Текст книги "Дикость (ЛП)"
Автор книги: К. Вебстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
The Wild
Авторское право © 2017 К. Вебстер
Дизайн обложки: All By Design
Фото: Adobe Stock
Редактор: Элли из Love N. Books
Формат: Champagne Formats
все права защищены. Эта книга содержит материалы, находящиеся под защитой международного и Федерального
Законами и соглашениями об авторском праве. Любая несанкционированная перепечатка или использование этого материала запрещены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в любой форме или с помощью любых средств, электронных или механических, включая фотокопирование, запись или использование информационно-поисковых систем, без письменного разрешения автора/издателя.
Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения автора, либо использованы в вымышленном контексте, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, коммерческими организациями, событиями или местами является абсолютно случайным.
Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не несет коммерческой выгоды. Не публикуйте файл без указания ссылки на канал.
Переводчик: ИСПОВЕДЬ ГРЕШНИЦЫ
Приятного чтения, грешник~
Предупреждение 5
Пролог 6
Глава 1 9
Глава 2 17
Глава 3 25
Глава 5 34
Глава 6 50
Глава 7 59
Глава 8 69
Глава 9 78
Глава 10 85
Глава 11 93
Глава 12 100
Глава 13 108
Глава 14 117
Глава 15 123
Глава 16 131
Глава 17 139
Глава 18 148
Глава 19 156
Глава 20 164
Эпилог 173
«У неё была дикая, неугомонная душа.
Но когда она любила, то любила без оглядки, и в этом была вся разница».
– Ариана Данку
Предупреждение
«Дикость» – повествование, заключенное в самые суровые из возможных запретов. Темы,этот текст, для большинства читателей станут источником к которым прикасается глубочайшего смущения или даже оскорбят хрупкие границы привычной морали. Эта книга создана лишь для отважных, для тех, чей разум свободен от предубеждений, и для тех, кто жаждет обнаружить любовь даже там, где для неё, казалось бы, не осталось ни имени, ни места.
На этих страницах вас ожидают предельно откровенные сцены сексуального характера и насилия, способные оставить после себя долгий эмоциональный отзвук. Если ваша душа трепещет перед запретным или ищет покоя, – закройте эту книгу. Она не для вас.
Серьёзно. Вы предупреждены.
Не говорите после, что вас не старались удержать.
Вам предстоит морщиться от каждой строки, сжиматься внутри от неловкости, отступать в тень сомнений снова и снова.
И если в вашем сердце уже шевельнулась хоть капля неуверенности – остановитесь. Вероятно, идти дальше не стоит.
Но если за этим предостережением вы различаете не страх, а зов любопытства… если вы чувствуете, как в вас отзывается бесстрашная, тёмная часть души, готовая довериться проводнику в эту бездну… тогда сделайте шаг.
Эта история написана для вас.
Пролог
Рид
Прошлое
Потерять ребёнка – это тишина, в которой перестаёт биться вселенная. Каждый родитель носит этот страх глубоко в рёбрах, как второе, холодное сердце. Он просыпается в шелесте воды в аквапарке, в щелчке автомобильного ремня, в тишине опустевшей комнаты после детского сна. Он живёт там каждую секунду, каждый день, без права на перерыв или забвение. Это чудовище, притаившееся в самых глубинах сознания, которое лишь ждёт своего часа, чтобы вырваться и поглотить весь свет, всё тепло, всё, что когда-то имело смысл.
Большинству суждено лишь украдкой всматриваться в эту бездну, отшатываясь от её края. Остальным – познать её вкус на собственной коже. Узнать, каково это – смотреть, как частицу твоего сердца опускают в землю. Слишком рано. Невыносимо, неумолимо рано. Нам приходится наблюдать, как супруги превращаются в призраков, выбирая объятия тьмы вместо тепла оставшихся рядом живых. Все мы, потерявшие дитя, узнаем, как воспоминания вырываются из груди с каждым вздохом, чтобы рассыпаться пеплом под холодным ветром. Новым воспоминаниям неоткуда взяться – лишь старые, стремительные, ускользающие сквозь пальцы, как вода.
– Папа?
Её голос, такой похожий на голос её брата-близнеца, одновременно – бальзам и лезвие. Он ранит и утешает одним дыханием.
Мы с женой потеряли сына. Но Девон потеряла вторую половину своей души. Того, с кем делила первое в мире тёмное, тёплое пространство. Они были двумя нотами одной мелодии, двумя крыльями одной птицы. Всегда чувствовали настроение друг друга, подставляли плечо, не дожидаясь просьбы. Брат и сестра, которые даже в десять лет не омрачали дом ссорами.
Они смеялись.
Они пели.
Они играли.
Они любили друг друга с чистотой, которая теперь кажется древней легендой.
– Папа?
Я сжимаю переносицу, мечтая о ещё одном глотке виски, но бутылка уже пуста. Сегодняшний вечер поглотил её целиком. Ничто не способно заглушить эту боль, пронзающую насквозь, разрывающую всё внутри. Ничто, чёрт возьми.
– Да, Пип?
Когда она была совсем крохой, её голосок казался тихим писком на фоне громкого, буйного ручья смеха её брата. Я звал его Роуди – неугомонный скиталец, а её – Пип, маленькая пташка.
В груди снова пульсирует рана, глухая и немигающая.
– Я скучаю по Дрю, – её голос становится шёпотом, пропитанным такой тоской, что воздух в комнате словно тяжелеет.
Я откидываюсь в кресле, позволяя взгляду утонуть в лице дочери. Она – единственное дитя, оставшееся у меня на этой земле. В свои десять лет она уже высокая и стройная, как молодой тростник. Её огромные голубые глаза, некогда бездонные и ясные, теперь полны тревожной глубины, в которой отражается наше общее безумие. Оба её родителя сошли с привычных рельсов, заблудились в собственной тьме.
– Я тоже, детка.
Я шлёпаю себя по колену, старый, почти забытый жест. Она подбегает и вжимается в меня, как в те времена, когда мир был огромным и безопасным. Обняв её, я вдыхаю запах её волос – тот же шампунь, что пах на волосах Дрю. Из моего горла вырывается что-то уродливое, рычащее, сдавленный стон твари, которую я в себе ношу. «Мне так жаль», – выдавливаю я сквозь спазм, и горячие слёзы льются без спроса, оставляя солёные тропы на её макушке.
Она всхлипывает, а я обнимаю её ещё крепче, будто могу вдавить её обратно в своё сердце, в самое защищённое место. Психолог твердит: мы должны быть крепостью для оставшегося ребёнка. Но Сабрина не может поднять свою прекрасную, сломленную голову с подушки. Значит, это моя ноша – собрать осколки нашей семьи и попытаться склеить их в подобие целого. Порой я сомневаюсь, не слишком ли мы разбиты. Не окончательно ли? Не навсегда ли потеряны?
– Мама любила Дрю больше? Поэтому она теперь такая грустная и не говорит со мной? – Голос Девон дрожит, как паутина на ветру. Её маленькое сердце разбито вдребезги. Потерять брата и мать одновременно – быть может, это и есть самая страшная сказка, в которую она попала. Мне, взрослому мужчине, это невыносимо. Ей – как?
– Она любит тебя точно так же, ящерка, – звучит моё утверждение, твёрдое, как клятва. Моя рука скользит по её шелковистым, светлым волосам. – Просто ей нужно время. Ей очень грустно. Нам всем. И каждый из нас будет оплакивать его по-своему. Это нормально.
– Обещай, что ты всегда будешь со мной разговаривать, папочка. – Её глаза, полные слёз, смотрят на меня с мольбой чище любой молитвы. – Даже когда тебе очень грустно. Или страшно. Или ты злишься. Не оставляй меня одну. Пожалуйста.
Слёзы снова накатывают волной, заливая её волосы моей болью. Я плачу так беззвучно и сильно, что слова растворяются в горле. Всё, что я могу, – это кивнуть. Крепко целую её макушку и снова киваю, как марионетка, управляемая горем. Она протягивает к мизинцу свой – хрупкий, доверчивый. Я обвиваю его своим.
Это её «обещание на мизинце». Священный детский договор.
И я клянусь в душе, что буду говорить с ней. Что буду любить её. Даже когда тьма станет абсолютной и в мире не останется ни звука.
Хотя мой израненный разум не понимает, как может быть темнее, чем сейчас.
Ты можешь потерять и второго ребёнка, – рычит из глубины тот самый тёмный монстр, низко и настойчиво.
Я сжимаю её так крепко, будто могу своим дыханием отогнать эту мысль.
Кивок.
Поцелуй.
Ещё кивок.
– Обещаю, – выдыхаю я шёпотом, едва слышно, но она улавливает. Она всегда слышит меня.
– Я люблю тебя, папа.
Кивок.
Поцелуй.
Снова кивок.
– И я тебя люблю, моя Пип.
Будь я проклят, если допущу, чтобы с этой девочкой что-то случилось. Это не просто слова ребёнку. Это обет, который я бросаю тому уродливому монстру внутри, заставляя его отступить обратно в тень, в ту самую бездну, где ему и надлежит пребывать. Пока я жив, он не коснётся её.
Глава 1
Рид
Настоящее время
Сабрина смотрит в окно. Её лицо – загадочная территория за огромными солнцезащитными очками и слишком ярким, словно маской, макияжем. Моя рука сжимает её ладонь, но в ответ – лишь холодная пассивность, тишина, пропитанная резиной. Прошло шесть лет с тех пор, как не стало Дрю, а моя жена так и не нашла берега после того кораблекрушения. Депрессия стала не диагнозом, а её подлинным именем, второй кожей, которую невозможно сбросить. Потеря сына стала той последней каплей, что переполнила чашу, уже полную старых, невысказанных трагедий нашей семьи. После неё пути назад не осталось. Она растворилась. Исчезла.
Для меня потеря Дрю была самой сокрушительной болью из всех, что я знал. Она была осязаемой. Настоящей, как нож в рёбрах. Ужасающей в своей окончательности. И всё же я не мог позволить себе погрузиться в небытие – потому что рядом оставался наш второй ребёнок. Она дышала, билось её сердце, и она отчаянно, как росток к свету, нуждалась в любви.
Так мы с Девон и выживали – день за днём, шаг за шагом, в то время как Сабрина навсегда осталась в прошлом. В том времени, где он ещё существовал. Она стала пленницей воспоминаний, которые они делили, застывшим силуэтом в кадре, которого больше нет.
Этот переезд – моя последняя, отчаянная попытка вырвать её из той реальности. Авось. Моя последняя надежда на чудо, рождённое не из молитвы, а из действия.
«Согласно данным Коалиции по охране дикой природы суши и воды, вероятность быть убитым собакой в сорок пять раз выше, чем медведем, – щебечет у меня за спиной Девон, вытягивая длинную, уже почти взрослую ногу и подталкивая меня локтем. – Вероятность быть убитым пчёлами – в сто двадцать раз выше. Молнией – в двести пятьдесят раз». Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида, и я не могу сдержать усмешки. Эта девочка и её арсенал бесполезных фактов.
– Жаль, что мы запаслись спреем от медведей, а не от собак и пчёл, – дразню я её.
Её глаза скрыты за очками, такими же огромными, как у матери, но улыбка, что появляется на её лице, – широкая, беззаботная, живая. В шестнадцать она – само сияние, энергия, собранная в изящном, высоком теле.
– Как думаешь, сколько медведей мы увидим, пап? Одного в месяц? Двух? Может, одного в неделю?
Сабрина едва заметно напрягается на своём месте. На все этапы этого грандиозного переселения она реагировала тихим, ледяным спокойствием. Лишь медведи заставили в ней шевельнуться настоящий, животный страх. Я поклялся ей тогда, что не позволю ни одному зверю даже близко подойти.
– Мой приятель, который взял творческий отпуск в глуши на Аляске, говорил, что видел по несколько штук в день. Здесь их царство. – Я усмехаюсь, глядя на отражение дочери. – Но для таких случаев Бог и создал стволы.
– Папа! – в её голосе столько драматичного укора. – Не смей в них стрелять!
Я пожимаю плечами, ощущая тяжесть ответственности на них. – Не могу этого обещать, Пип. Если выбор встанет между жизнью медведя и безопасностью моей девочки, поверь, я выберу тебя без тени сомнения.
Сабрина тихо фыркает. – Ладно тебе, Дэви Крокетт.
Девон хихикает с заднего сиденья и протягивает матери брошюру, подхваченную на последней заправке перед въездом в самое сердце дикой местности.
– Посмотри на карту, мам. «Страна медведей» – вот как её здесь называют. Держу пари на пять баксов, папа попытается застелить весь дом шкурами.
Сабрина принимает брошюру, её взгляд скользит по ярким картинкам. Губы сжаты в тонкую, неодобрительную нить. Сейчас она, должно быть, пытается проглотить эту новую, неудобоваримую реальность. Через шесть часов, если дорога не съест нас окончательно, мы будем в самой гуще наших владений.
Я ликвидировал свою многомиллионную компанию по торговле недвижимостью и купил тысячи акров аляскинской глуши. Решение созрело после одного унизительного инцидента в самом элитном загородном клубе Калифорнии. Сабрина дала пощёчину женщине, которая, как ей показалось, неподобающе говорила с её сыном. Вспыхнул скандал века – крики, слёзы, отборный мат. Нас изгнали пожизненно. Но хуже было другое – её неистовство, снятое на десятки телефонов, разлетелось по сети с быстротой лесного пожара, испепелив репутацию, которую мы годами с таким трудом выстраивали.
Я действовал стремительно. Вместо того чтобы наблюдать, как клиенты один за одним покидают «Jamison Enterprises», я начал ликвидацию. На это ушёл почти год; ещё столько же – на планирование. И вот мы здесь, на пороге нового бытия. Втроём. Вне зоны доступа. Как те самые сумасшедшие отшельники, над которыми Девон так любит подшучивать.
Когда я впервые заговорил об этом с женой и дочерью, я ждал сопротивления, особенно от Сабрины. Но первой меня, к моему удивлению, поддержала Девон. Мы договорились с её частной школой – она утроила нагрузку, чтобы экстерном закончить выпускные классы. Моя дочь, умная, справилась с этим с треском. Убедить Сабрину было сложнее. Она не видела моего видения, не понимала его. Её жизнью был наш особняк за миллионы в Сан-Франциско, её храмом – комната, заваленная фотографиями и вещами Дрю.
Но я сумел до неё достучаться. Сказал, что она может взять все эти воспоминания с собой. Что Дрю, наш маленький дикарь, обожавший приключения, одобрил бы этот побег. Она согласилась. И вот мы здесь.
Грунтовая дорога вьётся сквозь стену из вековых елей и сосен, ведя к месту, которое должно стать нашим домом. В трейлере, что мы тянем за собой, – инструменты, гвозди, брёвна и надежда. Первое время будем жить в фургоне, пока я не возведу наш сруб. Вместе, как настоящая семья, мы построим новую жизнь. Создадим воспоминания, в которых будет место счастью, свободному от яда внешнего мира.
Я – сирота, у меня нет родни, которой было бы до нас дело. Родителям Сабрины, надменным и холодным, мы обещали навещать их раз в год. В остальном – мы свободны. Или должны стать такими.
«В Университете Аляски – один из самых высоких уровней студенческих самоубийств в стране, – выдаёт Девон очередной «утешительный» факт. – Похоже, о колледже можно забыть».
Я качаю головой, не отрывая взгляда от дороги. – Два года, Пип. Ты обещала. Это было одним из условий.
Наш сибирский хаски Бадди, словно в знак протеста, звонко лает. Я принёс его домой через полгода после потери Дрю. Он не заменил брата, но стал для неё верным, пушистым якорем.
Девон причмокивает, и в её смехе слышится лёгкий вызов. – Не вини девушку за попытку, пап. Чему может научить меня колледж, чего я ещё не знаю?
– Хорошим манерам, – ворчу я в шутку.
Сабрина тихо хихикает. – Или как найти парня.
– Нет, никаких парней, – провозглашаю я с напускной драматичностью, за что получаю громкое фырканье с заднего сиденья.
– Как скажешь, папочка.
– Просто будь собой, Пип. Не пытайся быть «крутой». Ты не такая.
– Она права, – вступает Сабрина, и на её лице, словно луч сквозь тучи, мелькает настоящая улыбка. – Ты не модный. Ты уже старый.
– Что ж, пока ты ходила на массажи, – указываю я на Сабрину, – а ты выкладывала селфи в Snapchat, – киваю в сторону Девон, – я ходил на курсы выживания. И рубил лес для практики. Может, я и не в тренде, но я практически бог. Бог Великого Неизвестного.
Обе мои девочки смеются, и в этот момент сердце в груди делает попытку вырваться наружу, наполненное такой острой, почти болезненной нежностью. Именно этого нам и не хватало. Этого лёгкого, хрупкого звука.
***
– Где мама? – спрашиваю я, заходя в тесный, но уютный фургон. Бадди проскальзывает следом и сразу несётся к Девон, тычась влажным носом в её щёку.
Она отстраняется, вытирая лицо, и отрывает взгляд от книги, хмурясь.
–У нее опять голова болит.
Я закатываю глаза. «Головная боль» – её вечный, непробиваемый код для депрессии. Она знает, я не стану спорить, и сможет спать, пока мир существует без неё. – Скоро стемнеет. Не хочешь прогуляться, Пип?
Книга летит в сторону, и её лицо озаряется. – Дай мне секунду надеть ботинки!
Как только она оделась, закутанная в толстовку, я беру винтовку, и мы выходим в прохладный, с запахом сосны воздух. До выбранного мной места ещё часа три-четыре езды, но я не рискнул вести фургон с трейлером по этой ухабистой тропе в темноте. Чем глубже в лес, тем непроходимее он становится.
По словам прежнего хозяина земли, Аттикуса Нокса, в конце дороги есть поляна с видом на ущелье, где течёт река с чистейшей водой. Я влюбился в те фотографии с первого взгляда и заплатил круглую сумму. Он заверил: на сотни миль вокруг – ни души. Полное уединение. Именно то, о чём я мечтал. Он обещал оставить на месте купленное мной оборудование, чтобы я мог приступить к строительству сразу по прибытии.
Девон приседает, разглядывая какое-то растение, а я замечаю куст, усыпанный ягодами. Бадди настораживается, его уши встают торчком, уловив шорох в чаще.
– Смотри-ка, – с ухмылкой говорю я, пробираясь к кусту. – Ужин сам просится в руки.
– Папа! Стой!
Бадди рявкает, словно вторя её тревоге.
Я замираю, рука уже протянута. – Что?
– Это черноплодная рябина. Ядовитая. Нам не нужно, чтобы тебя хватил паралич. – Она встаёт, делая отстраненный жест. – Держись подальше от белых ягод, если хочешь дожить до утра.
Я смеюсь, но благоразумно отступаю. Очевидно, в её голове хранится нечто большее, чем сборник курьезных фактов. – Хорошо, а какие можно есть, о великий проводник?
Она проходит несколько десятков метров и останавливается у другого куста. – Эти красные ещё не созрели, но безопасны. Обещай, что ничего не будешь пробовать, не спросив меня?
Я поднимаю руки в жесте капитуляции. – Обещаю.
Она поднимает мизинец, и на её губах появляется та самая, детская, беззащитная улыбка, которую я помню с её десяти лет. Я цепляюсь своим мизинцем за её.
– Мизинец обещает! – хором произносим мы.
Её глаза сияют любовью и тем счастьем, которое рождается из простого совместного ритуала. Я знал, что этот переезд изменит её. Изменит нас всех. Мы вытащим Сабрину из её личного ада. Со временем всё станет на свои места.
Она отпускает мою руку и продолжает идти вдоль кромки леса, нависающего над дорогой. Деревья здесь – могучие, непокорные жертвы суровых зим, как говорил Аттикус. Я уже терял счет, сколько раз приходилось останавливаться, чтобы очистить путь от упавших ветвей.
Бадди внезапно глухо рычит, и у меня по спине пробегают мурашки. Где-то справа, в сотне футов, раздаётся оглушительный хруст ломающейся ветки.
– Папа…
– Тише.
Мы замираем. При всей нашей подготовке мы всё ещё городские жители, для которых дикая природа – абстракция. Веселье заканчивается в тот миг, когда абстракция обретает плоть, когти и рык.
Мы ждём, и время растягивается, густеет. Бадди, не выдержав напряжения, справляет нужду. Из чащи не появляется ничего. Солнце быстро катится к горизонту, окрашивая небо в багрянец. Наше исследование на сегодня закончено.
– Пора, Дэв. Возвращаемся. Поужинаем.
Она возвращается ко мне, обходя «след» Бадди, и я нежно прижимаю её к себе. После смерти Дрю, поднявшись с колен, я поклялся отдать всю любовь, предназначенную двоим, той, что осталась. Я водил её в кино, забирал из школы, проводил с ней каждую свободную минуту. Сабрина с этой ролью не справлялась. Никогда.
– Как насчёт пирога с чили «Фритос»? – предлагает Девон. – Это же мамино любимое блюдо.
Я обнимаю её крепче. – Ты готовишь?
Она смотрит на меня, и в её глазах – озорная искра. – Я единственная, кто помнит рецепт.
Я фыркаю. – Шаг первый: открыть банку. Шаг второй: разогреть. Шаг третий: вывалить на чипсы. Шаг четвёртый: посыпать сыром. Я ничего не упустил, шеф-повар?
– Ты невыносимый саркастичный засранец, пап.
Она распахивает дверь фургона, закатывая глаза, и исчезает внутри.
– Ругаться нехорошо, Пип.
Я закрываю дверь и по привычке щёлкаю замком, хотя здесь, в этой глуши, он – лишь символ прежней жизни. Пока я снимаю ботинки и куртку, Девон уже хозяйничает на крохотной кухне. Ловкость, с которой она движется в тесном пространстве, тихое напевание поп-мелодии – всё это болезненно напоминает мне Сабрину. Такой, какой она была. Полной жизни.
– Пойду проверю маму, – говорю я, проходя мимо.
Целую её в макушку и пробираюсь вглубь фургона, к спальному отсеку, отгороженному шторкой. Внутри – кромешная тьма и тишина. Сабрина лежит на боку, нагая. Это немое приглашение, ставшее частью нашего грустного ритуала. Иногда, в особенно чёрные дни, секс – единственный способ до неё достучаться, пусть и на уровне животных рефлексов. Фургон тесен, звуки здесь путешествуют свободно, но Девон будет занята на кухне.
Я сбрасываю одежду и осторожно ложусь рядом. Она не спит – чувствую по дыханию, – но молчит. Этот танец нам слишком хорошо знаком. Каждый раз я молюсь, чтобы в нём пробудилась искра, чтобы она откликнулась, полюбила меня снова. И каждый раз надежда разбивается о каменную стену её горя.
Но я не перестаю пытаться.
Мои губы находят её шею, касаются знакомой, нежной кожи. Её грудь всё ещё прекрасна, упруга. Я ласкаю её, но в ответ – лишь пассивное принятие. Когда я начинаю спускаться ниже, целуя живот, прокладывая путь вниз, она в темноте качает головой и произносит одно-единственное слово, выдохнутое, как стон:
– Нет.
Я вздыхаю, разочарование кислым комком подступает к горлу, и перехожу к обычному сценарию. Раздвигаю её бёдра, занимаю позицию сверху. Мой член с трудом сохраняет твёрдость, приходится помочь ему рукой, прежде чем войти в неё. Резкий, беззвучный вздох – вот и всё, что выдаёт в ней живую женщину, а не восковую куклу.
Я пытаюсь поцеловать её в губы, но она отворачивается. Как будто наказывает себя, отказывая во всём, что может принести хоть каплю удовольствия. Если Дрю не может этого чувствовать, то почему должна я? Эта мысль, читаемая в каждом её жесте, убивает меня.
Я стараюсь быть тихим, но тела издают влажные, неприличные звуки. Моё дыхание срывается на хрип, почти злой. Порой мне хочется схватить её за плечи и трясти, вытряхивая из неё эту смертельную тоску.
Сабрина никогда не кончает.
Никогда.
Она лишь позволяет мне использовать её тело как отдушину, как способ выпустить пар. Так она поддерживает между нами хоть какую-то связь – хрупкую, недостойную, но единственно возможную для неё сейчас. Этого едва хватало. Хватало, чтобы просто не умереть.
– Я люблю тебя, – вырывается у меня шёпотом вместе с предсмертным хрипом.
Ответа нет.
Я закрываю глаза, кончаю и тут же выскальзываю из неё. Снимаю с вешалки свою же рубашку, вытираюсь и швыряю тряпку в угол. Тишина между нами густеет, становится осязаемой. Я только что получил разрядку, но внутри – лишь ярость и горечь. Эта поездка должна была всё изменить, а она, кажется, лишь глубже ушла в себя.
– Ужин скоро. Девон приготовила тво. любимую вкусняшку, – выдавливаю я, натягивая джинсы.
– Я не голодна.
Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не накричать, не разнести этот фургон в щепки.
– Спокойной ночи, – бросаю я уже из-за шторки.
Молчание – её единственный ответ.
Когда я выхожу, Девон с виноватым видом ковыряет вилкой в тарелке с чили. Она накрыла на троих, поставила перед пустым местом матери стакан лимонада. Горечь подступает к горлу, угрожая разорвать меня, но я заставляю себя её проглотить.
– Пахнет сногсшибательно, Пип, – говорю я, и голос звучит хрипло, неузнаваемо.
Она поднимает на меня глаза – полные, предательски блестящие от слёз. Это зрелище разбивает мне сердце окончательно. Ни одна шестнадцатилетняя девочка не должна слышать, как рушится брак её родителей. Её взгляд на секунду задерживается на моей обнажённой груди, затем снова опускается к еде.
– Прости, что тебе пришлось это слышать, – говорю я.
Секс. Отказ. Агония.
– Всё в порядке, папа.
Я сажусь напротив. Мы ужинаем вдвоём, как и в последние тысячу дней. И я доедаю нетронутую порцию Сабрины, просто чтобы снова увидеть на лице дочери слабую, благодарную улыбку.
