается в Москву, чтобы выяснить, кто же все-таки послал его взорвать не представлявший никакой ценности устаревший модуль. Роман "Время командора" был, без сомнения, сознательно антисоветским произведением; в нем два многолетних "отказника" расквитались с нелюбимым строем. К счастью для писателей, "посевовские" томики "Времени командора" были получены на Лубянке уже после того, как авторам, наконец-то, удалось воссоединиться с несуществующими родственниками на "исторической родине". Владимир Войнович после выхода "Чонкина" на Западе тоже недолго оставался советским гражданином: он был отпущен в ФРГ и тут же лишен "серпастого и молоткастого" советского паспорта.

В Москве в это же время царила Секция. Кургузов, чьи услуги вновь сполна были оценены в Кремле, мог торжествовать. В 1973 году Секция уже окончательно и официально подмяла под себя секретариат СП СССР. Секретарь правления сделался чисто декоративной фигурой и все бумаги обязан был визировать у Кургузова. Злые языки в ту пору утверждали, что Конст.Федин в Переделкино в течение двух месяце пытался написать хоть небольшой фантастический роман или хотя бы какой-нибудь старый, вроде "Необыкновенного лета", наскоро переделать в "лунный" и выдвинуться из аутсайдеров в привилегированные писатели. Но мстительный Кургузов за все послевоенные годы – как только Секция окончательно встала на ноги – ни разу не обнадежил Федина обещанием принять его в "организованные" ряды фантастов. Даже когда Федин выбился в руководство Союза писателей СССР, для Кургузова он все равно остался наглецом, посмевшим в 1934 году в кулуарах I Съезда писателей (Кургузову тотчас же донесли!) обронить, что-де "фантастический роман умер и закопан в могилу..." Такое недружелюбие Кургузова было особенно обидно для Федина, ибо все его коллеги по Секретариату СП уже давным-давно были на льготных основания приняты в Секцию и уже выпустили по одному-два "лунных" романа: Георгий Марков еще в конце 60-х отправил "Грядущему веку" первый том своей производственно-космической, в духе Сем.Шпаныря, эпопеи; Анатолий Иванов и Вадим Кожевников, после консультаций в Пулковской обсерватории, выдали в соавторстве роман-дилогию "Тени исчезают в полдень" и "В полдень, на солнечной стороне", в котором довольно бойко были переложены "на язык родных осин" особенности лунного календаря за март-апрель. Прочие же авторы, многолетние члены Секции и верные кургузовцы (В.Понятовский, АН.Спирин, В.Маркелов и др.) продолжили свой каждодневный труд на благо Луны и Родины, не изменивши себе ни на йоту.

Унылый литературный ландшафт в те годы украшали разве что детские повести Конст.Булычева из цикла про Алешу – на фоне всеобщего маразма, запустения и унылого перепевания "ранних себя" членами Секции эти вещи выглядели довольно привлекательно. Кажется, Булычев был единственным из членов Секции, кто мог позволить себе держаться независимо с Кургузовым: так повелось с конца 40-х, когда "Лунный вопрос" вознес драматурга на один уровень с Главным фантастом. С того времени многое изменилось – прежде всего, сам Булычев сделался либералом и даже пацифистом, однако острое ощущение иерархии, годами воспитанное в Кургузове, не позволяло ему окоротить писателя. В начале 70-х Степан Кургузов не раз и не два пытался вызвать Булычева на откровенный разговор, но всякий раз тот находил убедительный повод для не-встречи... А потом Булычев оказался в Париже, а Кургузову стало не до выяснения отношений с "предателем" и "отщепенцем": подоспели новые события.

Начиная с лета 1973 года, в московском самиздате появились рассказы какого-то не известного доселе автора; подписаны они все были "Виталий Бабенко". В море разнообразной научно-фантастической продукции самиздата эти произведения сразу привлекли повышенное внимание многих. Во-первых, потому что автор обладал явным талантом. И, во-вторых и в главных, потому что за каждым рассказом чувствовались обширные знания и опыт в сфере, недоступной для простых смертных. Основой для неожиданных экстраполяций и гротесков автору всегда служила унылая повседневная жизнь совершенно секретных ракетных НИИ ("ТП"), рутина космических комплексов ("Стоп, машина!") и тихий ужас "плановых" аварий ("Холодильник"). Выдумать такое было невозможно: по множеству конкретных деталей и умению автора ими свободно оперировать чувствовалось, что писал человек, не совсем посторонний в этой области. Видимо, поэтому некоторые читатели восприняли прозу "Виталия Бабенко" чрезвычайно болезненно. А уж когда в рассказе "Музей человека" впервые мелькнул хитрый и умный разработчик Большой Бомбы по имени Игоряша, который был уверен, что правительство золотой рыбкой исполнит все желания его НИИ, а сам он всегда в случае чего в бункере отсидится, – доброхоты покойного Игоря Васильевича Курчатова не на шутку рассердились и посчитали необходимым обратиться в КГБ, чтобы Комитет "нашел и обезвредил клеветника".

Вообще появление в самиздате рассказов про Игоряшу наделало много шума. Автор убедительно показал, что именно кроется за расхожей формулировкой "мирный космос": тщательно скрываемая связь королевской "семерки" и ведомства "Игоряши" сделалась явной, и у читателя не оставалось сомнений, чем будет оснащен первый же серийный транспортный "лунник".

Степан Кургузов, который получил уже из Комитета госбезопасности полную подборку текстов "Виталия Бабенко", вынужден был признать, что никогда ничего подобного не читал и кто именно скрывается за этим псевдонимом, понятия не имеет. "Поищите у своих ракетчиков", единственное, что мог сказать в ответ шеф Секции. (Описывая в своих мемуарах этот эпизод, сам Степан Кургузов был, похоже, всерьез раздосадован, что не смог в тот раз помочь чекистам!)

К началу 1974 года виновный был обнаружен. Вероятно, он смог бы еще какое-то время хранить свое инкогнито, и не потому, что был отличным конспиратором, а потому что никому и в голову не приходило заподозрить лицо такого положения. Автор стал жертвой собственной доверчивости. Свою только что законченную повесть-памфлет под названием "До следующего раза!" он вместо того, чтобы по проверенным каналам пустить по волнам самиздата, решил сразу передать для публикации за рубеж. Тема представлялась ему настолько злободневной, что он не желал ждать. Посредником вызвался быть известный французский журналист Виктор Луи, по всей вероятности, связанный с КГБ. Во всяком случае, на квартире, где автора должен был ждать посредник, его ждала засада.

Кагэбэшники, получив в руки личные документы задержанного, были удивлены и смущены: вредитель-писака, коего ведено было поймать и доставить на Лубянку, имел чин генерал-лейтенанта, был Героем Советского Союза и доктором наук. Мало того, он был одним из ведущих конструкторов королевской "семерки". Звали его Борис Артемьевич Бенько[10].

Первое десятилетие «эпохи спокойствия» было отмечено достойными именами: демонстранты августа 68-го, переводчик А.Гамов, «возвращенцы» из кружка Д.Новикова, автор «Чонкина», мятежный генерал Бенько и еще многие, здесь не упомянутые. Эти люди практически не были известны широкой публике, но отчасти благодаря им политическое «похолодание» не было таким стремительным: их отчаянное стремление «отдышать» хотя бы крошечный кусочек от Большого Холода, вопреки законам физики, все-таки не пропали. Следующей попыткой оказался «Лунариум».

IX. «ЛУНАРИУМ» И ВОКРУГ (1979-1984)

Известный культуролог Сергей Эйгелис однажды заметил: «История советской фантастики – это история ее альманахов. „Селена“ была квинтессенцией тематических поисков 20-х годов, когда канон еще не отвердел и художественная палитра фантаста состояла больше, чем из двух-трех полагавшихся красок. „Последний экземпляр“, чахлый цветок хрущевской „оттепели“, был призван, по сути, реанимировать разрешенный плюрализм 20-х. Напротив, дерзкий „Лунариум“ с самого начала ставил себя в оппозицию официальному „кургузовскому“ курсу, нагло нарушал приличия в расчете на скандал и мордобой. В условиях тотальной несвободы погибнуть обязаны были все, и первые два альманаха в свое время тихо угасли за кулисами эпохи. Только у создателей „Лунариума“ хватило храбрости обреченных превратить неизбежную смерть их детища в мрачноватый хэппенинг, растянувшийся на добрых пять лет».

Статья С.Эйгелиса, откуда взята приведенная выше цитата, написана была в конце 80-х, когда уже трудно было удержаться от соблазна некоторой идеализации "героического вызова" создателей "Лунариума". На самом деле вариант "смерти на миру" рассматривался и редактором, и некоторыми (не всеми) авторами альманаха в качестве всего лишь одной из возможных альтернатив. В 1979 году казалось, что власти, сами не заинтересованные в полной отверженности "второй" фантастики и окончательном переходе ее в самиздат и "тамиздат", пойдут на некий компромисс: уж одно альтернативное издание никак не могло представлять реальной угрозы господству Секции. Складывалось впечатление, что при умном поведении властей "Лунариум" и впрямь мог превратиться в своего рода литературное гетто, откуда оппозиционеры выкрикивали бы своими тоненькими голосочками эстетические протесты посредством тиража в 3-5 тысяч экземпляров (большую часть которого можно было легко вывезти за пределы страны и оставить пылиться в лавках русской книги Восточной Европы и Индокитая). К сожалению или к счастью, ничего подобного не случилось...

Однако не будем забегать вперед.

Идея создать Неподцензурный Неконъюнктурный Альманах Новой Фантастики возникла уже к середине 70-х, когда самиздат, распухающий на глазах у всех, мог разрешиться от бремени как по эту, так и по ту сторону государственной границы СССР. Как раз в эти годы вал громких политических процессов над литераторами несколько поутих, что многими было ошибочно расценено как признак "смягчения курса" (о психушках, куда, вслед за мятежным генералом Бенько, стали втихую отправлять оппонентов "экономной экономики" и "фантастической фантастики", в ту пору знали еще не все). К тому же в периодике стали понемногу появляться произведения В.Аксенова, Е.Евтушенко, С.Потапова, А.Измайлова и других видных "шестидесятников" – что тоже можно было, с некоторой долей воображения, расценить как аргумент в пользу "либерализации". Создавалось впечатление, что достаточно проявить инициативу – и "вторая" фантастика станет полноправной участницей литературного процесса; тем более, что слащавый, нелепо идеализированный образ Луны в произведениях членов Секции, казалось, навяз в зубах даже у насквозь правоверной критики (в 1978 году в "Литгазете" самого Семена Шпаныря деликатно упрекнули в "некоторых самоповторах"). Теперь требовалось только благоприятное стечение обстоятельств.

Удобный случай представился в феврале 1979 года, когда в издательстве "Молодая гвардия" решено было выпустить сборник "Лунариум", своего рода антологию лучших произведений о спутнике нашей планеты, от Сирано де Бержерака и Эдгара По – до Вячеслава Курицына и Степана Кургузова. Предполагалось, что книга выйдет в подарочном издании, с цветными иллюстрациями на отличной финской бумаге и большим тиражом. По непонятным до сих пор причинам вся работа над составлением и редактурой "Лунариума" была поручена всего одному молодому сотруднику "Молодой гвардии"– при этом отсутствовал обычно строгий контроль за работой (вследствие ее очевидной рутинности). Молодой редактор не замедлил этим воспользоваться.

В первую очередь, был сознательно нарушен антологический принцип издания: глупо было переиздавать многократно тиражированное, когда есть столько новых вещей. Составитель почел своею прямой обязанностью включить в книгу только оригинальные, еще не опубликованные у нас произведения. Мало того – не отказываясь от "лунной" тематики, составитель подбирал произведения не по традиционному принципу. В коротком редакционном предисловии, озаглавленном "Обратная сторона Луны", были очень четко изложены критерии отбора. В частности, там говорилось: "Если постоянно питаться одной манной кашей, выпадут зубы. Если при слове "Луна" всю жизнь пускать слюни умиления и восторга, то атрофируются все другие нормальные чувства. Фантастика – не манная каша, а Луна – не фонарик на нескончаемом глуповатом карнавале. Муторная инерция, которая существует в журналах и издательствах, едва не превратила спутник Земли в успокоительную пилюлю для тех, кто живет в состоянии вечного застойного перепуга, стремится всю фантастику подогнать под один ранжир. "Внекомплектная" научная фантастика обречена была на многолетние скитания и бездомность. Теперь у нее есть своя крыша над головой. И Луна, которая светит над этой крышей, только на первый взгляд может показаться непривычной и пугающей. На самом деле она просто очень похожа на Землю..."

Слова предисловия не были пустой декларацией. В альманах действительно попали произведения, авторы которых словно задались целью переменить читательское представление о Луне, создавшееся за годы господства секционной фантастики. Благодаря мастерству составителя, каждая "авторитетная" банальность, каждый трюизм, каждый "освященный славными десятилетиями" шаблон находили в альманахе себе противоядие.

Так, в повести Евгения Велтистова и Мориса Симашко "Гумга" речь шла о поистине страшном месте – закрытом поселении Гумга в лунном Море Спокойствия. Название это даже внешне напоминало Гулаг, и, по существу, поселок этот и был лагерем, где формируются штрафные батальоны. Мальчик Максим из 70-х годов XX века во время игры с отцовским компьютером проваливался в пространственно-временной туннель и попадал на Луну начала XXI века в самый разгар непонятной "звездной войны". Прилежный читатель фантастики, Максим и представить себе не мог такого ада, какой он увидел воочию. Повесть была написана задолго до нашей афганской авантюры, но выглядела гротескной иллюстрацией на тему "войны всех против всех". Луна, как и положено, в повести считалась первым земным форпостом на пути инопланетной агрессии. Но ни штрафники, кандидаты в "пушечное мясо", ни их командиры, ни тем более Максим не могли взять в толк, какой смысл в этой войне без видимого противника. Да и был ли он, этот противник, вообще? Не родился ли он просто из-за сбоев компьютера Генерального штаба? Такие мысли приходят в голову героям на протяжении всего произведения. Но сделать они уже ничего не могут: машина войны пущена в ход, а раз так, нужны и убитые, и дезертиры, и потери – иначе война будет выглядеть ненастоящей. Слово "Гумга" превращается для мальчика в самоубийственный символ общества, где слово и ритуал неудержимо вытесняют реальность, где все игры смертельны, потому что "бой с тенью" ведется до победного конца. Легко понять, почему повесть Велтистова и Симашко, пройдя через множество редакций, не задержалась ни в одной: ее явная антитоталитарная направленность и твердое намерение писателей избегать трафаретных оценок делали произведение неприемлемым нигде, кроме "Лунариума".

Можно согласиться с Борисом Хазановым, заметившим, что "практически все произведения, включенные в "Лунариум", написаны в жанре шока". У читателя, воспитанного на "кургузовском" рационе, Луна-концлагерь, описанная в "Гумге", вызывала потрясение. Еще больше могла шокировать. Луна-бордель из рассказа Евгения Попова "Страдания молодого селеноида" и повести Виктора Ерофеева "Лунная красавица". И Попов, и Ерофеев сокрушали штампы поистине раблезианскими методами: над бесплодной и бесполой пустыней пуританской фантастики всходила Луна, вся переполненная плотью, почти лопающаяся под напором могучих жизненных сил. И кратеры, и горные пики, и даже лунная пыль – всё было олицетворением гениталий. Возможно, метафоры писателей были чересчур прямолинейны, а юмор скорее задирист, нежели тонок, однако эффект был налицо. Каждый поступок ерофеевской "лунной красавицы" Ойги, в лице которой (и в других, не менее важных, частях тела) автор изобразил своеобразного тяни-толкая из европейской расчетливости и русской чувствительности, был почти пародийным перепевом тяжелой "технологической" тягомотины официальной НФ литературы. Там, где у Кургузова, Понятовского, Маркелова, Шпаныря, Казанцева, Спирина и иже с ними серебрились лунные купола станций и складов, дымились заводские трубы и уходили ввысь тела транспортных кораблей; где постоянно "ковали что-то железное" или клеймили что-то зарубежное, – там у Ерофеева вызывающе стояла непропорционально огромная трехспальная кровать под шелковым балдахином, в которой каждый желающий (заплатив по таксе) мог занять место рядом с очаровательной Ойгой. Здесь тоже были свои "технологические" процессы, здесь давались и брались повышенные обязательства, здесь недовыполнялись или, напротив, перевыполнялись намеченные планы, и здесь, наконец, агент любой из разведок обречен был расстаться с одним из своих жизненно важных секретов (не в военно-политическом, но в чисто физиологическом смысле этого слова). На фоне угрюмой нетерпимости, порожденной "холодной войной", ерофеевский Дом терпимости на Луне смотрелся прямо-таки симпатично и мирно. По этой же причине и "юный селеноид" Квекс из рассказа Евгения Попова, прилетевший на Луну из другой звездной системы в надежде на платные удовольствия в, салоне мадам Баттерфляйшман, очень выигрывал в сравнении с бравым полковником КВС Сухловым-Кобеньковским, прибывшем на Луну якобы инспектировать зенитные лазеры, а на самом деле-с той же, что и юный Квекс, целью. Оба героя рассказа прекрасно знают, что никаких зенитных лазеров на Луне нет и в помине (их вообще пока еще не изобрели), но землянин с идиотском видом следует инструкции – в то время, как новоиспеченный селеноид целеустремленно ищет бордель. Позднее Попова обвиняли не только в "порнографии", но и в "клевете на нашу армию"; между тем его Сухлов-Кобеньковский представляет собой поистине универсальный (как военный, так и цивильный) тип отечественного номеклатурного недоумка, привыкшего облекать даже естественные желания в неестественные бюрократические формы. "Страдания юного селеноида", созданные не без помощи табуированной лексики и местами сделанные на грани фола, стали первой попыткой выхода нашей фантастики в еще одну запретную тематическую область и – благодаря "Лунариуму" – попыткой не последней.

Вслед за Луной-концлагерем и Луной-борделем в альманахе возникло жутковатое видение Луны-психушки. Этот образ практически одновременно родился у таких разных авторов, как Сергей Потапов (рассказ "Бедлам"), Донат Быков (рассказ "Dans la Lune comme a la Guerre" – "На Луне как на войне") и американец Филип Дик (короткий роман "Семь кланов Луны", перевод Инны Гуровой). В принципе, предполагалось, что альманах будет состоять только из произведений соотечественников, однако для Филипа Дика было сделано исключение. Дело в том, что вещь эта была в те же годы весьма актуальной и абсолютно "непроходной": в пору, когда объявляли невменяемыми диссидентов наподобие Владимира Буковского или генерала Бенько, невозможно было опубликовать роман, где бывшие обитатели дома скорби оказываются вполне нормальными, зато их врачи – наоборот, маньяками. А уж обращение лунных экс-психов за помощью к инопланетянам, могущим спасти их от нового заключения в сумасшедшем доме, и вовсе на советском языке называлось предательством и каралось по статье УК большим сроком и даже "высшей мерой социальной защиты". Точно так же и рассказы С.Потапова и Д.Быкова в тогдашней политической системе координат выглядели, по меньшей мере, злопыхательскими. Мир нормальный и мир безумный менялись местами. У Потапова, к примеру, эмоциональное донесение в Центр коменданта Лунной базы, обнаружившего американского агента, в конце концов, оказывалась болезненным бредом обитателя Бедлама, страдающего манией преследования. У Быкова, описавшего некие бессмысленные военные маневры на Луне, единственным здравомыслящим человеком, способным предотвратить катастрофу, становился "официальный" сумасшедший гарнизона, запертый в полевой лазарет; все прочие, напротив, проявляли все признаки болезненной депрессии. Вот почему ответ на финальный вопрос: "Так кто же из нас идиот?!", заданный этим главным героем своим визави, мог дать любой из прочитавших рассказ.

Пожалуй, самым значительным и самым дерзким произведением альманаха явилась повесть Виктора Пелевина "Омон Ра". Автор не просто подвергал сомнению некоторые общепризнанные положения: своей повестью он практически перечеркивал всю "великую мечту советского народа" как таковую. По Пелевину, весь "лунный проект", от начала до конца, был надувательством: с космодромов запускали пустые болванки, а победные телерепортажи вели из специальных студий. Повесть была написана до того достоверно, с такой хорошей проработкой деталей, что у читателя закрадывалось невольное сомнение, в какой мере произведение может считаться фантастикой. (О том, что многое в "проекте века" строилось на подтасовках, с достаточной очевидностью вытекало уже из "документально-фантастических" рассказов генерала Бенько.) Главный герой повести, космонавт-смертник Омон Кривомазов, своею жизнью должен был заплатить за поддержание в "рабочем режиме" Великого Блефа, причем, его неожиданное спасение от смерти в самый последний момент было, надо думать, только отсрочкой; человек, владеющий таким секретом, был уже потенциальным покойником.

Надо отдать должное смелости автора: публикация подобного произведения в 1979 году неизбежно должна была закончиться не просто "проработкой" критики или обычными обвинениями в "идеологической диверсии", но неприятностями куда более серьезными. По некоторым сведениям, повесть была написана еще в середине 70-х и тогда же предложена журналу "Знамя". Автор "Омона Ра", к сожалению, не знал,что все "подозрительные" произведения главный редактор В.Кожевников, певец "щита и меча", немедленно передает в Комитет госбезопасности: в начале 60-х такая участь постигла роман Вас.Гроссмана, через полтора десятилетия пришел черед повести В.Пелевина. Результатом этого высокопатриотического поступка редактора, как рассказывают, стал ночной обыск в квартире писателя. Все найденные экземпляры (и даже использованная копирка) были изъяты гебистами, а сам автор будто бы приглашен был на беседу с самим Юрием Андроповым. "Вам не откажешь в интуиции, юноша, – говорил Андропов, расхаживая по своему кабинету на Лубянке. – Поэтому бросьте эти писания. Вы ведь водолаз по профессии, не правда ли? Вот и не валяйте дурака, если не хотите однажды не всплыть на поверхность... Что касается вашей повести, то публиковать ее можно будет только лет через двести, не раньше. Понимаете, почему?.,"

Согласно всё той же версии беседы, автор "Омона Ра" не стал спорить, однако ровно через месяц после разговора передал один из двух спрятанных экземпляров повести составителю "Лунариума": писатель отчего-то не хотел ждать двести лет...