Текст книги "Дикость (ЛП)"
Автор книги: К. Вебстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Глава 12
Девон
Пока папа работает над частоколом, я вырезаю из дерева небольшую ветку. Делаю из неё крест, чтобы повесить на стену у кровати. В память о Пич. Не знаю, был ли наш ребёнок мальчиком или девочкой, но чувствую, что это девочка. Назвала её Пич.
Прошло две недели с нашей потери. Часами сижу, доводя крест до идеала. Вырезала даже имя. Вешаю его на стену – и слёзы накатывают с такой силой, что в конце концов проваливаюсь в беспамятство.
– Тебе нужно поесть.
Моргаю, прогоняя сон, в замешательстве морщусь. На улице уже темно. Сколько я проспала?
Беру дымящуюся миску с тушёной медвежатиной – от неё меня больше не тошнит. Живот урчит, я благодарно съедаю всё.
Краем глаза наблюдаю, как папа раздевается после тяжёлого дня. Он скидывает всё до трусов, и я не могу оторвать взгляд от его тела, выточенного трудом. Физическая работа превратила его в Адониса. Кажется, моё сердце бьётся впервые за долгие дни.
Смотрю, как он подходит к двери, вставляет толстую ветку в щель – импровизированный засов. Прочно. Ни один хищник не пройдёт.
– С частоколом покончено, – говорит он, роясь в пещере в поисках чего-то.
Откусываю ещё кусок мяса, улыбаюсь. – Правда? Отлично. И ворота тоже?
Кивает. – Медведям не пройти.
Он не упоминает людей. Улыбка сходит с моих губ.
Возвращается с одной из последних оставшихся бутылок спиртного. Доедаю тушёнку, пока он подбрасывает в очаг дрова. Забирает мою пустую миску, ставит на стол. Затем неторопливо подходит.
Огонь отбрасывает на его тело восхитительные, пляшущие тени. Чёрные боксёрки обтягивают внушительный член, который сейчас даже не возбуждён. Жар разливается внизу живота, я краснею. Последним, кто был во мне, был Иезекииль. Меня пробирает дрожь.
– Что случилось? – в его голосе беспокойство. Он делает глоток.
Протягиваю к нему дрожащую руку.
– Просто вспомнила… как Иезекииль… – замолкаю, снова дрожу.
– Выпей, детка.
Наши взгляды встречаются. Я глотаю жидкий огонь. Он обжигает на пути вниз, прямо к тому месту, где больше не живёт наш ребёнок.
От этой мысли делаю ещё глоток. И ещё. И ещё.
Бутылку вырывают у меня из рук. Папа жадно пьёт из неё, возвышаясь надо мной, его взгляд прикован к моей обнажённой груди.
Тянусь за бутылкой – он отдаёт. Мы передаём её друг другу, пока всё моё тело – нет, вся душа – не воспламенится.
– Не хочу, чтобы он был последним, кого я помню, – выпаливаю сквозь слёзы.
Он допивает, швыряет бутылку на медвежью шкуру. Срывает с себя боксёрки – его член тяжёлый, готовый. Я откидываюсь на подушки, раскрываюсь перед ним.
Он ложится на меня, но не входит. Вместо этого целует шею.
По-хозяйски.
Голодно.
По-звериному.
Будто пытается пометить меня зубами.
Всхлипываю. Тело дрожит от желания, чтобы он вошёл и стёр всё. Его член трётся о мой клитор, в голове кружится.
Наши губы наконец встречаются. Он целует так, будто ему нужно моё дыхание, чтобы жить.
Мой отец. Мой лучший друг. Мой любовник.
Он входит в меня внезапно. Без предупреждения.
Всего один толчок – и я дома. Мы созданы друг для друга. Идеальная пара. Впиваюсь ногтями в его плоть, целую в отчаянии. Его мощные бёдра врезаются в меня, ублажая, избавляя от душевной боли. В этот момент не существует ничего, кроме нас.
Он течёт по моим венам жарче, чем выпитый алкоголь.
С ним я чувствую не одно, а всё сразу:
Любовь. Страсть. Тьму. Свет. Правильность. Грех. Грусть. Счастье. Ярость.
Всё.
Его пальцы касаются моего клитора. Качаю головой.
– Просто трахни меня.
Он рычит.
– Чёрт возьми, нет. Ты кончишь, детка. С меня хватит этих игр.
Не понимаю, о чём он. Но в тот миг, когда он прикасается к нужному месту, мне становится всё равно. Он знает меня лучше, чем я сама. Мне нужно исчезнуть.
Его пальцы мастерски ласкают меня. Скоро я теряю контроль. Выгибаюсь на матрасе, кричу от удовольствия.
Оргазм сокрушителен. Он смывает всё зло, что преследовало меня. Его зубы впиваются мне в горло, кусают так больно, что я стону. По лицу текут слёзы – слёзы освобождения.
Он со стоном изливается. Горячая, взрывная сперма заполняет меня изнутри.
И я эгоистично молюсь о новом ребёнке. Не чтобы заменить Пич. Чтобы начать семью с ним.
Кончив, он выходит, ложится рядом. Его пальцы выводят узоры на моей груди, животе. Смотрю на его лицо – расслабленное, счастливое.
– Ты любишь меня так же, как любил маму? – шепчу.
Он проводит большим пальцем по моим губам.
– Сначала я очень любил твою маму. Но со временем… разлюбил. Мы просто перестали понимать друг друга. Я хотел любить. Заставлял себя. Но я не был влюблён.
Наклоняется, целует меня.
– А в тебя? Я чертовски влюблён. Так сильно, что слов нет. Это не чувство – это буря, что сметает всё на пути. Я не могу её остановить. Не был готов. Знаю только – это лучшее и самое страшное, что случалось со мной.
Хмурюсь.
– Почему страшное?
Опускает ладонь на мою грудь, сам хмурится.
– Потому что я никогда не чувствовал, что не могу жить без кого-то. То, что у нас есть, не имеет смысла за пределами этих стен. Это против всех правил, законов, логики. И я виновен по всем статьям. Но, несмотря на риск, я ныряю в омут с головой. Не думаю о последствиях. Знаю лишь одно: хочу тебя. Если для этого нужно навсегда остаться здесь – останусь. Не хочу возвращаться в мир, где нас назовут мерзостью. И это пугает. Когда я думаю, что я сорокалетний мужчина, спящий с семнадцатилетней дочерью… в голове всё переворачивается. Я каждый день веду эту войну с совестью. А то, что я так легко отказываюсь от той части себя, которой есть дело до мнения других… значит, я теряю себя. Я уже не тот человек, что пригнал сюда фургон. Я зверь, рождённый дикостью. Беру то, что хочу. А хочу я тебя.
Слёзы катятся из уголков глаз.
– Тебе не нужно было меня брать. Я сама отдалась. Я твоя. Здесь или там. Всегда была твоей.
Улыбается, наклоняется, целует сосок. Его дыхание обжигает.
– Завтра я выслежу того ублюдка. А потом вернусь и буду заниматься с тобой любовью, пока снова не забеременеешь. Не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Да поможет мне Бог, я убью каждого, кто посмеет на тебя посмотреть. Ты – мой секрет. Всё, что у меня есть. Никто не заслуживает быть в твоём присутствии. Моя.
В его словах нет игривости. Он абсолютно серьёзен. Одна мысль о том, чтобы увидеть другого человека, пугает. Я чувствую себя в безопасности только с ним.
– Обещаешь?
Он хватает мой мизинец своим.
– Клянусь жизнью. Потому что если что-то встанет между нами и причинит тебе боль – моя жизнь больше не будет иметь смысла.
***
Папа собирает сумку. Еда. Оружие. Всё, что нужно для охоты. Когда готово, ведёт меня к нашему первому лагерю. Пока он роется в фургоне, я работаю над повреждённым трейлером. Многое разбито, растаскано животными. С терпением святой медленно вытаскиваю всё наружу.
В глубине трейлера есть ещё что-то. Он почти раздавлен пополам, но я достаточно мала, чтобы протиснуться сквозь помятый металл. Темно, если не считать лучей солнца, пробивающихся через дыры.
В первой пластиковой коробке – одежда. Достаю одну вещь, подношу к свету. Узнаю. Платье с оборками – я была в нём на фотографиях, когда нам с Дрю было по три. На глаза наворачиваются слёзы. Мама сохранила его. Несмотря на свою отстранённость, она забрала эти воспоминания с собой.
Воспоминания о нас с Дрю.
Платье такое красивое. Оно идеально подошло бы Пич.
В горле ком. Сглатываю. Кладу платье обратно, закрываю крышку. Как-нибудь разберу.
В следующей коробке – книги и тетради. Мои. Радостно вскрикиваю, достаю несколько романов. Нахожу пенал и тетрадь, в которой собиралась писать. Жадно набиваю руки, закрываю крышку. За остальным вернусь позже.
С трудом выбираюсь наружу с добычей.
Выхожу – вижу, как папа сидит на камне, свежует кролика.
– Можешь сохранить шкуру? – подхожу ближе. – Думаю, смогу использовать, как медвежью.
Поднимает на меня взгляд. По тыльной стороне его ладони стекает кровь. Ухмыляется, кивает. Здесь, в глуши, на фоне снега, снимающий шкуру с добычи, он выглядит совершенно диким. Сердце учащённо бьётся. Он так красив, что смотрелся бы на обложке романа или в календаре «Горячие парни Аляски».
И он мой.
– Ты покраснела.
Прикусываю губу, пожимаю плечами.
– Просто думаю, какой ты сексуальный.
Приподнимает тёмную бровь.
– Взаимно. – Подмигивает. В груди трепещет. – Что там у тебя?
Улыбаюсь, сажусь рядом на камень.
– Книги. Блокнот. Буду писать.
Наклоняется, целует в висок.
– Ты сияешь. Счастлива?
– Прямо сейчас – да. Счастливее, чем могла представить.
– Хорошо. Я тоже.
Он заканчивает с кроликом, мы возвращаемся. Протягивает мне шкурку – начинаю её обрабатывать. Нужно будет размять, смазать оставшимся медвежьим жиром. Мне не терпится собрать коллекцию мягких шкурок. Они пригодятся, когда у нас будет ребёнок.
Сижу в кресле, напеваю старую песню, которую часто слушала с мамой по радио.
Чувствую, что папа наблюдает. Он хмурится, нарезая мясо для ужина.
– Что? – спрашиваю, чувствуя, как кровь приливает к шее. Он был внутри меня столько раз, что сбилась со счёта. А я всё ещё краснею, когда он смотрит на меня так, будто хочет поглотить.
– Мне нравится, когда ты поёшь.
Улыбаюсь, продолжаю заниматься делом, стараюсь вспомнить все песни – потому что ему нравится.
Когда мы оба закончили, он кипятит воду.
– Прежде чем уйду, хочу искупать тебя. – Его голос хриплый, грубый. Это музыка для той части меня, что не может насытиться чудовищем в нём.
Пока он возится с водой, я раздеваюсь догола. Его жадный взгляд скользит по моему телу. Он садится на стул, ставит дымящийся котёл на стол.
– Присаживайся, Пип. – Хлопает себя по колену.
Подхожу. Он помогает усесться верхом на его бёдра. Моё лоно обнажено, беззащитно. Хочется попросить его заполнить это пространство пальцами. От этих мыслей румянец заливает грудь.
– Ты смущена? – откидывает мои волосы на одну сторону, расчёсывает пальцами.
– Возбуждена, – признаюсь.
Хищно улыбается. Я не боюсь.
– Я всегда возбуждён рядом с тобой.
Хватает моё запястье, направляет ладонь туда, где под джинсами пульсирует его эрекция.
– Видишь.
Но вместо того чтобы коснуться меня там, где я хочу, он смачивает и выжимает тряпку. Медленно проводит обжигающе горячей тканью по моей коже. Шиплю от жара, но мне приятно – потому что это он.
Вода быстро остывает. Он проводит тряпкой по груди – соски твердеют, как камешки. Наклоняется, высовывает язык, пробует один на вкус.
– Твои маленькие соски – мои любимые. Люблю брать их в рот, – горячо выдыхает мне в грудь.
Всхлипываю, запускаю пальцы в его растрёпанные волосы.
Он заставляет поднять руки, промывает их, спускается к животу. Дыхание перехватывает, когда его пальцы задерживаются на нём. Мы оба молчим, осознавая потерю. Горячие слёзы текут по щекам, попадают ему на руку.
Он кладёт тряпку на стол, обхватывает мои щёки ладонями. Его губы прижимаются к моим, затем он слизывает слёзы, как лев свою львицу. Откидываю голову, позволяю ему унести боль.
Когда я чиста и суха, он продолжает облизывать челюсть, спускается к горлу. Его ладони блуждают по телу, будто метят территорию, проверяя на раны.
Забота и одержимость в равной мере.
– Моя, – бормочет он. Затем его пальцы оказываются именно там, где я хочу, а губы целуют шею.
Один палец проникает в меня. Быстро следует второй. Основанием ладони он трётся о мой клитор, пока трахает пальцами.
– Всегда такая мокрая для меня. Хорошая девочка.
Хнычу, ёрзаю под его рукой. Ощущения всепоглощающи. Мне нравится, как он входит в меня каждый раз. Разрушает. Оскверняет. И я люблю это чувство.
Его рука сжимает мою маленькую грудь, другая ласкает изнутри. Реальность ускользает. Я растворяюсь.
Кончаю бурно, с криком. Слаба, голова кружится, почти плачу от удовольствия, пока он держит.
Относит нас в постель, укладывает перед собой. Жадно смотрю, как он срывает с себя рубашку, обнажая каменную грудь. Грудные мышцы напряжены, пресс подрагивает. Слюнки текут от желания провести языком по твёрдым V-образным мышцам, что ведут к его члену – тому, что владеет мной.
Я раскрыта. Жду. Возбуждение нарастает, потребность почти невыносима.
Он быстро раздевается – не так быстро, как хотелось бы. Как только с него слетают джинсы и боксёрки, мой взгляд устремляется на его член. Длинный. Толстый. С прожилками. Знаю по опыту – в руке он как бархат. Мягкий снаружи, твёрдый внутри.
Пахнет солью, мускусом, им. В животе урчит от желания.
Он хватает меня за лодыжку, целует косточку. Затем медленно проводит горячими поцелуями вдоль икры к внутренней стороне колена. Когда его борода щекочет внутреннюю поверхность бедра, я стону. Он целует от самого начала до клитора. Там целует так непристойно, что заставил бы покраснеть кого угодно.
Отчаянно. Жадно. Сосёт, будто хочет вырвать и проглотить.
Я всё ещё так чувствительна после оргазма, что кончаю с его именем на губах.
Его поцелуи продолжаются вдоль живота, между грудей, к губам. Его язык проникает в мой рот в тот самый миг, когда его член входит в меня. Стону от неожиданности, но он не даёт опомниться.
Как дикий зверь, он прижимается ко мне. Слова похвалы, клятвы любви слетают с губ, пока наши тела сливаются.
Я одновременно везде.
Я нигде, кроме как здесь.
В голове – какофония мыслей и неконтролируемых ощущений, пока он показывает, что значит быть связанными. Сплетёнными воедино. Тугим узлом между мужчиной и женщиной. Узлом, который не развязать.
Мы уже не ищем острых ощущений. Не просто хотим почувствовать себя хорошо. Мы влюблены.
Безумно. Глубоко. Отчаянно. Болезненно.
Я умру без него.
Теперь понимаю его слова.
Нельзя выжить, когда вторая половина сердца истекает кровью. Они связаны – значит, и ты истекаешь.
Он рычит от наслаждения. Жар обжигает изнутри. Я снова молюсь о ребёнке. Когда любовь так сильна, так реальна – происходят чудеса.
Я хочу своё чудо.
Глава 13
Рид
Она рыдает на крыльце, её силуэт тает в чернильной темноте, а я отворачиваюсь и ухожу. Оставить её здесь – словно вырвать собственное сердце, но выбора у меня нет. Где-то там дышит, ходит по земле ублюдок, который избил мою дочь, надругался над ней и украл у неё ребёнка. Я найду его. Я выслежу и уничтожу. В её руках остаётся дробовик, простой и безжалостный аргумент против любого, кто осмелится приблизиться, – сначала выстрел, потом вопросы, если они ещё возможны. Еды и дров хватит надолго, хижина станет её крепостью. Я вернусь. Я должен вернуться.
«Я люблю тебя!» – её крик пронзает ночную тишину, цепляется за спину.
«И я тебя люблю», – бросаю я в ответ, последний раз машу рукой и растворяюсь в темноте.
За моей спиной тяжко щёлкает засов, ветка-задвижка падает на место – звуки, которые сейчас успокаивают бешеный стук сердца в груди. Так невыносимо тяжело уходить от неё. Рюкзак давит на плечи свинцовым грузом, а в руке, привыкшей к его форме, лежит холодная сталь сорок пятого калибра, готовая выплюнуть гром и свинец. Если встречу медведя – пуля между глаз. Но если увижу его, Натаниэля… Сначала обездвижу, лишу возможности бежать. А потом не спеша, смакуя каждый миг, сведу счёты с этой больной тварью.
Я иду сквозь ночь, и слух обостряется до предела, ловя каждый шорох, каждый скрип ветки, а мысли, непрошеные, уносятся в прошлое. С каждым прожитым здесь днём я всё глубже проваливаюсь в Девон. Это падение без дна, без конца, лишь нарастающая, всепоглощающая глубина. Не передать словами, насколько пугает эта всевластная сила, но я пленён ею, я одержим. Моё существо жаждет её до исступления. Покой найдётся только в её объятиях, целостность – лишь когда наши губы и тела сольются воедино. Моё счастье стало заложником её улыбки, её смеха. Еда, вода – всё это прах. Единственная пища, что поддерживает во мне жизнь, – это свет в её голубых глазах, сияние любви, обожания и тихой радости.
Они надругались над ней. Украли у неё так много – чувство безопасности, ребёнка, покой разума. И всё же, сквозь эту тьму она пробилась ко мне. В отличие от Сабрины, моя сильная, отважная девочка не сломалась – она искала меня, словно я был воздухом, которым она задыхалась. И я, чёрт возьми, жаждал её так же отчаянно.
Здесь, в дикой глуши, с каждым днём тают привычные нормы, всё, что считалось приемлемым в том старом, исчезнувшем мире. Когда жизнь сводится к простому выживанию, все эти условности забываются, отступая перед древними, первобытными инстинктами. Разум становится бесполезным грузом, ненужным органом. Правит сердце – голодный, эгоистичный зверь, что пожирает логику и подпитывается чистыми, необузданными желаниями. Моё сердце свободно. Его больше не держит в клетке чужих правил; его освободила любовь.
Я не знаю, сколько часов провёл в пути, но запах дыма от нашего очага давно растворился в холодном воздухе. Поднимается ветер, и он снова доносится до меня – едкий, чуждый. Я сжимаю челюсть. Я близко. Практически чувствую кожей присутствие врага.
Люди.
Они стали моими главными врагами.
В той хижине может и не быть насильника, но там есть другие – те, кто способен украсть то, что принадлежит мне. И за эту попытку они заплатят самой дорогой монетой. Никто не посмеет ступить на мою землю, никто не прикоснётся к моей любви.
Внезапный низкий рык заставляет меня замереть на месте. Взгляд впивается в густую тень меж деревьев. Волк? Звук похож. «Тише,» – бормочу я себе под нос, поднимая пистолет.
Рык стихает, сменяясь жалобным, знакомым поскрипыванием. Что-то щёлкает в глубине памяти. Охваченный внезапным предчувствием, я делаю шаг вперёд. Скулёж становится громче. Я опускаюсь на одно колено и похлопываю себя по бедру. «Иди сюда».
Из темноты, опустив голову и поскуливая, на тугой верёвке, петлёй врезавшейся в шею, выползает мой пёс. Бадди. Волна такого дикого, немого облегчения накатывает на меня, что я бросаюсь вперёд, обнимая его дрожащее тело. Он лижет мне лицо, скулит, виляет хвостом – чёрт возьми, он так же рад меня видеть. Нож быстро перерезает грубую верёвку. Я массирую вдавленную борозду на его шее, а он тычется носом в мою руку и тихонько повизгивает, уловив знакомый, единственный запах. «Она в хижине, парень, – говорю я, и голос звучит непривычно мягко. – Я отведу тебя домой. Но сначала нужно кое-что завершить. Я заставлю его заплатить».
Пёс, верный до мозга костей, крутится у ног. Я показываю рукой в сторону лачуги, и он, принюхиваясь, поворачивается мордой в ту сторону. Отпускаю его – он нюхает след, мой след, ведущий назад, к ней, оживляется и исчезает в темноте по пути домой. А я встаю и направляюсь к хижине.
Дверь поддаётся с лёгким скрипом. Внутри, в потрескавшемся каменном очаге, тлеют угли. На голом полу перед огнём, свернувшись калачиком, спят двое – бородатые, беззубые, пропахшие грязью и потом. Головорезы. Я сдерживаю низкий рык, поднимающийся из груди, и достаю нож. Воздух тяжёл, пропитан густой, тошнотворной вонью пота и секса. Из дальней комнаты доносятся приглушённые звуки, шлёпанье плоти о плоть. Трахаются.
Я опускаюсь на колени рядом с более крупным телом. Лезвие входит в горло легко, почти беззвучно, рассекая плоть и перерезая сонную артерию. Тёплая струя брызгает мне на лицо, а он только булькает, глаза расширяются в немой гримасе ужаса, руки судорожно хватаются за шею. Второй мужик ворочается, и я уже набрасываюсь на него. Он просыпается как раз в момент моего удара, инстинктивно отбивает руку, и в его глазах читается животный ужас и непонимание. Но он слаб, медлителен. Я сбиваю его с ног, валю на пол, и нож снова находит свою цель – толстую, пульсирующую вену на шее. Я рву лезвие взад-вперёд, уничтожая, пачкаясь в ещё больших потоках крови, прежде чем выдернуть. Сердце колотится в груди неистовым, ликующим ритмом.
Натаниэль.
Я знаю, он там. Практически чувствую его присутствие кожей.
Дверь в соседнюю комнату с лёгким скрипом поддаётся под напором моего плеча.
«Не сейчас, Джон,» – бурчит Натаниэль, напрягая голую, бледную задницу, движущуюся в такт его толчкам. – Ты же обещал, она сегодня моя…
В комнате тоже есть камин, его неровный свет выхватывает из мрака жуткую картину. На бедре Натаниэля алеет неровный, уродливый шрам – память о моей пуле. Я скалю зубы в беззвучном оскале, прежде чем наброситься.
Я вцепляюсь в его сальные, спутанные волосы и оттаскиваю от того, что лежит под ним. Его член с вульгарным хлюпающим звуком выскальзывает наружу. Один быстрый, цепкий взгляд на импровизированную кровать – и моё сердце замирает, сжимается ледяным тисками.
На грязных тряпках лежит девочка. Растрёпанные каштановые волосы, по щекам, залитым мерцающим светом огня, текут беззвучные слёзы. У неё нет груди, а между тонких бёдер – ничего. Ей нет и тринадцати.
«Не трогай мою сестру!» – хрипит он, пытаясь вырваться, оттащить меня от этого кошмара.
Рык, сорвавшийся с моих губ, полон такой первобытной ярости, что, кажется, сотрясает стены. Я швыряю его на пол. Он сопротивляется – всего лишь тщедушный подросток, но в нём столько концентрированного, немотивированного зла. В другой жизни, в том старом мире, такой парень мог бы гонять на велике с моим Роуди. Но здесь, сейчас, он – чудовище. Гребаный выродок.
Клинок вонзается ему в грудь – я целился в лёгкое. Слишком быстро. Слишком милосердно для него. Второй удар – ниже, в мягкое, податливое брюхо. Из его рта вырывается булькающий вопль, слеза страха смешивается со слюной. Я вновь и вновь погружаю нож в его тело, в бок, в живот. Он воет, хрипит, бьётся в конвульсиях, молит о пощаде, как последняя баба.
Когда он насиловал мою дочь, когда заставлял её кричать от боли и ужаса, когда крал её будущее, он не проявлял милосердия. Он просто брал. Брал, не думая.
Так что теперь беру я. Беру всё.
Его кровь заливает мои руки, тёплая и липкая. Я бью снова и снова, целясь в грудь, мечтая вырвать это чёрное, небьющееся сердце и сжать в кулаке. С кровати доносится прерывистый, детский плач. На мгновение я задумываюсь – убить ли и её? Но потом вижу в её глазах не страх передо мной, а ужас перед тем, что было. Она не просила этого. Они украли и у неё всё.
Он перестаёт дёргаться. Его рвёт алой кровью, тело бьётся в последних судорогах. Его лицо, искажённое мукой и беспомощностью, вызывает во мне лишь новую волну ярости. Я вгоняю нож ему в лицо.
Раз.
Ещё.
И ещё.
Клинок с глухим хрустом застревает между костями. Я дёргаю рукой с такой силой, что слышу отчётливый щелчок шейных позвонков. Нож высвобождается, и я откидываюсь на пятки, тяжело дыша. Тишина, наступившая после, обволакивает меня, как густой, прохладный туман, несущий невиданный покой. Тот, кто причинил боль моей девочке, мёртв. Уничтожен. Я чувствую, как по моим губам расползается улыбка. Широкая, неприкрытая, безумная улыбка одержимого.
Девочка всхлипывает. Я поднимаюсь во весь рост. Она отползает в угол, закутавшись в грязное одеяло. Я сжимаю рукоять ножа. Быстрее было бы перерезать ей горло, прекратить эти страдания раз и навсегда. Её губы дрожат, когда она смотрит на меня.
«Спасибо,» – её шёпот, едва слышный, падает в тишину комнаты, и что-то во мне смягчается, успокаивается.
«Сможешь выжить одна?» – мой голос хриплый от напряжения.
Она кивает, сжимая одеяло ещё крепче.
«Я забираю свою собаку,» – бросаю я резко.
Она снова кивает, и всё её тело мелко дрожит.
«Если только подойдёшь к моему дому, попытаешься что-то украсть или причинить вред… я выпотрошу тебя, как рыбу».
Её глаза расширяются, наполняются свежими слезами.
«Но если нужна будет помощь… – я делаю паузу, звуча неожиданно даже для себя. – Мы поможем».
Она качает головой, отчаянно, из стороны в сторону. «Мне… мне ничего не нужно».
Я хрипло ворчу, не веря ей.
«Они заслужили это, – тихо говорю я, больше себе, чем ей. – Они причинили боль моей девочке».
Слёзы снова бегут по её грязным щекам. «Я рада, что ты их убил».
Я опускаю руку в рюкзак, нащупываю банку с консервированными персиками и ставлю её на пол возле неё. Медленно, почти неловко, касаюсь её спутанных волос, а потом встаю и ухожу. Не успеваю я переступить порог, как слышу за спиной характерный щелчок открывающейся банки и жадные, торопливые глотки.
Эта девочка не проживёт и недели.
***
Я уже почти у цели, когда из темноты вылетает Бадди. Я совсем забыл о колючей изгороди и калитке. А он ждал. Верный пёс. При моём приближении он бешено завиляет хвостом.
«Хороший мальчик, – бормочу я, почёсывая его за ухом. – Мама будет так рада». Открываю калитку, поднимаюсь на крыльцо. «Девон! Это я!»
Из-за двери доносятся быстрые шаги, щёлкает засов. Дверь распахивается.
На ней нет ничего, кроме моей старой толстовки, свисающей с плеч. Длинные, голые ноги, бледные в сумраке, заставляют сердце ёкнуть – чёрт, как же я по ним соскучился.
«О…» – её губы приоткрываются от shock, когда она видит меня – всего в запёкшейся крови, в грязи, в отпечатках только что совершённой смерти.
Я стою перед ней, весь в крови чужих мужчин. Ради неё. Всегда ради неё.
Бадди проскальзывает мимо меня в проём, и она взвизгивает от неожиданности. Но в следующий миг, узнав его, падает на колени прямо на пороге, обнимает его дрожащими руками и заливается тихими, счастливыми слезами. Кажется, собаку она рада видеть даже больше, чем меня. Он покрывает её лицо влажными, нетерпеливыми поцелуями, а она душит его в объятиях, шепча бессвязные слова. И в этот миг я словно проваливаюсь сквозь время.
***
«Кто тут у нас хороший пёсик?» – воркует Девон, держа в вытянутой руке лакомство.
Бадди скулит, но сидит неподвижно, весь – ожидание и дисциплина. Он знает правила.
«Ты – хороший пёсик,» – объявляет она торжественно и отдаёт угощение. Он проглатывает его одним махом и с виляющим хвостом несётся в угол двора доживать крошки. Она поднимается, упирая руки в бока, и я не могу сдержать улыбки.
«Что, с работы сбежал, чтобы поплавать?» – спрашивает она, и на её лице расцветает такая лучезарная улыбка, что за стеклами очков, наверное, горят её голубые глаза. Я никогда не мог ей ни в чём отказать.
«Приехал пораньше, чтобы сходить с тобой и мамой в кино, но…» Она опускает голову, и тень пробегает по её лицу. «Она не хочет».
Я стискиваю зубы, просто кивая. «Может, позовёшь кого-то из друзей?»
«Сет спрашивал, можно ли зайти, но ты же говорил – никаких парней, да?» – она закусывает нижнюю губу, смотря на меня снизу вверх.
Мой взгляд скользит по её фигуре в маленьком чёрном бикини. Слишком взрослой фигуре. Треугольники ткани едва прикрывают округлости груди, а соски выдают себя под влажным материалом. Трусики крошечные, едва прикрывающие широкие, уже не детские бёдра и узкую талию. Мечта любого подростка. Чёрт, она уже стоила мне одной дружбы – я подслушал, как один из приятелей по гольфу в клубе говорил другому, что хотел бы стать её «папиком».
Парни – плохая идея.
Единственный мужчина, которому можно её доверить, – это я. Только я могу защитить её от них, от всего мира.
«Никаких парней,» – мой голос звучит хриплее, чем я планировал.
Она смеётся, лёгкий, серебристый звук. «Говорят, Сет целуется, как тюлень. Ты только что спас меня, пап».
«Я всегда буду тебя спасать, малышка,» – клянусь я, и слова эти звучат абсолютно серьёзно.
Она отвечает мне такой милой, беззаботной улыбкой, что сердце сжимается, потом разворачивается и ныряет в бассейн. Я был прав – ткань почти не скрывает линию ягодиц. Во мне поднимается волна гнева – на всех этих мужчин, которые начинают замечать мою шестнадцатилетнюю дочь. Скоро мы уедем на Аляску, в глушь, где никто не будет смотреть на неё такими глазами.
Она выныривает у бортика, без усилий проплыв всю длину бассейна, и выбирается на край. Вода струится с её тела, пока она идёт к джакузи. После этого адского дня, после ссоры с Сабриной, после всего – гидромассажная ванна кажется отличной идеей.
Я поднимаюсь в дом переодеться. Сабрина лежит в нашей спальне обнажённая, молчаливое приглашение помириться, но я всё ещё слишком зол. Игнорирую её, как она часто игнорирует меня, натягиваю плавки, захватываю из холодильника холодное пиво и спускаюсь обратно.
Девон откинулась на спинку ванны, напевая что-то себе под нос. Она выглядит чертовски мило – мокрые волосы собраны в небрежный пучок, голова покачивается в такт музыке, что звучит только в её голове. Я забираюсь в горячую воду, откидываюсь назад и делаю долгий глоток пива.
«Нечестно,» – заявляет она, подплывая ко мне и надувая губы. Я даже не спорю, когда она забирает у меня бутылку и отпивает. Она ворует у меня пиво столько, сколько себя помню. «Как думаешь, мы будем много плавать на Аляске? Там же, наверное, всегда снег?»
Я смеюсь, забирая пиво обратно. «Что? Мисс Всезнайка не удосужилась погуглить среднюю температуру?»
Она показывает язык. «Удосужилась! Летом бывает тепло. Я просто хочу убедиться. Я люблю плавать».
Когда она снова тянется за бутылкой, я отвожу руку в сторону. Она игриво наклоняется, пытаясь дотянуться, и её грудь на мгновение касается моей. Я замираю. Ни один отец не должен чувствовать грудь своей дочери. Я настолько ошеломлён, что, когда она всё-таки хватает бутылку, машинально отпускаю её. И вместо того чтобы отплыть, она устраивается у меня на коленях. Как делала тысячу раз. Но сейчас по спине пробегает холодный, отчётливый озноб. Может, дело в том, что мы оба почти обнажены. Может, в том, что я не могу выкинуть из головы, как она выглядит сейчас. Что бы это ни было, я боюсь пошевелиться, не хочу ранить её, показаться отвергающим. Она так уязвима из-за равнодушия матери.
Мы всегда были близки. Я никогда её не отталкивал. И чёрт меня побери, если я начну сейчас.
«Я читала про то, как выделывать шкуры, – говорит она, делая глоток. – Есть специальные масла, но можно обойтись и тем, что даёт природа. Интересно, что Бадди подумает, если мы при нём когда-нибудь свежуем кролика. – Она смеётся. – Держу пари, сочтёт нас дикарями».
Я тоже смеюсь и, по старой привычке, обнимаю её за талию. «Ты серьёзно собираешься дубить шкуры? Зачем они тебе?»
Она пожимает плечами, прижимаясь спиной к моей груди. «Гладить».
Я фыркаю, забираю пиво и отпиваю. «Ерунда. Для этого у тебя есть Бадди».
«Но кролики такие мягкие,» – говорит она, и в голосе слышится улыбка. Потом она поднимает на меня глаза. И я снова, с новой силой, понимаю: когда она успела так вырасти?
«Да… Ты точно готова оставить всё это? – спрашиваю я. – Никаких джакузи, бассейнов, кино… никаких неумелых поцелуев?» Моё ворчание на последних словах заставляет её рассмеяться.
Она забирает бутылку и допивает остатки. Потом, чтобы поставить пустую тару на бортик, привстаёт, упираясь в меня, и её тело скользит вдоль моего. Это движение, естественное и невинное, вызывает во мне стремительную, постыдную физиологическую реакцию.
