Текст книги "Дикость (ЛП)"
Автор книги: К. Вебстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Эрекция. Гребаная, не вовремя пришедшая эрекция.
Я отодвигаю её, резко и неловко, прочищаю горло. «Нужно принести ещё пива, раз ты всю мою выпила,» – говорю я, и голос звучит странно хрипло. Я чувствую, как горит лицо.
Она вылезает из горячей воды и снова упирает руки в боки. Её купальник слегка съехал, и в прорехе между тканью на миг мелькнул розовый, маленький сосок.
В ужасе отвожу взгляд, выскакиваю из джакузи, стараясь прикрыться и спрятать этот дурацкий, отвратительный proof моего предательства.
«Сейчас вернусь,» – бросаю я на ходу и почти бегу в дом, не утруждаясь даже полотенцем. Холодный воздух бьёт по коже, но жар стыда горит внутри. Весь гнев, весь этот смутный ужас я обращаю на Сабрину. Если бы она просто пошла с нами, ничего бы этого не случилось. Это её вина.
Я врываюсь в спальню, готовый выплеснуть на неё всё. Она всё ещё лежит там, нашалившая кошка, обнажённая и равнодушная. С рычанием я срываю с себя мокрые плавки, подхожу к кровати, шлёпаю её по бедру – она взвизгивает от неожиданности. Хватаю за лодыжки, стаскиваю к краю, переворачиваю на живот. Моё тело жаждет разрядки, грубой и быстрой. Я вхожу в неё одним резким, сильным движением, вцепляясь в её волосы. Трахаю жёстко, без нежностей, шлёпаю по мягкой плоти, пока она не вскрикивает. И когда нарастает финал, мои мысли предательски ускользают от неё. К тому, что я видел секунду назад. К крошечному запретному кусочку тела моей дочери. Меня чуть не выворачивает от отвращения к себе. И всё же я кончаю с такой силой, какой не помню давно, изливаясь на её покрасневшую кожу.
«Это было… потрясающе,» – стонет она с кровати.
«Ты идёшь с нами в кино?» – мой голос полон невысказанной злобы.
«Ты меня просто измучил,» – говорит она с ленивым смешком. «Ладно, потерплю».
Я стискиваю зубы. Мне хочется вытрясти из неё весь этот эгоизм, вбить хоть каплю ответственности. Она рушит семью в одиночку.
«Прекрасно,» – цежу я сквозь зубы.
Приняв ледяной душ, я одеваюсь и выхожу. Девон оживляется, увидев меня. Она вылезает из джакузи и идёт навстречу – медленно, плавно, с покачиванием бёдер, которое кто-то её, должно быть, научил. Боже правый. Во мне борются ярость – на себя, за свою слабость; на Сабрину – за её капитуляцию; и смутное, тёмное раздражение – на саму Девон, невольно дразнящую запретные струны.
«Ты на меня злишься?» – она снова надувает губы. «Я же всего глоток сделала, пап».
Я провожу рукой по гладко выбритому подбородку, качая головой. «Нет, Пип. Я не злюсь на тебя. Пойдём в кино, только мы вдвоём».
Она сияет, как солнце, встаёт на цыпочки и целует меня в губы – быстро, по-детски. «Ты самый лучший! Я буду готова через полчаса!»
И я смотрю, как она уходит в дом, и стыд, густой и тяжёлый, как смола, разливается по моим венам.
Я схожу с ума.
Глава 14
Девон
«Я так счастлива!» – вырывается у меня крик, когда я поднимаюсь, ищу его взгляд. Он стоит, хмурый и напряжённый, и эта мрачная маска, кажется, въелась в его черты. Каким бы сильным и бесстрашным он ни выглядел с лицом, забрызганным чужой кровью, и тёмной щетиной, – мне больше по душе, когда он чист. Когда можно прикоснуться губами, не чувствуя железистого привкуса смерти.
«Иди, сядь в кресло,» – произношу я мягко, но твёрдо.
Он медленно моргает, рассеивая оцепенение, и уголок его губ на миг приподнимается в слабой улыбке, прежде чем он покорно выполняет мою просьбу. Он торопливо сбрасывает верхнюю одежду, грубый свитер, пока на нём не остаются лишь джинсы и носки. Я кормлю Бадди остатками кролика и наливаю ему воду. Ему, кажется, нравится лежать на медвежьей шкуре и грызть мясо, ощущая себя дома.
Когда я оборачиваюсь к отцу, он уже сидит, и в его тёмных глазах горит тот самый хищный, первобытный блеск, от которого по моей коже пробегают мурашки и сладко сжимается живот. Я ставлю воду на плиту, готовясь смыть с него следы ночи, и мой взгляд снова и снова невольно скользит по его торсу, по каждому рельефу мускулов, высеченных трудом и лишениями – это живое произведение искусства. Мягкой тканью я начинаю очищать его лицо, шею, висок от засохших коричневых брызг. Его глаза, тёмные, как лесная почва, неотрывно следят за мной, в них читается необычайная напряжённость. Он только что убивал. Это должно сказываться на любом. Но вместо страха я чувствую лишь глубинное, всепоглощающее облегчение. Он сдержал своё обещание. Защитил меня. Ценой всего.
«Ты помнишь наш последний поход в кино, перед самым отъездом сюда?» – его голос звучит хрипло, натянуто, как струна.
Мои пальцы замирают в его волосах. «Конечно, помню,» – отвечаю я тихо. Это был один из тех моментов, когда внутри впервые закружился, заныл целый рой новых, непонятных и потому пугающих чувств. И связаны они были с ним. Только с ним. Омывая его тело, я мысленно возвращаюсь в тот вечер.
***
У меня никогда не было свиданий. Папа всегда говорил, что я ещё не доросла. Но каждый наш совместный выход куда-либо я втайне превращала в нечто большее. Он всегда одевался с такой тщательностью – куда лучше тех неопрятных мальчишек по соседству. Я гордилась, идя рядом с ним. И старалась для него изо всех сил. Раз мама не хотела быть с ним, он заслуживал того, чтобы рядом была кто-то милый. Кто-то женственный. В тот день вместо привычных джинсов и футболки я надела нежно-голубое платье из струящегося шифона – цвет, подчёркивающий синеву моих глаз и пепел волос. Дополнила его коричневыми босоножками на тонких ремешках, а волосы выпрямила до зеркального блеска – он любил их гладить, когда они были такими мягкими. Я почти не пользовалась косметикой, но в тот вечер накрасила ресницы. Ранее, в джакузи, он будто разозлился на меня. Я не хотела, чтобы он злился.
Побрызгавшись духами с лёгким цветочным ароматом, я схватила маленький клатч и сбежала вниз. Он ждал внизу, молодой и невероятно привлекательный, в идеально сидящих тёмно-коричневых брюках и белоснежной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, кроме двух верхних. Рукава были закатаны до локтей, обнажая загорелые предплечья с проступающими венами. Он выглядел безупречно.
Наши взгляды встретились, он быстро, оценивающе окинул меня глазами с ног до головы, и его лицо омрачилось. «Нет».
От этого короткого, жёсткого слова у меня внутри всё сжалось. «Нет?»
«Это платье…» – он стиснул челюсти, отвернувшись. «Слишком… откровенное».
Я опустила взгляд на лёгкий летний наряд. Да, оно облегало фигуру, но откровенным его назвать было нельзя. «Пап,» – надула я губы. – Мне оно нравится.
«Дело не в платье,» – проворчал он. «Дело в том, как на тебя будут смотреть».
Я не удержалась от улыбки. «Боишься, что я найду себе сегодня парня?»
Он не засмеялся в ответ. Вместо этого его взгляд стал ещё суровее, и он провёл пальцами по моим гладким волосам. «Ты слишком красивая».
Его слова отозвались внутри тёплым, трепетным эхом. «Ну так защити меня от всех этих глаз,» – сказала я, сияя. «Это же работа отцов». Я взяла его за предплечье, и почувствовала, как под кожей напряглись его мускулы. В ответ он лишь коротко кивнул. Этого было достаточно.
Через полчаса мы мчались по ночному городу в его чёрной спортивной машине. Мы проехали мимо кинотеатра, и я с недоумением нахмурилась. Он довёз нас до самого пирса, усеянного огнями, и припарковался у самой набережной. Выйдя из машины, я вдохнула солёный воздух, смешанный с запахом жареных морепродуктов.
«Решил, что вместо кино поужинаем. Такое платье не стоит прятать в тёмном зале,» – пробурчал он, и в его голосе прозвучала странная, почти собственническая нежность.
Моё сердце расцвело. Он взял меня за руку, и в тот миг я перестала чувствовать себя просто его дочерью. Я была женщиной. Красивой женщиной на свидании с привлекательным, сильным мужчиной. Эти люди вокруг не знали нас. Они могли подумать, что мы пара. Мысль была опасной, запретной, но от неё по всему телу разливалось густое, сладкое тепло. Он сжал мою руку чуть сильнее, и я улыбнулась.
«Нам нужен столик на открытом воздухе, с видом на залив,» – сказал он официантке, и его голос звучал как приказ.
Та улыбнулась и провела нас к столику у самой воды. Я едва сдерживала смущённую улыбку, когда он отодвинул для меня стул, и его пальцы на миг задержались в моих волосах, вызвав мелкую дрожь. Затем он сел напротив, и его тёмные глаза в свете свечи казались бездонными.
«Когда тебе исполнится восемнадцать и ты начнёшь встречаться,» – начал он с хищной усмешкой, от которой у меня перехватило дыхание, – «ты дашь понять любому, как с тобой следует обращаться. По этому образцу».
Я кивнула, не в силах оторвать от него взгляд. «Делаю заметки».
Усмешка стала шире, и по моей коже разлилось то самое странное, щекочущее тепло. Его нога под столом нащупала мою, и от этого лёгкого касания всё нутро затрепетало. Мы заказали ужин, и папа, не колеблясь, выбрал дорогое вино. Официантка даже не взглянула на меня дважды.
Ужин был волшебным. Мы смеялись, говорили без умолку, делились мечтами об Аляске. Я видела, как в его глазах загорались искры азарта. Он был готов к переменам. И я была готова. Эгоистично, но я жаждала больше таких моментов наедине с ним. Алкоголь делал своё дело, разливаясь по жилам лёгким огнём, и я всё чаще «случайно» касалась его ноги под столом. Его взгляд становился тяжёлым, пристальным.
После ужина он повёл меня в бар, где под низкие ритмы теснились танцующие пары. Он заказал шоты, мне же позволил лишь один. Я надулась, он рассмеялся, и его пальцы снова вплелись в мои волосы. Я была уверена – ни одно свидание в будущем не сможет сравниться с этим. Когда алкоголь развязал ему язык, он увлёк меня в самую гущу потных, движущихся тел. Музыка была быстрой, и мы начали двигаться в такт. Мне нравилось, как его большие ладони лежат на моих бёдрах. В один момент я оказалась спиной к его груди, и его рука легла мне на живот, владеющая и тяжёлая.
Во мне вспыхнуло жгучее желание. Другая его ладонь скользнула по моему ребру, и я издала тихий стон, потерявшийся в грохоте баса.
Я была пьяна. Все эти чувства – от вина.
Его пальцы сползли чуть ниже по животу. Не думаю, что он отдавал себе отчёт, но его мизинец почти касался лобковой кости. От возбуждения у меня потемнело в глазах. Трусики стали влажными, платье прилипло к спине. Когда колени подкосились, он мгновенно подхватил меня.
«Что случилось?» – его голос прозвучал у самого уха. «Тебе плохо?»
«Голова кружится. Просто… закружилась».
Он прижал меня к себе и вывел из толпы на прохладную веранду. Нашёл стул, сел и усадил меня к себе на колени. Мы оба были липкими от пота, но я дрожала.
«Просто дай алкоголю выветриться. Не стоило позволять тебе этот шот,» – прозвучало у меня над головой, и в его словах читался стыд. Его пальцы снова запутались в моих волосах.
Я прижалась к нему, ища тепла. «Через минуту всё пройдёт. Просто стало слишком жарко, а теперь холодно.» Я тихо рассмеялась.
Его руки крепче обхватили меня. С ним было тепло, безопасно. Глаза начали слипаться. Он поглаживал мне спину, но постепенно его рука сползла ниже и замерла на ягодице. Не думаю, что он осознавал, где находится его ладонь, но я не стала его поправлять. Мне нравилось это чувство.
Позже я очнулась от того, что он несёт меня на руках в дом. Он бережно снял с меня босоножки, укрыл одеялом. Я притворилась спящей, пока он гладил меня по волосам. Он наклонился, и его губы коснулись моего лба, а шёпот донёсся до меня:
«Обещаю… не позволю себе ещё одной такой эгоистичной ночи».
Моё сердце сжалось, потому что для меня эта «эгоистичная» ночь была лучшей в жизни. Но когда он вышел, я не смогла сдержать улыбку в темноте.
***
«Я хотела тебя той ночью,» – вырывается у меня сейчас, и голос мой дрожит.
Его тёмные глаза впиваются в меня. «Хотела?»
«Ты разозлился на меня после джакузи, а я не понимала почему. Я просто хотела сделать тебе приятно. Поэтому и нарядилась. Для тебя.» Я улыбаюсь, откладывая тряпку.
Его лицо меняется, на нём проступает что-то дикое. «Я не злился. Мне было противно от самого себя. Ты тёрлась об меня. У меня встал. Я думал, что я больной ублюдок».
Я хмурюсь, отрицательно качая головой. «Ты не больной. Ты никогда им не был».
«Я сорвался на твоей матери,» – в его взгляде мелькает тень. «Но это не принесло удовлетворения. Во мне копалось что-то запретное. В ту ночь… мне эгоистично захотелось хоть немного подразнить эту рану. Я бы никогда не перешёл черту, но мне хотелось…»
Я смотрю на него из-под опущенных ресниц, чувствуя, как горят щёки.
«У меня на танцполе голова закружилась не от вина. А от того, как ты меня касался. Я хотела больше. Я хотела всего. Твои пальцы были так близко…»
Он издаёт низкий рык. «Я чуть не прикоснулся к тебе тогда. Алкоголь затуманил разум. Я закрыл глаза. Если бы ты не заговорила… боюсь, я бы провёл пальцами по твоему клитору прямо там».
От этих слов по мне разливается жар. Я медленно стягиваю с себя его толстовку, обнажая грудь. Грудь, которую он когда-то считал запретной. Она никогда ею не была.
«Я бы позволила,» – выдыхаю я шёпотом. «Я бы позволила тебе прикоснуться тогда. На глазах у всех. Я жаждала твоих прикосновений.» Я протягиваю руку, нахожу его ладонь. «Я до сих пор жажду».
Он поднимается, и его тень накрывает меня. Когда он притягивает меня к себе, я взвизгиваю. Его бёдра начинают двигаться, и я чувствую его эрекцию. Две его руки скользят по моей коже. Я закрываю глаза и проваливаюсь в прошлое. Его пальцы под платьем. Под трусиками. Внутрь меня. Я вскрикиваю. Он стаскивает трусики.
«Наклонись,» – его голос хриплый.
Я приподнимаюсь. Его одежда падает на пол, и он трётся о меня.
«Ты бы позволила мне трахнуть тебя прямо там, на пирсе?» – его голос дикий. «Скажи мне».
Я всхлипываю. «Да. Тогда я ласкала себя и представляла, что это ты. Иногда я притворялась, что мне снятся кошмары, и ты приходил ко мне. Мне нравилось, как наши тела подходят друг другу. Ты был таким большим. А я – маленькой. Ты целовал и обнимал меня, как любовник. Ты гладил меня по волосам, будто я принадлежала только тебе. Сколько раз я хотела оседлать тебя, когда ты засыпал…»
Мой крик обрывает воспоминание, когда он входит в меня. Моё тело вздрагивает. Он трахает меня жёстко. Так жёстко, что шлепки кожи звучат громко. Так жёстко, что Бадди скулит.
«Сильнее,» – задыхаюсь я.
Я хочу, чтобы он разорвал меня. Его бёдра движутся. Я кончаю. Он выходит, и я чувствую, как он прижимается к другому входу. Ужас подкатывает к горлу, но его пальцы на моей спине.
«Я хочу, чтобы он ушёл оттуда,» – рычит он.
Я понимаю. Иезекииль. Он был последним. И я хочу того же.
«Да,» – выдыхаю я. «Пусть уйдёт».
Он входит медленно. Я почти задыхаюсь. Он не груб. Он нежен, но властен. Мои ноги подкашиваются, он садится, усаживая меня сверху. Внутри всё горит, но я доверяюсь. Он обвивает мою талию, прижимая к груди. Я запрокидываю голову ему на плечо.
«Положи ноги мне на колени,» – приказывает он.
Я повинуюсь. Его руки опускаются туда. Палец находит клитор, три других – внутрь меня. Это больно, но когда я сжимаюсь, меня пронзает наслаждение. Он повсюду.
Он трахает меня пальцами. Его зубы впиваются в мою кожу. Он пожирает меня.
Я кончаю с криком. Оргазм бьёт отовсюду. Я взрываюсь. Тело бьётся в конвульсиях. Жжение достигает пика, его член становится больше. Горячая волна заполняет меня.
Он поглощает меня целиком.
Я кончаю ещё раз.
И проваливаюсь в темноту.
Глава 15
Рид
В кармане я сжимаю подарок для Девон. Я ношу его с собой с того самого дня, как нашёл. Сейчас настало время. Я хочу, чтобы он стал её.
Прошло почти три месяца с тех пор, как я покончил с теми людьми. Возможно, в глубине души должна бы теплиться вина за ту оставленную в хижине девочку, но моё сердце, иссушенное и пустое, не знает иных чувств, кроме тех, что связаны с Девон. Только она наполняет его, только о ней я думаю.
Вдыхая прохладный, уже не столь леденящий воздух, я отмечаю перемену. Скоро весна растопит последний снег, и моя девочка вернётся в свою стихию – к реке, к ягодам, к солнцу. Я с нетерпением жду, когда смогу видеть её в лёгкой одежде, а ещё лучше – без неё. Дома мы уже сейчас часто ходим нагими: печь жарит неимоверно и нам достаточно её тепла. Но, вспоминая камины в той злополучной хижине, я строю в голове новые планы. Надо расширить наше жилище, отодвинуть забор, а потом сложить настоящий камин с широкой топкой и дымоходом – чтобы ей всегда было тепло и светло.
Подбирая с земли двух подстреленных кроликов, я направляюсь обратно к дому. Девон оценит размер этой добычи. В последнее время она помешалась на сборе шкурок, и её возмущённый визг, если я хоть немного повреждаю мех при разделке, – одно из самых милых и дорогих мне звуков на свете. Боже, как же я её люблю.
«Милая, я дома!» – напеваю я, переступая порог.
Она сидит на краю нашей кровати, скрестив ноги. Разумеется, обнажённая. Длинные светлые волосы, чистые и шелковистые, ниспадают ей на грудь. На губах играет лёгкая улыбка, пока она старательно сшивает лоскутки меха старым маминым набором для шитья. Одеяло, над которым она трудится, с каждым днём становится всё больше, пополняясь каждой новой шкуркой, что я приношу.
Она поднимает на меня глаза, и комната будто наполняется светом от её улыбки. «Быстро справился».
«Меня не было несколько часов, – отвечаю я с усмешкой, запирая дверь на засов. – Это ты просто ушла с головой в своё дело».
Она лениво зевает, откладывая одеяло и иголку на пол. Я стягиваю с себя куртку, не отводя от неё взгляда, пока она потягивается, выгибая спину. Пряди волос скользят по слегка округлившейся груди. Мой взгляд невольно задерживается на едва заметной выпуклости её живота. На этот раз вместо паники или смятения во мне рождается тихая, горячая молитва о ребёнке. Я не заслуживаю такого дара, но желаю его всей душой.
«Ты выглядишь уставшей», – замечаю я, сбрасывая остатки одежды. Дел предстоит ещё много, но сейчас я хочу лишь одного – прижаться к своей женщине и ощутить её тепло.
Она смотрит на меня своими ясными, небесно-голубыми глазами. Когда я ложусь рядом, она берёт мою руку и прижимает её ладонью к своему животу. На её губах играет безмятежная, почти святая улыбка.
«Кажется, я беременна,» – выдыхает она и тут же прикусывает нижнюю губу, в глазах мелькает тень прежнего страха. Она помнит, как я отреагировал в прошлый раз. Я и сам это помню. И ненавижу себя за это.
«Правда?» – слова срываются с моих губ вместе с широкой, неподдельной улыбкой. Я наклоняюсь и целую её, стараясь вложить в поцелуй всю свою радость, весь трепет, всю надежду. После потери Пич я не желал ничего сильнее. Этот ребёнок – наш. Никто и никогда не посмеет причинить ему вред. Эту клятву я чувствую каждой клеткой своего существа.
Отстраняясь, я вдруг вспоминаю о подарке. Я хранил его все эти месяцы. Сначала по одной причине, теперь – по совершенно иной. Если, конечно, она примет его.
«Встань», – говорю я, и голос звучит чуть хриплее, чем я планировал.
Она приподнимает бровь, но безропотно подчиняется. Моя девочка всегда слушается меня, потому что доверяет безгранично. Я опускаю руку в карман джинсов и нащупываю холодный металл. Оставшись на коленях перед ней, я беру её руку и смотрю снизу вверх, в её сияющие глаза.
«Девон Эбигейл Джеймисон. Я знаю, что не смогу дать тебе обычную жизнь. Но я прошу тебя – проживи эту, нашу, жизнь со мной. До конца. Только мы и те жизни, что мы создадим. Будь моей женой, малышка. Пожалуйста».
Её глаза расширяются, наполняясь слезами, которые тут же скатываются по щекам. Она молча кивает, и я целую её живот, чувствуя под губами твёрдую, живую выпуклость. Затем беру её тонкие пальцы и показываю ей кольцо. Обручальное кольцо её матери.
«Она хотела бы, чтобы однажды оно стало твоим, – говорю я тихо. – Я знаю это. У меня больше ничего нет, чтобы предложить. Кроме себя. Если ты примешь…»
Её рука дрожит в моей. «Конечно, я принимаю, глупыш, – её голос прерывается. – Я люблю тебя. Мы созданы друг для друга».
Я притягиваю её к себе, на колени, и наши губы встречаются в поцелуе, который говорит больше любых слов. Мы целуемся, пока за окном садится солнце. Целуемся, пока ночь сменяется рассветом. Мы просто целуемся, и в этом – вся наша вселенная.
***
«Пицца пепперони с грибами, – стонет она, уткнувшись лицом мне в плечо. – Она была бы куда вкуснее этого кролика».
Да, она точно беременна. Прошло два месяца с того вечера, когда я сделал предложение, и мы почти уверились. Но сейчас сомнений нет вовсе. Её грудь стала полнее, чувственнее, а этот маленький, круглый живот сводит меня с ума. В нём растёт наш ребёнок. Её мутит по утрам, она много спит, но всё это кажется частью естественного хода вещей. Если не считать жгучих, порой абсурдных желаний в еде. Ненавижу отказывать ей, но и транжирить наши скудные запасы на черный день нельзя.
«Как насчёт зелёной фасоли?» – предлагаю я, подходя к продовольственной нише.
Она хлопает в ладоши. «Правда? Мы можем?»
Я киваю, доставая заветную банку. Её восторг от простой стручковой фасоли трогает до глубины души и в то же время заставляет сжаться сердце от вины. Я не могу давать ей всё, что она хочет. Но тайком подкармливаю её фруктами или овощами хотя бы раз в день – знаю, что мяса недостаточно для растущего в ней малыша.
Пока она, щебеча от удовольствия, уплетает фасоль и строит планы, что будет шить для ребёнка, я не столько слушаю слова, сколько наблюдаю за ней. Её глаза горят счастьем, на лице почти не сходит улыбка. Она так чертовски счастлива, так свободна и естественна здесь, в нашей глуши. Я никогда не видел её такой.
«Ты прекрасна,» – вдруг вырывается у меня, перебивая её поток слов.
Щёки её заливает румянец. «Спасибо».
Я протягиваю руку, перебираю её длинные волосы. «Я серьёзно. Не могу отвести от тебя взгляд».
Она смеётся. «На тебя тоже приятно смотреть».
Она снова погружается в рассказ о том, как хочет перетащить ящики из трейлера, а я ловлю себя на том, что мысленно вернулся в тот день, когда мы упаковывали вещи.
***
«Отнеси это, пожалуйста». Сабрина ставит передо мной пластиковый контейнер. В её глазах, редкое явление, вспыхивает что-то похожее на интерес.
«Что там?» – хмурюсь я. Мы договорились брать минимум барахла и максимум припасов.
«Воспоминания. Детские вещи. Документы. Всякое такое».
Мне хочется отказать, но она почти ничего не просит взять. Если для неё это важно… пусть лежит. В глуши оно будет пылиться так же, как и здесь.
«Ладно,» – соглашаюсь я.
Она кивает и исчезает в почти пустом доме, наверняка направляясь прямиком в постель. Сегодня вечером я загружу в трейлер последнее, и завтра мы тронемся в путь. Мебель мы не берём. Планируем жить в трейлере, пока я не построю дом на склоне. Потом я верну фургон в город и куплю всё необходимое.
Я ставлю контейнер в трейлер, к остальным пятидесяти таким же, и запираю его на ночь. Возвращаясь в дом, чувствую, как с спины стекает пот – жара сегодня адская. Скидываю рубашку и направляюсь в душ, смакуя мысль, что скоро и он останется в прошлом.
Из комнаты Девон доносится музыка. Я подкрадываюсь к двери и замираю на пороге, наблюдая. Её комната почти пуста, если не считать кровати и комода, которые мы продали вместе с домом. Она сидит, уткнувшись в книгу по выживанию, и накручивает на палец прядь светлых волос. Я не могу сдержать улыбку.
«Что делаешь?»
Она вздрагивает и откладывает книгу. «Учусь накладывать швы и отличать съедобные растения от ядовитых. А ты что делаешь?» – её взгляд скользит по моей обнажённой груди, и я тут же жалею, что снял рубашку. Всё пошло наперекосяк с того злополучного ужина, и теперь я отчаянно пытаюсь собрать остатки самообладания.
«Упаковал последнее в трейлер. Осталось что-нибудь?»
Она улыбается. «Только я. Не забудь упаковать и меня».
«Тебя я никогда не смогу забыть».
Между нами повисает напряжённая пауза.
«Пап…»
«Да?»
«Я так этому рада». Она хмурится, встаёт и подходит ко мне. «Ты поступаешь правильно. Ради мамы. Ради нас».
Я ненавижу себя за то, что мой взгляд снова падает на её соски, отчётливо выступающие под тонкой шёлковой ночнушкой. Стиснув зубы, заставляю себя поднять глаза и встретиться с её взглядом. Она обнимает меня, не обращая внимания на пот.
«Я люблю тебя,» – шепчет она, и её дыхание обжигает кожу на груди.
Я делаю глубокий вдох, глажу её шелковистые волосы и целую в макушку. «Я тоже люблю тебя, Пип».
«Не верится. Мы и правда это делаем».
Я обнимаю её крепче. «И правда».
***
«Рид!» – крик Девон доносится из хижины, резкий и пронзительный.
Я бросаю топор и мчусь к дому, Бадди – по пятам. Врываюсь внутрь, ожидая худшего, и вижу её стоящей на кровати, обнажённой, с ладонями, прижатыми к большому, округлому животу. Мы предполагаем, что срок – около пяти-шести месяцев, но точно не знаем.
«Подойди, потрогай!» – в её голосе смешаны восторг и волнение.
Я подхожу, кладу руки на твёрдую, натянутую кожу её живота. И замираю, чувствуя, как что-то изнутри отталкивается от моей ладони. Я поднимаю на неё глаза, и сердце, кажется, на мгновение останавливается.
«Это… он?»
«Нет, это инопланетянин захватил моё тело,» – дразнит она, но глаза её сияют.
Я смеюсь, но не отнимаю рук. Хочу почувствовать это движение снова.
«Это самое невероятное, что я когда-либо чувствовал,» – говорю я, и голос мой звучит чужим.
Она смотрит на меня задумчиво. «Даже более невероятное, чем… то, что ты чувствовал, когда мы с Дрю были у мамы в животе?»
Её слова обрушиваются на меня, неожиданные и сбивающие с толку. Я отшатываюсь, будто обжёгся. Провожу рукой по волосам, делаю шаг назад.
«Что… что не так?»
«Я… я совсем забыл принести тебе те ящики. Сейчас схожу».
Она хмурится, губы её дрожат. Я мгновенно возвращаюсь к ней, беру её лицо в ладони и запечатываю её вопросы долгим, глубоким поцелуем. «Я люблю тебя,» – шепчу я ей в губы. «Я люблю нашего малыша. Это было потрясающе, Дев».
Она снова улыбается, но в её глазах остаётся тень. Я машу ей и выхожу, чтобы заглушить внезапно нахлынувший хаос чувств. На улице большая часть снега уже растаяла, воздух влажный и тяжёлый. Я горю. Срываю с себя пропотевшую рубашку, запихиваю за пояс и иду к трейлеру. Трижды ношу по два контейнера, пока не решаю, что на сегодня хватит. Девон, забыв про грусть, оживлённо показывает, куда их поставить. Я сколачиваю для неё полки и небольшой шкаф. Наше маленькое пространство стремительно становится тесным. С потеплением надо будет всерьёз взяться за пристройку.
Взяв большое ведро для воды, я отправляюсь к реке. Этот путь стал для меня ежедневным ритуалом. Я протоптал тропинку до самого берега. Однажды я построю здесь небольшой пирс, чтобы мы могли устраиваться с комфортом, не пачкаясь в грязи. Возвращаясь, я уже выхожу на поляну перед домом, когда слышу его.
Голос.
Глубокий. Мужской.
Чужой.
Хищник. Гребаный насильник.
Я роняю ведро, вода расплёскивается, и моя рука уже тянется к первому попавшемуся оружию – ножу на поясе. Готов выпотрошить любого, кто посмел приблизиться.
«Эй, приятель. Остынь».
Голос… знакомый. Я впиваюсь взглядом в незнакомца. Он снимает шапку, и длинные, золотисто-каштановые волосы рассыпаются по плечам. Глаза цвета нефрита пристально смотрят на меня.
«Рид Джеймисон?»
Я замираю, пытаясь заставить свой давно не работающий мозг сложить пазл.
«Аттикус Нокс,» – произношу я наконец.
Он медленно выдыхает и кивает. «Не узнал тебя, чувак. Борода и всё такое». Его взгляд прикован к ножу в моей руке. Даже зная этого человека, я не расслабляюсь. Я никому не доверяю. Только Девон.
Он крупнее меня, и это вызывает у меня холодок по спине. Когда я покупал этот участок, мы выпили с ним по паре кружек пива после сделки. Приятный парень. Лет тридцати пяти. Бывший футболист. Его семья владеет на Аляске землями, пожалуй, больше всех остальных вместе взятых.
Но сейчас…
Он – угроза.
Все они – угроза.
«Просто заехал проведать, когда снег подтаял. Вы так и не появились в городе. Я думал, вы вернётесь за припасами. Просил ребят в строительном и продуктовом присмотреть за вами. Беспокоился всю зиму. Когда подъехал и увидел, что тут творится, подумал, вас убили. Но потом спустился к трейлеру, увидел следы… Рад, что вы выбрались,» – в его словах звучит неподдельная искренность.
Во мне вспыхивает ярость. «Моя жена погибла в аварии».
В его глазах мелькает искренняя печаль. «Соболезную. А дочь?»
Я крепче сжимаю рукоять ножа. Ревность и желание защитить вспыхивают во мне ярким пламенем. Я не хочу, чтобы он спрашивал о ней, произносил её имя. «С ней всё в порядке».
Он с облегчением вздыхает, потирая заросшую щетиной челюсть. «Ты в порядке, дружище?»
Стиснув зубы, я качаю головой. «Ты солгал. Ты говорил, что здесь никого нет. А люди… они здесь».
Он делает шаг назад, поднимая руки в умиротворяющем жесте. «Остынь, Рид. Я как раз приехал предупредить тебя. На моих землях этой зимой мы нашли не меньше полусотни сквоттеров. Некоторые… агрессивны. Гребаные вампиры». Он скривился, выговорив это слово. «Они причинили тебе вред?»
Моя челюсть напрягается до боли. «Они причинили вред ей».
На его лицо нисходит понимание, и оно искажается от негодования и сочувствия. Возможно, он не враг. «Чёрт, чувак. Чем я могу помочь?»
Я сглатываю ком в горле и качаю головой. «Я убил их. Я, блядь, убил их всех».
Он кивает, и в его кивке – не осуждение, а странное одобрение. «Никому до них нет дела. Тюрьмы тебе не видать».
Как будто меня волнует тюрьма.
«Чего ты хочешь?» – спрашиваю я резко.
Он всё ещё смотрит на меня так, будто я дикий зверь, которого нужно успокоить.
«Я просто хочу помочь вам. Нужны припасы? Лекарства? Еда?» Его взгляд скользит по нашей хижине. «Вижу, вы неплохо устроились».
Мысль возвращается к Девон. Скоро у неё родится ребёнок. Нам понадобится помощь. Быть может, не стоит отталкивать единственного человека, который её предлагает. Я неохотно киваю. «Вообще-то, кое-что нужно. Останешься на ужин?»
Он улыбается, и я вижу ровные белые зубы – разительный контраст с гнилыми пнями тех дикарей.
«Конечно».
