Текст книги "Дикость (ЛП)"
Автор книги: К. Вебстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Глава 16
Девон
Я теряюсь в коробке со своими книгами. Герои на обложках красивы, конечно, но ни один из них не обладает той первобытной, обжигающей притягательностью, что исходит от папы. И всё же мне не терпится снова погрузиться в их миры. Здесь, в глуши, развлечений мало, а чтение стало спасением. Я с нетерпением жду того дня, когда смогу привить эту любовь нашему малышу. Слегка грустно, что у меня нет детских книжек. Может, стоит написать свои?
Я беру блокнот и начинаю сочинять сказку о свирепом воине, сражающемся с гигантскими медведями. Его зовут Рид, и в конце он, конечно же, спасает принцессу. Улыбаясь своим мыслям, я увлечённо строчу строки, пока внезапный звук не заставляет меня замолкнуть и замереть.
Голоса.
Не один. Чужие.
Паника сжимает горло ледяной петлёй, и я сдавленно всхлипываю. Вскочить на стол, чтобы выглянуть в крошечное окно, в моём положении слишком опасно. Но я слышу голос папы – он один из говорящих, и в его тоне нет ни тревоги, ни страха. Однако это не успокаивает до конца.
Я натягиваю штаны для йоги, единственное, что ещё более-менее сидит на округлившихся бёдрах, и набрасываю одну из его рубашек. Вся моя одежда стала тесной. Обувь, куртка, и вот я уже хватаю дробовик и, стараясь не скрипеть, приоткрываю дверь. Бесшумно, как тень, я крадусь вдоль стены дома.
Папа стоит спиной ко мне, лицом к незнакомцу. У того длинные, растрёпанные волосы цвета тёмного мёда, и он улыбается, разговаривая с отцом. Оружия в его руках нет. Но страх не отпускает: он выше и шире в плечах, чем папа. Если захочет причинить вред – сможет.
Чик-чик!
Я взвожу курок, и звук кажется оглушительно громким в тишине.
Папа резко оборачивается, а незнакомец смотрит на меня с чистым, неподдельным изумлением.
«Ч-чего ты хочешь?» – мой голос дрожит, выдавая страх.
«Я здесь не для того, чтобы причинять вред, – говорит мужчина, медленно поднимая ладони. – Я пришёл узнать, не нужно ли вам чего. Припасы, что-нибудь».
«Это Аттикус Нокс. Тот, у кого я купил землю», – говорит папа, и его голос звучит ровно, успокаивающе. Это немного снимает напряжение. Но тот факт, что нож в его руке так и не убран в ножны, не позволяет расслабиться полностью.
«Припасы?»
«Всё, что нужно. Я могу привезти и вернуться через неделю-другую», – уверяет Аттикус.
«Зачем ты нам помогаешь? – в моём голосе прорываются гнев и недоверие. – Что ты с этого получишь?»
«Деньги, – отвечает за него папа. – У меня осталось немного в сейфе, который уцелел в трейлере».
«Если я дам тебе список… ты купишь всё, что мне нужно?» Мысль о припасах для ребёнка начинает перевешивать осторожность. Может, не стоит сразу стрелять. Он не похож на тех… других. Я вздрагиваю и встречаю его взгляд уже не страхом, а вызовом.
Он сглатывает. «Всё что угодно. Девон, правильно?»
Я коротко киваю. «Если попытаешься причинить вред – я тебя пристрелю».
Аттикус отвечает тёплой, но печальной улыбкой. «Понимаю, детка. Я просто хочу помочь и все».
Несмотря на оттепель, весна ещё не вступила в права. С севера тянет холодком, и скоро солнце скроется, принеся ночной мороз.
«Останешься на ужин?»
Они оба кивают.
«Я подумал, остаться на пару дней, – добавляет Аттикус. – Показать кое-какие приёмы выживания, которые могут пригодиться. Потом уеду».
Я наконец опускаю ружьё. «Ладно».
Папа подмигивает мне, и в груди расцветает знакомое тепло. Я отвечаю ему улыбкой.
***
Аттикус, кажется, искренне впечатлён нашим обустройством, особенно пещерой-кладовой. Он хвалит самодельный очаг и мебель. Но его взгляд задерживается на одеялах, на которых до сих пор видны тёмные пятна – следы той ночи. Для меня они – сакральное напоминание о Пич, от которого я не могу и не хочу избавляться.
Я кутаюсь в большое пальто, хотя в хижине тепло. Оно скрывает мой живот от его возможных взглядов. Но скоро становится жарко, и я сбрасываю его. Папа и Аттикус непринуждённо беседуют за бутылкой виски, которую гость привёз с собой. Время от времени его взгляд находит меня – мягкий, но с непонятной печалью внутри. Мне это не нравится.
«Ты почти не притронулась к рагу, – замечает папа, и на его красивом, теперь всегда немного суровом лице появляется тревожная морщинка. – Всё в порядке?»
«Я не хочу есть».
Его челюсть напрягается, но он не настаивает. Я возвращаюсь к своему списку, пока они болтают и смеются. Присутствие этого человека раздражает. Я не хочу здесь никого, кроме нас.
«Осталась одна банка твоего фруктового коктейля с вишней, – снова говорит папа, всё ещё хмурясь. В его взгляде – немой вопрос и забота. Он хочет, чтобы я ела. Ради ребёнка.
Вздохнув, я откладываю блокнот, сбрасываю с плеч уже душное пальто и встаю, чтобы взять банку. От одной мысли о сладких фруктах в животе предательски урчит. И в этот момент я ловлю на себе пристальный взгляд Аттикуса. Он смотрит прямо на мой живот.
И выражение его лица…
Ужас.
Именно это читается в его широко открытых глазах.
Инстинктивно я прикрываю живот рукой, проходя мимо него в кладовку. Я чувствую его взгляд, тяжёлый и нежеланный, на своей спине, пока достаю банку. Возвращаясь, я намеренно встречаюсь с ним глазами, и он быстро отводит взгляд, хмурясь.
«Мне понадобятся вещи для ребёнка, – говорю я ему чётко, почти бросая вызов. – Внеси это в список».
Он сглатывает и кивает. «Запиши, что нужно».
Я забираюсь под одеяло, чтобы съесть фрукты в уединении и продолжить список. В конце концов, убаюканная голосами и теплом очага, я засыпаю. Папа не даст ему меня тронуть. Но на всякий случай моя рука лежит на прикладе дробовика, спрятанного за спиной.
***
Я просыпаюсь от того, что чьи-то губы целуют мой обнажённый живот. Тело мгновенно узнаёт прикосновение и расслабляется. Над собой я вижу тёплые карие глаза папы.
Он помогает мне снять рубашку, а потом и всё остальное. Его губы находят мои в долгом, глубоком поцелуе, и я чувствую на них терпковатый привкус виски. Мне хочется слизать этот вкус с его языка.
«Он ушёл?» – шёпотом спрашиваю я, бросая взгляд на дверь. Она заперта.
«Разбил палатку прямо за забором», – отвечает он, целуя мою округлившуюся, ставшую ещё чувствительнее грудь. Внизу всё сжимается от внезапного, острого желания, и я тихо постанываю, когда он захватывает сосок, слегка покусывая.
Мой живот уже большой, он мешает, но папа всегда находит способ получить то, что хочет. Меня. Он ловко укладывает меня в удобную позу. Его ладони скользят по округлости моего живота – властно, но с благоговением. Он целует кожу, шепчет что-то нашему малышу. Сердце тает от этого каждый раз. К тому моменту, когда его рот находит мой клитор, я уже на грани. Беременность будто обострила все чувства, и желание теперь – постоянный, тлеющий внутри огонь. Папа лишь рад его разжигать.
Он ласкает, покусывает, дразнит, пока я не начинаю извиваться, хватая его за волосы и беззвучно умоляя губами.
«Кончи для меня, малышка, – его голос хриплый, горячий у самого моего уха. – И я войду в тебя, как только ты это сделаешь».
Его слова срабатывают как спусковой крючок. Когда он снова захватывает мой клитор, настойчивый и безжалостный, я погружаюсь в пучину оргазма, сотрясающего всё тело. Я ещё не успеваю отдышаться, как он уже садится на пятки, хватает меня за бёдра и притягивает к себе.
«Ты так прекрасна, – шепчет он, ладонь лежит на животе. – Я люблю тебя».
Я собираюсь ответить, но в этот момент он входит в меня. Под таким углом, который, кажется, работает только сейчас, с этим животом между нами. Он заполняет меня глубоко, до дрожи.
«О, Боже…» Я беспомощна, пока он приподнимает мои бёдра, принимая весь мой вес. Всё, что я могу – это опереться на локти и смотреть на него. Из-за живота я не вижу, как он входит, но вижу, как при каждом толчке напрягаются мышцы его груди, как вздуваются вены на его могучих бицепсах, поддерживающих меня. Тёмные волосы падают ему на лоб, с них стекает пот. Его губы приоткрыты в беззвучном стоне.
Он – мой зверь. Великолепный, дикий, необузданный.
Под этим углом я теряю всякий контроль и кончаю снова, внезапно и мощно. Это вырывает у него хриплый стон моего имени, прежде чем он изливается в меня.
Он выходит и смотрит на меня. В его глазах – властный, одержимый блеск.
Я – его.
Он владеет мной.
И я никогда не стану оспаривать это, потому что быть его – единственное место, где я чувствую себя в полной безопасности. Всегда.
***
На следующее утро атмосфера изменилась. Взгляд Аттикуса на меня теперь не печальный, а откровенно жалостливый. Я ловлю его на этом несколько раз; его челюсть напряжена, будто он с трудом сдерживает слова. Любопытство начинает разъедать меня изнутри. Что случилось?
Погода стоит ясная, и мы втроём идём к реке. У Аттикуса есть сеть, и он уверен, что поймает рыбы. Вода, конечно, ещё ледяная, но папа, ведомый азартом, решает зайти и попробовать. Мы с Аттикусом остаёмся на берегу, наблюдая, как отец, ругаясь на холод, заходит по колено в бурлящий поток.
«Ты беременна, – внезапно, отрывисто произносит Аттикус так тихо, что слова едва долетают до меня сквозь шум воды.
Я хмурюсь, поворачиваясь к нему. «Да. А что?»
«Сколько тебе лет?»
Я смотрю на него с вызовом. «Семнадцать. А тебе?»
«Тридцать шесть. Можно задать тебе вопрос?» Его тон серьёзен.
Я нервно покручиваю обручальное кольцо на пальце. Что-то подсказывает, что вопрос мне не понравится. Его глаза, цвета морской волны, скользят к моим пальцам, и он тихо, с отвращением ругается себе под нос.
«Рид – отец ребёнка?» – его голос становится низким, хриплым от того же отвращения.
«Да. А у тебя с этим проблемы?» – бросаю я вызов.
Наши взгляды сталкиваются. Он хмурится. «Это инцест, девочка».
Я сжимаю губы. «Не твоё дело».
«Это становится моим делом, если я думаю, что тебя принуждают, – он говорит резко. – Мне кажется, тебе промыли мозги, Девон. Прошлой ночью я слышал вас. Вы трахались как звери. Это… ненормально». Он сглатывает, качая головой. «Спать с отцом – ненормально. И, чёрт побери, незаконно. Даже на Аляске».
В этот момент папа кричит что-то про почти пойманную рыбу. Я на мгновение отвлекаюсь, улыбаюсь ему и поднимаю большой палец, прежде чем снова повернуться к Аттикусу.
«Законы здесь не имеют значения. Мы любим друг друга. Это наш дом, – говорю я твёрдо, кладя руку на живот. – Это наш ребёнок. Мы счастливы».
«Ты будешь счастлива, пока ребёнок не родится, – его голос становится ещё тише, почти зловещим. – Ты знаешь, что делает инцест с потомством?»
Кровь стынет в жилах. Я не знаю. И от этого незнания становится страшно. «Что ты имеешь в виду?» – спрашиваю я, ненавидя себя за то, что вообще вступаю в этот разговор.
Он потирает щёку. «Врождённые дефекты. Психические отклонения. Проблемы с физическим развитием. У кровных родственников, которые вступают в связь, шансы родить больного ребёнка резко возрастают. Я живу здесь достаточно долго, чтобы видеть последствия инцеста в некоторых… изолированных семьях». Он делает паузу, и в его глазах снова появляется эта невыносимая жалость. «Те сквоттеры, которые тебя… они казались тебе нормальными?»
Я вздрагиваю, мой взгляд падает на камни под ногами. Они были дикими. Потерянными. В их глазах жило безумие.
А мой ребёнок? Он будет таким же?
Тошнота подкатывает к горлу внезапной волной, мир плывёт перед глазами. Аттикус хватает меня за локоть.
«Ты в порядке?»
«Меня… меня сейчас вырвет».
Едва я успеваю это выговорить, как папа, шлёпая по воде, уже бежит к берегу. Его мокрые, ледяные руки обхватывают меня. Слёзы застилают глаза, когда он несёт меня обратно в хижину. Аттикус остаётся снаружи, пока папа помогает мне раздеться и укутывает в одеяло.
«Что я могу сделать? Как помочь?» – он сметает влажные пряди с моего лба, и в его глазах – только тревога и любовь.
Скажи, что всё будет хорошо. Пообещай, что с нашим малышом всё в порядке.
Комок в горле не даёт говорить. Я не хочу, чтобы он видел мой страх, мои сомнения в нашем ребёнке. Несмотря на ужас, я всё равно хочу этого малыша. Мы зачали его в любви.
«Просто отдохни, Пип», – говорит он мягко, и на его губах появляется трепетная улыбка.
***
Проходят две долгие недели, а Аттикус всё ещё здесь. Он, конечно, оказался неоценимым учителем для папы в вопросах выживания, они даже сдружились, и мне приятно видеть отца более… обычным, человечным. Но внутри меня всё сжато в тугой, тревожный узел. Я не могу выбросить из головы слова о ребёнке. Пока папа занят вдали, Аттикус пользуется моментом и снова подходит ко мне. Я всё это время избегала его, и эта вынужденная близость напрягает.
«Что?» – срываюсь я.
Он садится за стол, просматривая мой разросшийся список. «Хочешь, я привезу тебе книги? О близкородственных связях. Чтобы ты знала».
Я издаю сдавленный, почти животный звук. «Нет».
«Послушай, Девон. Если ты захочешь уйти – я вывезу тебя. Тебе нужно только сказать. Я могу вернуться в город, вызвать помощь. Ты несовершеннолетняя. То, что он делает… это квалифицируется как изнасилование».
Я фыркаю с презрением. «Он меня не насиловал!»
«Я понимаю, почему ты так думаешь, особенно после всего пережитого, – он поднимает руки, словно защищаясь. – Но он воспользовался тобой здесь, в изоляции. Ему не следовало трахать тебя каждую ночь. – Он стискивает зубы, и на его лице появляется гримаса отвращения. – Ему не следовало доводить тебя до беременности».
«Просто оставь нас, – умоляю я уже почти без сил. – Не вмешивай никого. Это наша жизнь. Мы счастливы».
Он качает головой, его лицо серьёзно. «Я вернусь через пару недель с припасами. И привезу те материалы для чтения. Когда я приеду, тебе нужно будет только дать знак. Мы уедем. Тебе окажут помощь. Есть специалисты, которые могут…»
«Привези мои вещи. И хватит. Если у моего ребёнка будут проблемы… я с ними справлюсь. Ты переходишь черту, Аттикус. А теперь, пожалуйста, оставь нас в покое». Мой взгляд должен быть полон яда, потому что он отводит глаза.
Он тяжело вздыхает и кивает, словно сдаваясь. «Передумать никогда не поздно».
«Принято к сведению», – огрызаюсь я, отворачиваясь к окну, за которым темнеет лес.
Глава 17
Рид
Теперь, когда Аттикуса нет, в хижине снова можно дышать полной грудью. Мне не нравились его взгляды – те, что он бросал на меня, когда думал, что я не вижу. Смесь отвращения и неловкого сожаления. Он знает. Знает о ребёнке, о нас, о нашей любви. Но по моим предупреждающим взглядам он понял – лучше не совать нос. Я убью любого, кто попробует забрать её у меня. Это не угроза, это клятва.
Его нет уже несколько дней. Когда я рассказал ему о той девочке в другой хижине, он захотел проверить, жива ли она. Я дал направление, и с тех пор тишина. Не услышим, наверное, пока не вернётся с обещанными припасами.
Девон… не в себе. С того самого дня, как он появился. Я давал ей время, но терпение моё на исходе. Она отдаляется, и я не могу этого допустить.
«Что случилось?» – спрашиваю я после долгого дня, проведённого над каркасом для пристройки. Спина ноет, руки в мозолях.
Она яростно пришивает очередной лоскут меха к детскому одеялу, будто от этого зависит её жизнь. «Ничего».
Лгунья.
Когда она была маленькой, я всегда знал, когда она врала. У неё дёргался левый уголок губ. Сейчас дёргается. Вздохнув, я срываю с себя пропотевшую рубашку и скидываю тяжёлые ботинки. Всё тело требует омовения.
Словно уловив мысль, она откладывает одеяло и начинает греть воду. Сажусь в кресло, и она, молча, начинает обтирать мне спину, грудь, руки. Движения автоматические, безжизненные.
«Почему не смотришь на меня? – не выдерживаю я. – Что там, в твоей хорошенькой головке, происходит?»
Она пожимает плечами, тряпка скользит по моему животу. Игнорирование бесит. Я хватаю её за запястье и притягиваю так, что наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Её голубые глаза расширяются от неожиданности.
«Садись. И говори. Что, чёрт возьми, происходит».
Она сглатывает, бросает тряпку в таз с громким плеском. Пытается чинно усесться на краешек моего колена, но я рычу и притягиваю её разом, усаживая лицом к себе. Рубашка натягивается на её округлившемся животе, обнажая ноги и то самое влажное, сокровенное место между ними.
Именно так я и люблю её видеть.
По её телу пробегает знакомая дрожь, когда я стаскиваю с неё рубашку, обнажая всё, что принадлежит мне.
«Мне нравится видеть тебя беременной нашим ребёнком, – говорю я, ладонями обнимая её полную грудь и твёрдый живот. – От одной мысли хочется зачать в тебе ещё десяток».
Поднимаю взгляд, чтобы уловить её улыбку, но вижу лишь хмурый взгляд и поджатые губы.
«Аттикус сказал… что из-за инцеста могут быть врождённые дефекты, – выпаливает она, и слова падают между нами, как камни. – Что, если с нашим ребёнком… что-то не так?»
Нижняя губа её предательски дрожит, глаза наполняются слезами.
Внутри меня вспыхивает бешеная, чёрная ярость. Значит, пока я работал, этот ублюдок сеял в ней этот ядовитый страх.
Будь он здесь сейчас – я бы переломил ему хребет. Он создаёт проблемы из ничего.
«С нашим ребёнком всё будет в порядке, – говорю твёрдо, пытаясь поймать её мизинец для нашей клятвы.
Она вырывает руку. «Откуда ты знаешь?» – её шёпот полон ярости, слёзы катятся по щекам и падают на грудь.
«Потому что мы прошли через слишком многое, чтобы наше счастье могло быть разрушено. Наш малыш будет идеальным. Не забивай голову этой ерундой».
Она сжимает губы в тонкую, злую полоску. «Я должна волноваться! – её голос срывается на визг. – Это наш ребёнок! Тебе, что, наплевать?!»
Я хватаю её за подбородок, грубо, без нежностей, притягиваю так, что наши носы соприкасаются. «Мне. Не. Наплевать. Никогда не смей говорить, что мне наплевать. Я заботился о тебе с того дня, как впервые взял на руки. И не собираюсь останавливаться». Я киплю, гнев и боль смешиваются в один клубок.
Она всхлипывает, пытаясь вырваться. Я не отпускаю. «Ты знал, что это может случиться, – бросает она обвинение, от которого у меня холодеет внутри. – Ты трахал меня, зная, что у нас может получиться… урод».
«Не смей так со мной разговаривать, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. – Это не было каким-то чёртовым планом. Боже, Девон! Кем ты меня считаешь?»
Она впадает в истерику. Её маленькие кулачки бьют по моей груди, плечам, лицу. Один удар приходится точно в губу, и я чувствую привкус крови. Терпение лопается. Я задираю ей подол, шлёпаю по округлой, упругой заднице. От этого она заводится ещё больше.
«Ненавижу тебя! Ты сделал это нарочно! Ты знал!» Её рыдания становятся нечленораздельными, она царапается, кусается, бьётся в моих руках.
Я шлёпаю её снова. «Я ничего не делал нарочно! – реву я, и мой голос сотрясает стены хижины. – Единственное, в чём я виноват, – это в том, что полюбил тебя так, как не должен был!»
Она внезапно обмякает, падает мне на грудь, и всё её тело сотрясается от беззвучных, горьких рыданий. Я обнимаю её, целую макушку, чувствую, как под ладонью на её животе наш малыш ворочается, будто протестуя против шума.
Эта жизнь. Наша жизнь. Она идеальна.
Я чувствую это каждой клеткой.
«Клянусь тебе, малышка, всё будет хорошо, – шепчу я прямо в её волосы. – Клянусь».
Она всхлипывает ещё раз, потом медленно, нерешительно, протягивает ко мне мизинец. Я без колебаний обвиваю его своим. Я не нарушаю обещаний, данных ей. Никогда.
Девон – это всё.
***
«Он мне не нравится, – говорит Девон, помогая мне собирать гладкие речные камни для будущего камина. Бадди ушёл в разведку, или, что более вероятно, на охоту – пёс с каждым днём становится всё самостоятельнее и смелее.
– Он и не обязан тебе нравиться, Пип. Но он привезёт всё необходимое для малыша. Лучше скажи, ты придумала имя?»
Она опускает голову, пожимает плечами. «Я пока... я не хочу привязываться».
Я протягиваю руку, приподнимаю её подбородок пальцами. «Почему?»
«Потому что… – её ноздри раздуваются, губа дрожит. – Не хочу давать имя, а потом… если что-то случится. Если этот ребёнок тоже умрёт… я не переживу, Рид».
Я стискиваю челюсти. Когда Аттикус вернётся, у нас с ним будет долгий, серьёзный разговор о том, как он отравляет её мысли этой дурной тревогой.
«Наш ребёнок в безопасности. Он сильный. Мы постоянно чувствуем, как он двигается. Совсем скоро я докажу это тебе».
Она хмурится, но вдруг замирает, глаза расширяются. «Папа…»
Я медленно поворачиваюсь. В пятидесяти ярдах от нас, посреди реки, стоит медведь. Он бьёт лапой по воде, пытаясь поймать рыбу. Я мгновенно достаю сорок пятый калибр и указываю на хижину. «Девон, домой. Сейчас».
Она вцепляется в мою рубашку. «Нет. Не оставлю тебя».
Её большой живот упирается мне в спину, и во мне вспыхивает слепая, всепоглощающая ярость защитника. Мы замираем, стараясь не шуметь. Но медведь вдруг поднимается на задние лапы, принюхивается. Его маленькие глаза находят нас. Низкое, гортанное рычание вырывается из его глотки.
На этот раз я не жду. Я целился в голову.
Бах! Бах! Бах!
Три пули находят свою цель. Огромное тело с глухим всплеском падает в воду. И тут я вижу их – двух медвежат, резвящихся на берегу среди деревьев.
«Девон, тебе нужно идти домой, – бормочу я, стиснув зубы. – Мне нужно сделать кое-что, что тебе не понравится».
«Что?..» – у неё перехватывает дыхание, когда она их замечает. «Нет! Папа, нет! Они же маленькие! Мы можем их… приручить, научить…»
Я поворачиваюсь к ней, одной рукой сжимаю её шею сзади, а другой нахожу её губы в коротком, жёстком поцелуе. «Прости, малышка. Но нет. Здесь так не выживают. Они – дикие звери».
Она начинает плакать, но у меня нет времени на уговоры. Если оставить их, они вырастут и станут угрозой для неё, для нашего ребёнка.
Я подхожу ближе. Два выстрела. Быстро. Чисто.
Прости, Пип.
***
Дни сливаются в недели, и напряжение между нами нарастает в ожидании возвращения Аттикуса. С ним придёт помощь, но и угроза. Если он решит выдать нас… что тогда? Пусть попробуют. Я не отдам свою семью без боя. Эта жизнь – наша. Мы живём по своим законам.
Живот у Девон стал огромным. По бокам появились тонкие, серебристые полоски – растяжки. Она никогда не жаловалась, даже не упоминала о них. Но мне нравится на них смотреть. Это отметины жизни, доказательство того, как её тело меняется, чтобы дать место нашему ребёнку. Она такая маленькая, а малыш, судя по всему, будет крупным. Как его отец. Беспокойство грызёт меня изнутри, но я поклялся не поддаваться ему. Разберёмся, когда придёт время.
Каждое утро я залеживаюсь в постели, потому что в это время наш малыш наиболее активен. Её живот ходит ходуном, пока она спит. Это наш тихий ритуал – только я и наш ещё не рождённый ребёнок. Я шепчу ему, какая замечательная мама у него будет. Сильная, храбрая, прекрасная. И какой он будет умный, как она.
«Спина болит, – бормочет Девон сквозь сон.
– Садись, помассирую».
Она с трудом, кряхтя, поднимается, откидывает длинные спутанные волосы набок, подставляя мне обнажённую спину. Со спины и не скажешь, что она беременна. Я уверенно разминаю узловатые мышцы поясницы. Вынашивание даётся ей нелегко.
И, как всегда, массаж плавно перетекает во что-то большее. Между нами пробегает ток, неизменный и властный. Она запрокидывает голову, прижимаясь ко мне. Я обнимаю её, ладонями обхватываю её тяжёлую, налитую грудь, готовую кормить. Соски твёрдые, иногда на них выступают капли жидкости – молозиво, как я где-то читал. Мне нравится пробовать её на вкус. Мне нравится пробовать всю её.
Проведя рукой ниже, я сжимаю её ягодицы, пальцы легко находят влажную, горячую щель. Она кажется уже, горячее. Ей, кажется, нравятся новые ощущения в её изменяющемся теле, потому что, как только мои пальцы погружаются внутрь, она начинает тихо постанывать и трепетать. Я трахаю её двумя пальцами, пока они не становятся мокрыми от её соков. Потом укладываю её на бок и продолжаю массировать изнутри одной рукой. Когда она кончает, тихо, с придыханием, я вынимаю пальцы и ввожу в неё себя. Её тело сжимается вокруг моего члена так туго, что мир сужается до этого момента, до этого соединения.
«Я люблю тебя, – шепчу я в её плечо, ощущая, как мурашки бегут по её коже.
– Я тоже люблю тебя…» – её слова растворяются в стонах.
Я просовываю мокрый палец между её ягодиц, дразня другое, тугое отверстие. Она привыкла к тому, что я беру её и там, её тело расслабленно принимает сначала один, потом два моих пальца. Мне нравится заполнять её собой всеми возможными способами.
«О, Боже…» – её стон становится выше.
«Кончи на мой член, малышка. Сделай это. Я хочу почувствовать, как ты течешь на меня».
Мои слова, как всегда, действуют на неё. Её тело вздрагивает, сжимается. Я чувствую, как она обливается горячими волнами, обволакивая меня. С тех пор как она забеременела, её оргазмы стали мощнее, наступают каждый раз. Сначала её это смущало, но когда я стал слизывать каждую каплю и хвалить её вкус, смущение ушло.
Я чувствую, как сжимаются мои яйца, и с глухим стоном изливаюсь в неё. Она прижимается ко мне крепче, её внутренности всё ещё пульсируют вокруг меня. Я двигаюсь в ней, пока не опустошусь полностью, пока не стану мягким внутри неё.
Вынимаю сначала пальцы, потом себя. Мы оба в поту, в наших смешанных соках. И мне это нравится. Это наш мир, наш беспорядок.
«Схожу к реке, ещё камней принесу, – говорю я, целуя её мокрое плечо. – А потом, может…»
Бах! Бах! Бах!
Лай Бадди разрывает тишину. Он спит в углу, но теперь вскакивает, шерсть дыбом, низкое рычание направлено на дверь.
Я вскакиваю, мой ещё влажный член бесцеремонно болтается, а рука уже тянется к дробовику. Вскидываю его, направляю на дверь.
«Кто там?!» – мой голос звучит как рёв.
Чик-чик! – взвожу курок.
«Эй, Рид! Не стреляй, это я! Аттикус!»
Бадди мгновенно меняет тон, начинает вилять хвостом и радостно лаять. Я оглядываюсь на Девон. Она сидит, натянув одеяло до подбородка, лицо напряжённое.
«Одевайся, позавтракай, малышка, – бросаю я ей, а потом кричу в дверь: – Выхожу!»
Опускаюсь перед ней на колени, крепко целую в губы. «Не волнуйся. Есть только ты и я. Ничто не разрушит это. Правда?»
Она сглатывает, кивает, и в её глазах, сквозь страх, пробивается доверие. Я ловлю её мизинец, сжимаю – наш старый знак. Она отвечает слабой улыбкой.
Одеваюсь наспех и выхожу. Бадди проскальзывает следом и исчезает в лесу – наверное, завтракать. Аттикус стоит, прислонившись к дереву, лицо хмурое.
«Припасы наверху. На разгрузку уйдёт весь день, – говорит он, стиснув зубы.
– Тогда не будем терять время, – мой тон ледяной.
Он протягивает мне протеиновый батончик. Я не ем, а несу его Девон. Крадучись целую её в висок. «Мы разгружаем. Ты отдыхай, красавица».
Возвращаюсь. Он качает головой, протягивает ещё один батончик. «Съешь. Понадобятся силы. День долгий».
Мы молча поднимаемся по склону, примерно на полпути между нашей хижиной и той, где я оставил девочку. Склон здесь не такой крутой, но Девон в её состоянии всё равно не забралась бы. На вершине нас ждёт его мощный «Форд» с прицепом. Прицеп забит до отказа. Оружие, патроны. Посуда, инструменты. Аптечки, лекарства. Детские вещи. Книги. Еда. Всего так много, что носить придётся долго. Но я уже представляю лицо Девон, когда она всё это увидит.
Перед тем как начать, я скрещиваю руки на груди, сверлю его взглядом. Ещё даже не полдень, а солнце уже палит нещадно. Будь всё иначе, я бы повёл Девон купаться.
«Нам нужно поговорить».
Он поднимает бровь, прислоняется бедром к бамперу. «О том, что ты трахнул и обрюхатил свою дочь? Давай, поговорим».
Челюсти сжимаются до хруста. «Всё не так просто, как ты думаешь».
Он фыркает. «Да плевать, чувак. Это твои дела. Пока она здесь не против своей воли, как твоя сумасшедшая пленница, я сделаю вид, что не замечаю. Но мне это отвратительно. Когда мы заключали сделку, ты только и говорил, как гордишься своей дочерью. Что она через пару лет поступит в колледж и свернёт горы. У тебя было лицо нормального отца. А теперь?..» Он качает головой, ноздри раздуваются. «Она беременна от тебя. Боится собственной тени. А вы двое трахаетесь, как кролики. Это мерзко. Не просто незаконно. Аморально. Ты воспользовался тем, что она молода и не знает жизни. Но я-то знаю. Знаю, что инцест калечит потомство».
Я издаю низкий рык, но он лишь пожимает плечами.
«Просто высказываю своё мнение. Но клянусь, если она хоть намёком даст понять, что хочет уехать – я вытащу её отсюда. Выброшу на порог соцслужб. А на тебя наведу копов».
Его зелёные глаза сужаются. «Единственная причина, по которой я ещё этого не сделал – она, кажется, счастлива. И зависит от тебя. Я не хочу разрушать семьи. Но если она захочет уйти – я помогу».
«Только попробуй забрать её – я найду тебя, – клянусь я, и каждое слово – как выстрел. – Я выпущу твои кишки и перережу глотку любому, кто посмотрит на неё косо. Понял?»
Он качает головой, открывает задний борт прицепа. «Понимаю, что ты должен её защищать. Она твоя дочь. Но я предупреждаю – если ей понадобится защита от тебя самого, я рискну встретиться с твоей психопатической задницей».
Я хватаю первый попавшийся ящик с консервами, смотрю ему прямо в глаза. «А я предупреждаю – моя психопатическая задница размажет по деревьям любого, кто решит, что знает, что для моей девочки лучше, чем я. Здесь всё иначе, Аттикус. Я не тот человек, которому ты продал землю. Я тебе не друг. Единственный друг у меня – та, что носит моего ребёнка внизу. Так что не строй иллюзий. Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы защитить её. Ни перед чем».
