Текст книги "Дикость (ЛП)"
Автор книги: К. Вебстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава 18
Девон
Они продолжают таскать припасы. Вещей так много, что они громоздятся горой в углу поверх старых вёдер с места аварии. Присутствие Аттикуса в нашем доме – словно камень за пазухой. Мне не нравится, как он пытается ловить мой взгляд, передавая немые, полные жалости послания. Мне не нравится, что он пытается поселить сомнение в моём счастье. Но когда он ставит передо мной коробку, доверху набитую книгами в ярких обложках, я не могу сдержать радостный взвизг.
Они уходят за следующей партией, а я с жадностью набрасываюсь на коробку, перебирая обещания новых миров, новых любовных историй. Беру первую попавшуюся, и хмурюсь. Обложка не похожа на романтическую. Серьёзная, скучная.
А потом я читаю название.
«Инцест в изолированных сообществах: генетические и психосоциальные последствия».
Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, вырвется из груди. Я отшвыриваю книгу, как будто она обжигает пальцы, как будто пропитана ядом. Горячие, предательские слёзы тут же заливают глаза. Инстинктивно я обхватываю руками свой огромный живот, пытаясь защитить малыша от этой… этой гадости.
Кажется, целую вечность я просто сижу и рыдаю, уставившись на книгу, лежащую на полу. Ужас сковывает каждую мышцу. Когда слёзы наконец иссякают, их место занимает ярость. Чистая, белая ярость.
Как он смеет? Как он смеет совать свой нос в нашу жизнь?
Я издаю сдавленный, звериный звук, хватаю книгу и замахиваюсь, чтобы швырнуть её прямо в пылающие угли очага. Но рука замирает на полпути. Что-то глубоко внутри, холодное и гнилое, шевелится. А что, если… что, если мне стоит прочитать? Узнать, с чем мы можем столкнуться? Чего ожидать?
Я буду любить этого ребёнка. Любить несмотря ни на что. Но разве я не обязана ему знать? Подготовиться?
С трудом сглатывая подкативший к горлу ком, я открываю книгу. Страница за страницей, абзац за абзацем, я поглощаю информацию – сухую, безэмоциональную, убийственную. Списки вероятных дефектов. Статистика психических расстройств. Истории изоляции, вырождения, страданий.
То, что я узнаю, вызывает не просто отвращение. Это всепоглощающий, леденящий душу ужас. Я боюсь теперь больше, чем когда-либо. Страшно не абстрактно, а конкретно, по пунктам.
Дверь с скрипом распахивается. Я взвизгиваю и, полная вины, швыряю книгу обратно в коробку, прикрывая её другими. Папа сразу замечает моё заплаканное лицо. Он бросается ко мне, не обращая внимания на пот и грязь на своих руках. Он ощупывает меня, будто может нащупать источник боли пальцами.
Но болит сердце. Оно разрывается от страха за наше будущее.
И он не может это починить. Никто не может.
Только Бог. А я боюсь, что Бог давно отвернулся от нас за все наши грехи.
«Малышка, – его голос низкий, успокаивающий. – Говори. Что случилось?»
Я отвечаю на его поцелуй, погружаясь в знакомую глубину его губ. Сердце успокаивается, но не до конца. Папа защитит нас. Он любит нас слишком сильно. Это я позволила Аттикусу и его чёртовой книге проникнуть под кожу.
«Ничего, – выдыхаю я, делая вид, что отдышаться не могу. – Гормоны. Просто жарко и… я вспотела».
Он находит губами мою шею, целует влажную кожу. «Сделаю перерыв. Сведу тебя к реке. Хоть мне и нравится видеть тебя голой, но не для его глаз. Надень тот чёрный купальник? Тот, что мне всегда нравился».
Я поворачиваюсь, встречаю его горящий взгляд. Он признавался, что этот купальник сводил его с ума ещё до отъезда, когда мы сидели в джакузи. От одной мысли о том, что мое тело могло вызывать в нём такое ещё тогда, между ног становится тепло и влажно. Когда он был ещё женат на маме. Когда такие мысли были куда опаснее, чем здесь, в нашей глуши.
«Хорошо, – соглашаюсь я, и на губах появляется слабая улыбка.
В его глазах вспыхивает знакомый огонь – голод, который я так жажду утолить, но у нас есть этот дурацкий, назойливый гость.
***
Через двадцать минут мы идём к реке. Аттикус, как назло, идёт с нами. Мне кажется, он наблюдает, выжидает момента снова остаться со мной наедине. Я не дам ему этого шанса. Когда папа несёт меня к воде – он в одних трусах, я в купальнике – я цепляюсь за него так, будто он – единственная твердь в этом мире. Может, если мы будем просто игнорировать Аттикуса, он исчезнет.
«Боже, как холодно!» – кричу я, когда ступни касаются воды.
Холодно, но мне, беременной, и так вечно жарко, а весна только-только просыпается. Мы ныряем в бурлящий поток, и я вздыхаю с облегчением. После зимы губчатых обтираний настоящее погружение – блаженство. Сначала мы моемся с мылом и шампунем, смывая с себя пыль и пот недели. Потом просто лежим на мелководье, давая течению нести нас.
Аттикус в конце концов садится на берег и начинает что-то ковырять в своём рюкзаке.
«Ты мне нужен, – шепчу я папе, обвивая его бёдра ногами под водой.
Мой живот упёрся между нами, но я всё равно могу дотянуться до его губ.
Он не останавливает меня, пока мы целуемся. Просто находит мою руку под водой и направляет её к себе, к тому, что уже твёрдое и готовое. Я помогаю, сдвигая в сторону тонкую ткань купальника. Когда он входит в меня, я вскрикиваю – от холода, от неожиданности, от острого удовольствия. Аттикус резко отворачивается, качая головой. Я откидываюсь назад, обвивая его ногами крепче, и позволяю ощущениям унести меня.
Его руки жадно скользят под мою майку, срывая её, обнажая грудь для его ладоней и губ. Он захватывает сосок, посасывает, покусывает, и от этого всё внутри сжимается, требуя разрядки.
Как животные. Мы трахаемся прямо в реке.
Два дикаря.
Дикие, свободные и наглые.
Связанные любовью, похотью и нашим растущим, живым доказательством.
***
«Что будешь делать с этими тремя медвежьими шкурами?» – спрашивает Аттикус, пока мы жарим на палочках хот-доги, которые он привёз в своём походном холодильнике. От их запаха у меня слюнки текут. После почти года на мясе и редких консервах, простой хот-дог кажется пищей богов. Даже пакет с виноградом, который он прихватил, вызывает у меня жадный восторг. Оба мужчины посмеялись, когда я прижала его к груди, как сокровище.
«Девон хочет ещё один ковёр для пристройки», – говорит папа, ловко снимая мой хот-дог с палочки и заворачивая в булку. Он протягивает его мне, и я съедаю, не заморачиваясь с горчицей или кетчупом. Просто наслаждаюсь.
«Мог бы помочь с пристройкой, – предлагает Аттикус. – Вдвоём управимся за пару недель».
Они погружаются в разговор о замерах, брёвнах, креплениях. Я доедаю свой хот-дог, хмурясь. Я думала, он привезёт припасы и уедет. А он снова втирается в наше доверие, разбивает свой проклятый лагерь.
Он, кажется, перестал бросать на меня эти красноречивые взгляды. С того самого момента в реке, когда папа при всех вошёл в меня, Аттикус будто сдался. Перестал пытаться «спасти» меня от ситуации, в которой спасения мне не нужно. Я благодарна за припасы, но эта книга… Она сидит во мне занозой.
Поэтому, когда после ужина он невзначай замечает, что, мол, не против бы переночевать в хижине, раз на улице свежо, я не выдерживаю.
«Нет, – твёрдо и сразу говорит папа. – У тебя есть палатка. Прости, но она не чувствует себя в безопасности с другими мужчинами внутри».
Аттикус лишь пожимает плечами, будто ему и не надо. Он и не хотел спать внутри. Он просто хотел вывести меня из равновесия. И у него получилось.
***
«Что сегодня произошло? – спрашивает папа, когда мы остаёмся одни, укрывшись в нашей постели. – Я знаю, что-то было».
Чувство вины подкатывает к горлу. Я пытаюсь отвернуться. «Глупости. Ничего».
Он переворачивает меня на спину, кладёт своё тяжёлое бедро поверх моего, чтобы я не смогла улизнуть. Его огромная ладонь ложится на низ моего живота. Малыш толкается в ответ, и мы оба на миг отвлекаемся, улыбаясь этому простому чуду.
«Это Аттикус. Он тебе что-то сказал, да?» – его брови сдвинуты, в глазах тревога.
Иногда я пытаюсь вспомнить, каким он был в нашем старом доме в Сан-Франциско. Был ли он всегда таким… красивым? Без этой дикой бороды и свирепого взгляда, был ли он всё так же неотразим?
И я вспоминаю. Одну из ночей перед самым отъездом. Когда мы разбили лагерь где-то в Канаде, по пути сюда.
***
«Твоя ход, – говорит папа, раздавая карты. На улице льёт как из ведра, и мне жаль, что мы не можем пойти в крытый бассейн кемпинга. Вместо этого мы заперты в тесном трейлере, пока мама спит. Мы сыграли в карты уже столько раз, что сбились со счёта. Зевнув, я вытягиваю ноги под столом и кладу их ему на колени.
Хмурясь, я изучаю свои карты, решая, что сбросить. Папа опускает руку и начинает массировать мои босые ступни. Я прикусываю губу, пытаясь сосредоточиться, но не могу игнорировать тёплую волну, что разливается от его прикосновений по всему телу.
Когда он разминает свод стопы, немного щекотно, но в основном – невыразимо приятно. Мне нравится, как его большие, тёплые ладони envelop мои маленькие ноги. Он откидывает голову на спинку стула и ждёт, продолжая массировать.
Я пользуюсь моментом, чтобы разглядывать его поверх карт. Его кадык выдаётся на шее. Серая футболка сидит на нём идеально, обрисовывая подтянутое, жилистое тело. Тёмные волосы растрёпаны.
Я улыбаюсь. Скоро мы будем там, на природе. Будем делать это постоянно. Никакого стресса, школы, работы. Я даже почти благодарна маме за её равнодушие – оно дало нам так много времени наедине.
«М-м-м, – невольно вырывается у меня стон. Его руки на моих ногах – это слишком.
Он поднимает голову, и его взгляд прожигает меня насквозь. Он стискивает челюсти, будто злится, но не отпускает моих ног. Мне неловко, но я не могу отвести взгляд. Мне нравится, что он полностью сосредоточен на мне. Когда его пальцы скользят выше, к лодыжкам, под кромку моих джинсов, я вздрагиваю. Это кажется таким… интимным.
Я всё ещё смотрю на него, любуясь его суровым профилем, когда он откашливается.
«Пойду возьму пива. Ты что-нибудь хочешь?»
Я убираю ноги. «Я принесу, пап. Сиди».
Он дарит мне странную, облегчённую улыбку, которую я не понимаю, и я убегаю на крохотную кухню. Открываю ему банку, ставлю на стол. А потом, не совсем невинно, подхожу к своему рюкзаку на диване и начинаю рыться в нём в поисках чего-нибудь более удобного. Я чувствую его взгляд на своей спине, пока он потягивает пиво.
Расстёгиваю джинсы, спускаю их по бёдрам. Через плечо бросаю ему улыбку. «Переоденусь в легинсы, – говорю так, будто это самая обычная вещь – раздеваться перед отцом. – В джинсах жарко».
Он делает ещё один глоток и кивает. Его взгляд отводится, но как только я поворачиваюсь к нему спиной, я чувствую его на своей коже. Я двигаюсь медленно, нарочито. Сбрасываю джинсы, наклоняюсь, чтобы поднять их. Мои трусики мокрые – и это, наверное, ненормально, – но сейчас я притворяюсь, что это путешествие только для нас двоих. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности. Связанной.
«Хотя… знаешь, – говорю я, притворно смеясь. – Да жарко же. Наверное, шорты надену».
Я стягиваю толстовку и отбрасываю её. Стою перед ним в одной майке и трусиках. Он не протестует. Не читает нотаций. Не говорит ни слова.
Мои соски затвердели под тонкой тканью, потому что это грязно и неправильно. И потому что мне это нравится.
Нахожу свои самые короткие обтягивающие шорты и натягиваю их. Одевшись, оборачиваюсь и ловлю его на том, что он быстро отводит взгляд. Подхожу к холодильнику, беру себе банку пива – просто чтобы позлить его.
Когда возвращаюсь, мы молча доигрываем партию. Я снова кладу ногу ему на колено, и он рассеянно поглаживает мою кожу от ступни до колена. Эти невинные прикосновения возбуждают меня так, что я знаю – сегодня ночью, в одиночестве, мне придётся себя ублажить.
Часы идут. Мы играем в карты, в которые уже неинтересно играть. Наконец, он встаёт, чтобы разложить для меня диван. Я не свожу с него глаз, с его стройного, сильного тела. Моя одержимость становится нездоровой.
«Не уходи пока, – бормочу я, вставая. Отчаянно хочу, чтобы он остался. – Я тебе почитаю. Скучные факты об Аляске. Будет весело».
Он оборачивается, бросает взгляд в сторону запертой двери спальни, где мама, потом смотрит на меня. В его глазах мелькает борьба, нерешительность. Месяц назад он бы согласился не задумываясь.
С ним что-то происходит.
«Пожалуйста, – умоляю я. – Мне скучно».
Уголок его губ дёргается в улыбке. «Ладно, ладно...».
Он растягивается на диване и хлопает по месту рядом. Я улыбаюсь и забираюсь под его руку. Он лежит на боку, а я – на спине. Беру книгу с пола и начинаю читать вслух. Его дыхание скоро становится ровным, глубоким. Он засыпает. Я поворачиваюсь к нему и просто смотрю. Во сне он выглядит моложе своих сорока. Легко можно дать тридцать. Я провожу кончиками пальцев по его плечу, подбородку, щеке. Мы всегда были нежны друг с другом, но сейчас… сейчас всё иначе. Это табу. Он не знает, что я прикасаюсь к нему с желанием. Если проснётся – может разозлиться.
В конце концов, зевота побеждает. Я прижимаюсь к его тёплой груди и чуть не взвизгиваю от восторга, когда его рука инстинктивно обвивает меня, притягивая крепче. Засыпаю почти мгновенно.
***
«Девон, малышка, поговори со мной». Его голос сейчас – точь-в-точь такой же, как тогда. Озабоченный. Заботливый. Полный любви. Мы те же самые двое людей. Просто между тогда и сейчас – целая жизнь дерьма.
Я открываю глаза, отгоняя воспоминания, и улыбаюсь ему. «Я люблю тебя».
Черты его лица смягчаются, и он целует меня в губы. «Я люблю тебя. Ты это знаешь».
«Ещё до того, как мы отправились сюда, мои чувства к тебе начали меняться. Стали… больше, чем у дочери к отцу. Глубже. Темнее . Думаешь, если бы мы не приехали сюда… это всё равно случилось бы?» – мой голос тихий, почти невесомый.
Его глаза сужаются, пока он обдумывает мой вопрос. «Не знаю».
Он лжёт.
Виноватое выражение на его лице говорит само за себя.
«Папа… – я улыбаюсь. – То есть, Рид. Скажи мне. Могло ли?»
Он сглатывает, его взгляд уходит куда-то вдаль, в прошлое. «Я был в ужасе от того, что почувствовал к тебе той ночью. Но чем больше думал – тем больше втайне радовался, что это случилось. При том, как всё развивалось… да, думаю, могло. Твоя мать, сама того не ведая, подталкивала нас друг к другу. Мы оба отчаянно нуждались в любви, в близости. И когда она отказалась дать её нам… мы обратились друг к другу». Он хмыкает, и в его глазах появляется тень стыда. «Это ужасно, Девон. У нас зарождались чувства, которых быть не должно. Если бы они были с одной стороны – их можно было бы подавить. Но они были взаимны. Прости, что я отец-… ну, знаешь. Но…»
«Я ни о чём не жалею, – перебиваю я его. – Ни о нас. Ни об этом ребёнке. Ни о нашей связи. Ни о нашей любви. Всё вместе – это один большой, грязный, безумный узор. Но это наш узор. И я счастлива внутри него».
Его способность отбросить весь мир ради меня согревает душу. Это решение успокаивает какую-то глубокую, ноющую тревогу во мне.
Я сажусь, наклоняюсь к коробке. Роюсь в ней и нахожу то, что искала. Когда я протягиваю ему книгу, он издаёт низкий, угрожающий рык.
Я поворачиваюсь к нему, забираюсь сверху, усаживаясь на его бёдра. «Я хочу её сжечь».
Его лицо становится каменным. «Уверена?» Я чувствую, как он твердеет подо мной.
«Сейчас же».
Без единого колебания он швыряет книгу прямо в сердцевину камина. Мы сидим вместе, я на нём, и смотрим, как огонь лижет бумагу, как чёрные буквы скручиваются и исчезают в пламени, как обложка вспыхивает ярким, яростным светом.
Я приподнимаюсь и принимаю его внутрь себя – в своё податливое, горячее, принадлежащее только ему тело.
Пока мы занимаемся тем, чем не должны, как отец и дочь, мы смотрим, как эта проклятая книга об инцесте обращается в пепел и дым. И с каждым толчком, с каждым поцелуем, с каждым стоном, мы сжигаем и чужое мнение, и чужой страх, оставляя только нас. Только этот огонь. Только эту любовь.
Глава 19
Рид
Аттикус, хоть я поначалу и злился на него за то, что он совал нос не в своё дело, стал для меня чем-то вроде друга. Настоящего. Я знаю, что он ненавидит то, что между мной и Девон. Он всячески это осуждает, пытался даже предостеречь её. Но он и помогает. Вместо того чтобы сбросить припасы и умыть руки, он задержался почти на три недели и помогал мне с пристройкой. Когда есть ещё одни сильные руки, всё идёт в разы быстрее.
С каждым днём Девон становится всё больше, и всё несчастнее от собственной неуклюжести. Где-то неделю назад она вытащила всё из нашей кладовой-пещеры и теперь проводит кучу времени, лежа на прохладном камне, будто ища облегчения. Мы не ведём календарь, но ясно одно: она может родить в любой день. Я одновременно на седьмом небе от счастья и чертовски напуган до смерти.
«Я схожу проведать Еву, а через месяц вернусь, наведаюсь к вам, – говорит Аттикус, взваливая на плечо почти пустой рюкзак. – Привезу всё, что ещё может понадобиться. Если что вспомните – скажите».
«Ева? – во мне что-то настораживается. – Кто это, чёрт возьми?»
Он стискивает челюсти. «Девочка. Из той хижины».
Я удивлён. Не думал, что она ещё жива.
«Планируешь забрать её в город? Сдать соцслужбам?»
Он хмурится, качает головой. «В прошлый раз предложил. Она чуть не воткнула в меня заточенную палку. Потребовала фруктов. Так что несу фрукты».
«Ей-то лет двенадцать? Тринадцать?»
«Что-то около того. Но ты же знаешь, как это бывает здесь, в глуши. Привыкаешь. Внешний мир кажется… слишком большим. Слишком шумным. Я просто… – его лицо становится мрачным. – Она напоминает мне младшую сестру. А раз у неё никого нет… чувствую, должен хоть проверять её».
Я вздыхаю, в моём разочаровании есть доля признательности. «Скажи ей, что если захочет – может приходить к нам. Девон, думаю, была бы не прочь пообщаться с другой девушкой. Тогда… тогда я был не в себе. Но сейчас я не причинил бы ей вреда».
Он кивает, и в его кивке – одобрение. «Передам. А, Рид?»
«Да?»
«Если ты собираешься заводить детей… тебе понадобится что-то посерьёзнее этой хижины. Я могу набросать план. Построить настоящий дом. Там, наверху». Он указывает туда, выше линии деревьев, где должен был стоять наш первый дом. «Знаю, у тебя есть деньги. Я могу достать инструменты, материалы. Если наймём рабочих – управимся за год. А если только мы вдвоём… дольше».
Я перебиваю его. «Только мы вдвоём. – Я хочу сделать для своей семьи что-то надёжное, безопасное. Но я не хочу видеть на своей земле никого, кроме тебя и той каштановой девчонки. Любому, кто посмеет сунуться сюда без спроса, я всажу пулю в лоб».
Он снова кивает и протягивает руку. «Удачи. Скоро увидимся».
Я пожимаю его сильную, мозолистую ладонь. Он уходит, растворяясь в зелёной чаще. Я смотрю ему вслед, пока не перестаю различать его фигуру, и только тогда возвращаюсь в нашу теперь уже гораздо более просторную хижину.
Мы прорубили проход в дальней стене, прямо там, где раньше стояла наша кровать. Теперь она – вход в новое помещение. Саму кровать мы перенесли в самый дальний угол, к камину из речного камня, который сложили сами. Старую печь-камин мы оставили для обогрева передней части, а этот, новый, – больше, с широкой топкой, он греет заднюю комнату, где теперь и живём.
Девон занята обустройством гнезда. Она сидит на кровати, которую мы с Аттикусом приподняли на добрых полметра, сделав каркас, и аккуратно складывает в стопки крошечную детскую одежду. На её полных губах играет умиротворённая улыбка. Я стою, уперев руки в боки, и смотрю на неё. Повсюду коробки, контейнеры, но она, кажется, счастлива просто разбирать их, прикасаться к этим вещам.
«Он ушёл?» – спрашивает она, заметив моё присутствие. Наши взгляды встречаются, и в её глазах – целый океан любви.
«Ушёл. К Еве».
«Ева?» – она морщит носик.
«Та девочка из хижины».
Она поджимает губы, потом кивает. «Если она в безопасности… я не против, если мы будем о ней заботиться».
«Думаю, она в безопасности. Но она… одиночка. Аттикус говорит, она предпочитает оставаться там».
«Ну… может, стоит отнести ей еды. Одежды. Мне её жалко, совсем одну».
«Можем сделать и это», – уверяю я её.
Мы обнимаемся, и я вдыхаю запах её волос – они пахнут яблоками после нашего последнего купания в реке. Я мог бы дышать ею с утра до ночи.
«Я много читала в той книге, что принёс Аттикус», – бормочет она, уткнувшись лицом мне в грудь.
Я беру её за подбородок, приподнимаю. Она хмурится.
«Ещё одна про инцест?» – я чувствую, как челюсти сами собой сжимаются.
«Нет, – выдыхает она, и в её глазах на миг мелькает знакомый страх. – Про… домашние роды. Естественные. Это… страшно».
Я целую её мягкие губы. «Не бойся. Мы справимся. Ты сильная. Я не позволю тебе умереть у меня на глазах, Пип».
Её ноздри раздуваются, кончик носа розовеет. «Я не о себе… Я о ребёнке».
«С ребёнком всё будет в порядке. Люди рожали и в дикой природе, и до всей этой современной медицины».
Она сглатывает. «А если… если с ним что-то не так? Осложнения… из-за… нас…» Слёзы снова наворачиваются на глаза. «Пообещай мне… если ему будет больно… если он будет страдать… ты избавишь его от этого. Я не смогу. Я слишком эгоистка. Это должен сделать ты».
В груди у меня ноет, будто кто-то сжал сердце в кулаке. «Девон. Слушай меня. С этим ребёнком всё будет в порядке. Доверься мне. Весь этот страх об инцесте – чушь собачья. Тебе не о чем беспокоиться. Разве я когда-нибудь давал тебе ложные обещания?»
«Никогда».
«Я всегда клялся защищать тебя, несмотря ни на что. Ты должна верить в это. Всё, что я делаю, – ради твоего благополучия. Чтобы твоё сердце оставалось целым. Если бы было о чём волноваться – я бы волновался. Но я спокоен. Взволнован. Немного нервничаю, но только потому, что я так давно не держал на руках младенца».
Она улыбается, и в улыбке есть что-то грустное. «С тех пор, как у нас с Дрю родился ребёнок».
У меня внутри всё переворачивается. «Мы сделаем это. И будем продолжать делать до конца наших дней. Мы – команда. Мы всегда ею были, сколько я себя помню».
Она выпускает долгий, дрожащий вздох. «Ты прав. Я больше не буду об этом думать».
«Хорошая девочка. А теперь разденься и покажи мне свою прелестную киску».
Она фыркает, но моя хорошая девочка всегда слушается.
***
«Так. Много. Коробок», – она пыхтит, ковыляя по комнате и пытаясь навести порядок. Пот стекает по её вискам. Я читал в одной из книг, что это называется «синдромом гнездования». Значит, ребёнок скоро. Сердце замирает от мысли, что я буду держать на руках нашего малыша.
Каждую ночь я молюсь Богу, который, вероятно, давно от меня отвернулся. Молюсь, чтобы с ней и ребёнком всё было хорошо. Надеюсь, он любит невинных – а они-то точно невинны. Потому что если с ними что-то случится… я не переживу.
Мне нужно, чтобы они были в порядке.
«Завтра надо начать готовить землю под сад, – говорит она, наклоняясь к очередной коробке. Я устал после долгого дня, и мне приятно просто наблюдать, как её милая, округлившаяся попа покачивается при каждом движении.
«Справимся. Аттикус привёз семян – хватит засеять всё от нас до Сиэтла», – смеюсь я.
Она оборачивается, и на её лице расцветает улыбка. «Я так хочу свой сад. Свежие помидоры, огурцы… Боже, это звучит как рай».
Член дёргается у меня в штанах от её восторженного стона. «Ты чертовски мило выглядишь, когда играешь в домохозяйку».
Щёки её заливает румянец, она застенчиво улыбается. «А ты чертовски красив, хоть и варвар».
Мы оба смеёмся.
В конце концов я засыпаю под её тихое напевание, пока она продолжает возиться.
Да. Это и вправду рай.
***
«Ничего, – надувает она губы, а потом морщится от боли.
– Прошло всего четыре дня, малышка. Растения не вырастают за ночь.
Она ковыляет к кровати и осторожно опускается на край. – Спина болит.
– Отдохни.
– Мне нужно разобрать ещё ту кучу коробок и…
– Девон. Отдыхай. – Мой тон не оставляет места для споров.
– Ладно, пап, – сдаётся она.
От этого обращения у меня вся кровь приливает в пах.
«Ты знаешь правила», – рычу я.
«Скоро я смогу называть тебя папочкой», – дразнит она, игриво приподнимая бровь.
Чёрт, она невероятно сексуальна, когда так заигрывает.
«Продолжай в том же духе», – предупреждаю я.
«Или что?»
«Или я заткну твой прелестный ротик своим членом. Что скажешь, плохая девочка?»
Она начинает смеяться, и её грудь подпрыгивает в такт. «Если бы я могла встать на колени без этой адской боли… я бы с радостью отсосала тебе, папочка».
«Ложись и отдыхай», – рявкаю я, чувствуя, как член болезненно наливается в тесных джинсах.
Она послушно вытягивается на кровати, кладёт руки на живот. Я иду к ней через всю комнату. Она прикусывает нижнюю губу, когда я расстёгиваю ширинку и достаю его. Не сводя с неё глаз, я начинаю медленно себя ласкать левой рукой. Правой я нахожу её киску под платьем, начинаю массировать сквозь тонкую ткань трусиков.
Она хнычет, постанывает, извивается. Мне нравится, какая она уже мокрая, возбуждённая от одного моего прикосновения. Я знаю, что со спиной у неё плохо, о настоящем сексе не может быть и речи. Но кончить мы можем.
«О, Боже, Рид…» – её стон вырывается, когда она закрывает глаза. «Да!»
Её тело вздрагивает, содрогается в мощном оргазме, вызванном всего лишь трением моего пальца о её клитор. Это сводит меня с ума. Я кончаю с низким стоном, и моя горячая сперма брызжет на её огромную, тяжёлую грудь, помечая её, заявляя права.
Мне нравится видеть её испачканной мной.
Грязная девчонка проводит пальцами по остывающим каплям и подносит их к своим пухлым губам. Её голубые глаза горят вожделением, пока она слизывает с пальцев мою сперму.
«М-м-м».
Я ухмыляюсь. «Там ещё много».
***
«Я не справлюсь один, Сабрина». У меня болит всё тело, я вымотан. Чёртовски вымотан. С близнецами тяжело, как я и ожидал. Но ничто не подготовило меня к тому, что делать это придётся практически в одиночку.
Она лежит, уткнувшись лицом в подушку. Голос срывается – я знаю, она плакала весь день. «Я вообще не справлюсь».
Вздохнув, я сажусь на край кровати. Выкидыш – снова – случился не только в самое неподходящее время, но и вогнал её в ещё более глубокую депрессию. Я хочу помочь, но на этот раз, чёрт возьми, не могу. У меня там два маленьких ротика, которые нужно кормить.
«Можешь попробовать? Ради меня?» – умоляю я, и голос мой звучит хрипло, сдавленно.
Она просто отворачивается ко стене. Горячие, бессильные слёзы подступают к моим глазам. Я оставляю её наедине с её отчаянием и направляюсь в кабинет – выпить, заглушить эту боль. Но тут из детской раздаётся голос.
«Па».
Сердце замирает. Дрю уже давно лепечет что-то, но Девон… Девон ещё не говорила. Я врываюсь в комнату, быстро вытирая глаза и пытаясь изобразить улыбку.
«Что, малышка?»
«Па». Она всхлипывает и тянет ко мне ручки. Её светлые, пушистые волосики мило растрёпаны после сна. Дрю спит без задних ног, а Девон… Девон просыпается среди ночи, если чувствует, что я не сплю.
Так было последнее время.
Она просыпается. Зовёт меня. И я ношу её на руках по всему дому, занимаясь какими-то пустяками. Пока она снова не засыпает у меня на плече.
«Привет, Пип».
Она улыбается мне сонными глазками, и что-то тает у меня внутри. Я подхватываю её, эту тёплую, пахнущую детским шампунем ношу, и несу в кабинет. В отличие от своего шумного брата, Девон не носится по дому, не ищет приключений. Она счастлива просто сидеть у меня на коленях и играть с тем, что я ей разрешаю на столе.
Сажаю её, протягиваю ручку и листок бумаги. Как только я помогаю её маленьким пальчикам обхватить ручку, она начинает что-то старательно выводить, и её довольное щебетание согревает моё обожжённое, усталое сердце.
Как Сабрина может просто лежать и игнорировать всё это?
Как она может выбросить нашу последнюю попытку стать родителями?
Конечно, ей чертовски больно. Но и мне тоже. Так как же, чёрт возьми, она может пренебрегать этими двумя маленькими чудесами?
«Да-да-да-да!» – щебечет Девон, усердно царапая бумагу. В свои два года ей удалось пробраться прямо в самую сердцевину моего существа и зацепиться там намертво.
Люди давали советы.
Как справиться с нашей «ситуацией».
И сначала я удивлялся: как можно так любить того, кого едва знаешь?
Но всё это исчезает, когда этот голубоглазый, улыбающийся комочек засыпает у тебя на груди. Ты вдыхаешь запах детского шампуня и благодаришь кого-то там наверху.
Я так хотел, чтобы Сабрина очнулась.
Это наши дети.
Мы должны их любить.
Я, чёрт возьми, люблю.
Быстро. Внезапно. Неожиданно.
Но я люблю.
Чёрт, как же я их люблю.
«Да!» – Девон бросает ручку и с милым вздохом откидывается на спинку моего кресла.
Улыбаясь, я целую её в макушку и шевелю пальцами.
Она хватается за мой мизинец своей крошечной ручкой. «Да».
***
Я просыпаюсь посреди ночи, и старое воспоминание сжимает сердце тисками. Я думаю о том, будут ли у нашего ребёнка светлые волосы, как у неё, или тёмные, как у меня. Голубые глаза или карие.
Неважно. Я знаю – он будет красивым. И счастливым.
Девон сидит за столом в главной комнате. У её ног – открытый пластиковый контейнер. Она листает какие-то бумаги, что-то читает. Я смотрю на неё, кажется, целую вечность, пока снова не проваливаюсь в сон.
Жизнь идеальна.
Чертовски идеальна.
