Текст книги "Дикость (ЛП)"
Автор книги: К. Вебстер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Чёрт.
Чёртово, сюрреалистичное, кошмарное дерьмо.
– Папочка…
– Оставайся тут, – рявкаю я, сползая по борту фургона на сырую землю. Острая палка вонзается мне в ногу, но я не чувствую боли. Хромая, ковыляю к жене, всё ещё молясь, что это галлюцинация. Что она не умерла. Просто без сознания.
– Сабрина! – хрипло кричу я, падая перед ней на колени.
Так много крови. Всё вокруг в крови.
Пока я пытался спасти нашу дочь, она была здесь. Истекала кровью. Я даже не искал её. Я просто обнял Девон и позволил тьме забрать меня. Какого чёрта?
Я запускаю пальцы в волосы и реву. Звук, вырывающийся из горла, – нечеловеческий, полный ярости и отчаяния.
Это должна была быть наша новая жизнь.
Наше проклятое счастье.
Не это.
Всё должно было быть иначе.
– С-Сабрина… Мне… мне так, блядь... М-мне так жаль...
Девон, несмотря на приказ, подходит сзади и прижимается ко мне. Её тонкие руки обвивают мою шею, всё её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Я встаю, сбрасывая её хватку.
– Возвращайся в фургон, – рычу я. – Я сам во всём разберусь.
– Нет, папа. Я помогу.
Я свирепо смотрю на неё, но она встречает мой взгляд, вызывающе подняв подбородок. Я хочу кричать, что сейчас не время для упрямства. Что она должна, чёрт побери, слушаться. Но в её глазах я вижу не ребёнка, а ту же самую стальную решимость, что была у меня в шестнадцать. Её мать висит мёртвой на дереве, как в самом дешёвом фильме ужасов, а она не отводит взгляда.
– Нам нужно найти тебе одежду, – у меня перехватывает дыхание от нахлынувших эмоций. Забот так много. Я подавлен. Не знаю, с чего начать. Но мысль о том, что она стоит здесь в рваной рубашке и окровавленных трусиках, невыносима.
– Мы найдём что-нибудь потом, после того как поможем маме, – шепчет она. – Обещаю.
Я стискиваю челюсти, затем протягиваю к ней мизинец. Она цепляется своим, и мы на мгновение сжимаем пальцы, как в том далёком детстве. Затем я отпускаю и отвожу взгляд от её слишком взрослых, слишком печальных глаз.
Я пытаюсь дотянуться до Сабрины, до её здоровой руки, но я почти на метр ниже.
– Посади меня себе на плечи. Я смогу её снять, – говорит Девон, подходя вплотную.
Это самое быстрое решение. Я опускаюсь на колени. Она закидывает одно бедро мне на плечо, затем другое. Я крепко сжимаю её ноги, вставая. Мы пошатываемся под двойной тяжестью – её тела и невыносимой задачи.
Моя милая, отважная дочь теперь должна снять с дерева свою мёртвую мать.
Глава 5
Рид
Я просыпаюсь с неловкой, предательской твердостью между ног. Моя дочь прижалась ко мне так тесно, словно боится, что я испарюсь в любой момент. Она полураздета. А мой член стоит.
Это просто утренняя эрекция.
Так я пытаюсь убедить себя.
Естественная реакция тела, ничего более.
Но предстоящий день давит на меня тяжёлым грузом. Нужно сделать так много. Вчера я собирал наши вещи до изнеможения. Сегодня каждое движение даётся через боль.
Девон кладёт ладонь мне на живот, и я задерживаю дыхание. Она спит – её дыхание ровное, в отличие от прошлой ночи. Внутри меня поднимается волна жара. Не желания, а яростного, беспомощного гнева. Она сбита с толку, её мир перевернулся. И я не знаю, как это исправить. Она цепляется за единственное, что осталось, – за меня. За моё тепло, за моё присутствие.
Как залатать то, что уже порвано? Как стереть те мгновения, когда мои прикосновения сбились с пути, а её ответы открыли дверь в темноту, которой там быть не должно?
Я не извращенец.
Чёрт возьми, я не растлитель.
Она задевает коленом мой член во сне, и я подавляю стон. Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас. С ворчанием я выкатываюсь из-под неё, хватаю свою рубашку. Сажусь на колени, натягиваю её, и в этот момент чувствую её взгляд на себе. Я оборачиваюсь – и попадаюсь.
Она лежит, запрокинув руку за голову. Одеяло сползло, обнажив левую грудь. Сосок твёрдый, выступает на бледной коже. Её губы, пухлые и влажные, приоткрыты. А в её глазах – взгляд, который я не могу назвать детским. Мечтательный, затуманенный, направленный прямо на меня.
Она играет с огнём. Или просто не понимает, что делает.
– Одевайся, – рявкаю я и выскальзываю из палатки, прежде чем она успеет заметить мою эрекцию.
За стенкой слышу сдавленный всхлип. Я игнорирую его. Игнорирую, пока не сделаю что-нибудь ещё более глупое. Например, не вернусь и не прижму её к себе, не стану утешать так, как не должен.
Здесь должны быть границы. Чёртовы, непреодолимые стены.
***
Прошло пять дней с нашего падения. Девон всё ещё не может нормально ходить – лодыжка слаба. Я даю ей задания, которые она может выполнять сидя: перебирать наш скудный скарб, готовить простую еду, вести учёт.
А сам я одержим одной мыслью: построить дом. Палатки – временное летнее пристанище. Зима здесь не шутки, и до неё не так много времени. Бензопила уцелела, но бензина – капли. Придётся беречь её для самого необходимого. Зато топоры, гвозди, молотки – всё здесь. Работы – море, все придется делать вручную. Но я построю нам крышу. Что бы мне это ни стоило.
– Пойду на разведку, – говорю я, поднимая топор.
Девон поднимает на меня голубые глаза и хмурится.
– Без меня?
Боль в её взгляде почти физически давит на меня. Да, я избегал её. Как только мог. Ночью она всё так же прилипает ко мне, как детёныш обезьяны, но пока… пока ничего не случалось. Мы не говорили о том. Мой долг как отца – распутать этот клубок странных чувств в ней, прежде чем они затянут нас обоих.
– Ты не можешь идти, – говорю твёрдо.
В её глазах вспыхивает огонь. Она поднимается, ковыляя на плохо замотанной шарфом лодыжке. Движения медленные, болезненные, но она упрямо плетётся ко мне. Я не могу сдержать улыбки – гордой и печальной одновременно.
– Собираешься утомлять меня своими «бесполезными» фактами всю дорогу? – спрашиваю я, закидывая в сумку пару переработанных бутылок с водой.
Она закатывает глаза.
– Моя «бесполезная» информация однажды спасёт нам жизнь. Я иду. И тебе придётся это терпеть.
Я протягиваю руку. Она хватает её. И мы медленно, медленно начинаем наш путь.
Мы идём, кажется, часами. Девон начинает постанывать при каждом шаге. Лес здесь гуще, но шум реки уже близко.
– Пещера! – её крик такой же внезапный и восторженный, как в детстве.
– Оставайся здесь. Сядь.
Она плюхается на поваленное бревно. Я подхожу к расщелине в скале. Заглядываю внутрь – темно, пахнет сыростью и… летучими мышами. Но места достаточно: метр в ширину, три в глубину. Слишком тесно для медведя, нет следов звериного логова. Я протягиваю руку, касаюсь гладкого, холодного камня.
Идеально. Прохладно летом. Можно устроить хранилище на зиму.
Я осматриваю местность. Ровная площадка, река рядом, деревьев вдоволь. Можно строить здесь. Не придётся далеко таскать брёвна.
Размахиваю палкой, отпугивая сонных летучих мышей. Девон визжит сзади, и я смеюсь. Потом возвращаюсь к ней, подхватываю на руки. Она широко, по-детски улыбается. В этой улыбке столько света. Это та самая моя девочка. Мы сможем всё исправить. Мы вернёмся к норме. Я в это верю.
Усаживаю её на каменный выступ внутри пещеры.
– Ну, как?
– Мне нравится, – она откидывается на прохладную стену. – Очень.
Я забираюсь рядом. Воняет помётом, но нам плевать. Здесь прохладно и тихо. Она берёт мою руку, сплетает пальцы.
– Маленькая, но уютная. – Её взгляд становится серьёзным. – И отсюда не видно обломков.
– Мне тоже нравится. – Я наклоняюсь, целую её в лоб. – Построим дом прямо здесь, у входа.
Её лицо озаряется такой лучезарной улыбкой, что я клянусь себе: сделаю всё, чтобы видеть её каждый день.
– Спасибо.
Моё сердце сжимается.
– Моя работа – заботиться о тебе.
Её ладонь касается моей щеки. В её глазах снова появляется тот мечтательный, глубокий взгляд.
– Я тоже хочу заботиться о тебе.
Очарование рушится. Стыд пробирает до костей, ледяной и тошнотворный.
– Пора возвращаться, – резко говорю я, вырывая руку. – Можем сегодня искупаться, если хочешь.
Оборачиваюсь на неё уже у выхода. Она хмурится.
– Я думала, мне пока нельзя... Уф, я хочу помыть голову.
Одна мысль о том, чтобы быть с ней вместе в реке, заставляет волосы на затылке встать дыбом. Но она права. Гигиена. Я не могу держать её на расстоянии вечно.
– Ладно. Но обратно – на закате. Договорились?
Её сияющая улыбка возвращается. И это награда, которая сейчас нужна моему израненному сердцу больше всего.
***
Я снимаю футболку и джинсы, остаюсь в боксёрах. Упорно смотрю в землю, пока её одежда не падает поверх моей стопки. С куском мыла в одной руке и бутылочкой шампуня в другой она ковыляет в ледяную воду.
– Чёрт! Как холодно!
Я смеюсь и, наконец, поворачиваюсь. Сзади она выглядит… незнакомкой. На ней только крошечные розовые трусики. Никакого лифчика. Её тело – не детское. Изгибы бёдер, округлость ягодиц – всё говорит о том, что детство кончилось.
Хорошо, что она умрёт девственницей. По крайней мере, будет в безопасности от всех этих придурков в колледже.
– Ой! – она поскальзывается на мокром камне.
Я бросаюсь вперёд, хватаю её за талию, прежде чем течение подхватит её. Игнорируя прилив крови к собственному телу, я завожу её глубже, держа на руках.
– Мойся. Я не собираюсь терять и тебя, – ворчу я.
Она вздыхает, но начинает намыливаться, пока я держу шампунь. Её кожа скользкая под пальцами, но я не отпускаю. Нахожу мелкое место, сажусь, усаживаю её между своих ног, обхватываю руками. Так она никуда не денется.
Она извивается, и через мгновение снимает свои розовые трусики. Мой взгляд прилипает к ней, пока она намыливает и их. Закончив, она наматывает их на запястье, чтобы не унесло.
– Хочешь, я тебя намочу? – её голос тихий, с придыханием.
– Нет, если придётся тебя отпускать.
Я содрогаюсь от двусмысленности своих же слов. Она выворачивается в моих объятиях и опускается передо мной на колени. Вода плещется у её груди. Я отчаянно пытаюсь не смотреть.
– Я сделаю это за тебя.
Я крепче обнимаю её, закрываю глаза. Она проводит куском мыла по моей груди. Её рука скользит по животу, кончики пальцев задевают пояс моих боксёров. Я издаю предупреждающий рык.
– Девон.
Она делает вид, что не понимает, переходит к плечам. Потом мы меняем мыло на шампунь.
– Надо намочить волосы, – бормочет она. Обвивает мою талию ногами для опоры и откидывается назад, погружая голову в воду.
На мгновение я замираю, загипнотизированный. Не могу оторвать взгляда от её груди, от сосков, твёрдых и тёмных, выступающих из воды. И самое главное – она обнажена. Её широко расставленные бёдра прижимаются прямо к моему члену. Он отвечает немедленно, постыдно твёрдо, упираясь в мягкость её тела.
– Девон, поторопись, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.
– Ладно, – выдыхает она, расправляя мокрые волосы.
Я закрываю глаза, пытаюсь думать о чём угодно, лишь бы сбить эту эрекцию. Удивляюсь, почему Бог до сих пор не поразил меня молнией прямо здесь.
– Давай я твои помою, – говорит она, и я резко открываю глаза.
Она чистая, сияющая. Вода стекает с её тёмных ресниц. Она чертовски красива. Я стону, но откидываюсь назад, чтобы намочить голову. Она наносит шампунь, её пальцы массируют мою кожу головы.
Это блаженство. Простая ласка. Сабрина так давно отказывала мне даже в этом. Нежные прикосновения Девон успокаивают мою измученную душу, обманывают её.
– Сполосни, – приказывает она.
Я улыбаюсь, откидываюсь назад. Её грудь прижимается ко мне, когда она наклоняется, помогая смыть пену. В этот момент, под палящим солнцем, под шум воды, так легко забыть, кто мы. Легко представить, что мы просто мужчина и женщина, затерянные в дикой природе.
Ей шестнадцать.
И она твоя дочь.
Я резко прихожу в себя, встаю, не выпуская её из рук. Мой член всё ещё каменный. Она это чувствует – не может не чувствовать. Но мы молчим. Я выношу свою обнажённую дочь на берег.
– Сегодня вечером нам нужно поговорить, – резко говорю я, опуская её на землю.
Она взвизгивает от неожиданности, смотрит на меня в полном недоумении.
– Я в чём-то виновата, пап?
Я смотрю в безоблачное небо и молю Бога о силе. Всё это испытание раскалывает мою психику надвое. Я на грани. Как та расщелина в скале. Я расширяюсь, трескаюсь посередине, и остаётся только она.
И этого не должно случиться.
Никогда.
***
Она сидит у костра, и в её глазах пляшут отблески пламени – и страх. Нам ещё предстоит тот разговор. Я жду, коплю смелость. И она приходит – жгучая, обманчивая – из бутылки с виски, которую я откопал среди обломков. Я делаю долгий, обжигающий глоток.
Она прикусывает пухлую нижнюю губу, бросая на меня тревожный взгляд. Её пальцы заняты – заплетают светлые волосы в тугую косу.
Она чертовски хороша.
Я закрываю глаза, трясу головой.
Сосредоточься.
– Той ночи не должно было случиться. Я прошу прощения у тебя, малышка.
Мои слова хриплы, как будто я срываю с раны старую, присохшую повязку.
– Пап…
– Нет, – резко обрываю я. – Мы должны это обсудить. – Провожу рукой по лицу, смотрю на неё прямо. – Я твой отец. Не твой парень. – Звучит грубо, жестоко. И я тут же жалею.
Её губы дрогнут, глаза наполняются слезами.
– Я так не говорила.
– Но думаешь. Какие бы романтические глупости ни бродили у тебя в голове – сегодня им конец. Мы поняли друг друга?
Она сглатывает, кивает.
– Я просто…
– Нет.
– Но…
– Нет.
– Папочка…
– Господи, Девон! Я же сказал, блядь, нет! Мне тебя отшлёпать, что ли, чтобы дошло наконец?!
Она резко поворачивает голову. Её взгляд – ледяной, раненый, полный ненависти.
– Я тебя ненавижу.
– Иди спать, – рычу я. – Возьми себя в руки и иди, чёрт побери, спать!
Слёзы катятся по её щекам. Она вскакивает и почти бежит к палатке.
Я остаюсь снаружи. И пью. Пью до тех пор, пока мир не начинает плыть, а угрызения совести не притупляются.
Когда я, спотыкаясь, заползаю в палатку, она тихо плачет. Вина накрывает меня с головой, тяжёлая и удушающая. Скидываю ботинки, раздеваюсь до трусов, ложусь рядом. Она лежит ко мне спиной, отвернувшись.
Я разбил сердце своей девочке. Своей счастливой, сияющей Пип.
– Иди сюда, – говорю я, голос хриплый от виски и стыда.
– Нет. Я тебя ненавижу.
– Иди сюда! – мой рёв – это рёв раненого зверя. – Прости меня, ладно? Чёрт!
Я тянусь к ней. Она бьёт меня локтем. Не обращая внимания, я обхватываю её за талию и притягиваю к себе. На улице холодно. Она замёрзнет без тепла.
Она вырывается. Поворачивается ко мне лицом. И бьёт. Ладонь хлещет по щеке, звонко, болезненно.
В темноте что-то во мне щёлкает. Я хватаю её за горло. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, прижать к земле.
– Успокойся, мать твою, – рычу я ей в лицо.
Не вижу её глаз в темноте, но чувствую её взгляд на себе. Горячий, испуганный.
Я наклоняюсь. Целую её в лоб. Нет, не в лоб. Мои губы находят её губы. Пухлые, влажные от слёз. Я целую их снова. Её тело обмякает подо мной. Я отпускаю её горло.
Мне хочется распробовать этот вкус.
Мысль отвратительна. Но желание – реально.
– Ты меня сбиваешь с толку, – выдыхает она, её дыхание горячее на моём лице.
Моя ладонь скользит вверх, обнимает её щёку.
– Я не знаю, что с нами происходит. Всё рушится. Я просто хочу… чтобы мы все было как раньше.
Я целую её в губы ещё раз. Коротко. Потом откатываюсь на спину, тяну её к себе, крепко прижимаю. и она не сопротивляется.
Мы лежим, сплетясь так каждую ночь. Но что-то между нами сломалось сегодня. И что-то другое – родилось.
– Прости, Пип.
– И ты меня, пап.
Глава 4
Девон
Её кожа холодная, твёрдая, будто вырезанная из мрамора. В горле у меня встаёт ком, но я не позволяю себе всхлипнуть. Папа едва держится, его взгляд пустой и разбитый. Последнее, что ему сейчас нужно, – это моя истерика. Прошлая ночь была самой страшной в моей жизни. Проснуться наполовину вывалившейся из фургона, с веткой, пронзившей бок… это был чистый ужас.
Но он спас меня.
Я знала, что он спасёт.
Сегодня утром, когда я очнулась и увидела его бледным и бездыханным, страх сжал моё сердце ледяной рукой. Пришлось обыскать всё, но я нашла аптечку в уцелевшей ванной. Он даже не пошевелился, пока я перевязывала ему лоб.
Больше всего я боялась остаться совсем одной. Потерять обоих. Даже Бадди пропал – я почти уверена, что однажды мы найдём его кости под грудами металла. Сердце ноет от всех этих утрат.
Глубоко внутри я знала, что мамы нет, ещё до того, как увидела её тело. Просто чувствовала это – тихую пустоту там, где раньше была её печаль. И как бы ни было больно, где-то в глубине души теплилась мысль: теперь она с Дрю. Наконец-то обрела покой.
Утро прохладное, особенно после бури. Я дрожу, пытаясь ухватить маму за её здоровую руку. Ветка скрипит, но держит её мёртвой хваткой. Папа кряхтит подо мной, его мышцы напряжены от усилия удержать меня на своих плечах.
Минуты тянутся мучительно долго. Я тяну, тяну, но ничего не поддается.
– Пора слезать, – сдавленно говорит он. – Не получается.
– Я могу! – возражаю я и отрываюсь от его плеч, пытаясь использовать вес всего своего тела как рычаг.
Раздаётся отвратительный, сырой хруст – и я падаю с трёхметровой высоты. Папа пытается поймать меня, но не успевает.
Острая боль пронзает лодыжку, и в следующее мгновение на меня обрушивается холодное, безжизненное тело матери.
– Сними её с меня! – кричу я, задыхаясь от тяжести и ужаса.
Он кряхтит, оттаскивает её в сторону. Я хватаюсь за лодыжку, по щекам текут горячие слёзы. Смотрю на него, беспомощная.
– Мы здесь погибнем, – шепчу я, и губа предательски дрожит.
В его карих глазах вспыхивает что-то тёмное, непоколебимое.
– Мы не погибнем, Пип. Не смей так говорить.
Я сглатываю ком и киваю. Он опускается на колени, осторожно берёт мою ногу, кладёт себе на колени. Лодыжка уже распухает на глазах. Его пальцы аккуратно прощупывают кость, двигают стопу – я вскрикиваю. Затем он поднимает мою ногу и целует её прямо над больным местом.
Он всегда так делал. Целовал «бо-бо». Но сейчас, после всего, что случилось прошлой ночью, его губы на моей коже вызывают не успокоение, а странный, смущающий жар.
Я отвожу взгляд, чувствуя, как по щекам разливается румянец.
– Мне нужно разобраться с… – он замолкает, его горло содрогается. – А потом соберу всё, что разбросано. Надо спасти то, что можно.
– Что мне делать?
Он помогает мне подняться, крепко держа за локти. Когда я пытаюсь наступить на ногу, боль заставляет меня сжаться.
– Ты останешься здесь. Будешь отдыхать.
Не дав мне возразить, он подхватывает меня на руки и несёт обратно к обломкам фургона. Я цепляюсь за его шею и молюсь, чтобы это оказалось кошмаром. Чтобы я проснулась от запаха папиных блинчиков и звука его смеха.
Но я не просыпаюсь.
Воздух остаётся холодным и резким.
Реальность неумолима.
Он прижимает меня крепче.
– Не думаю, что смогу затащить тебя обратно внутрь. Попробую достать палатку из багажного отсека. Эта часть фургона уцелела, надеюсь, укрытие найдётся.
Он усаживает меня на большой камень и уходит. Солнце светит, но не греет. С севера дует ледяной ветер, от которого у меня стучат зубы. Я тру руки и смотрю, как он карабкается на борт. Его мышцы играют под кожей, когда он открывает люк.
– Да, чёрт возьми! – кричит он, вытаскивая упакованную палатку и поднимая её как трофей. Его бицепс напрягается, и я ловлю себя на том, что не отвожу взгляда.
Наверное, я всё ещё в шоке. Смотрю на отца так, будто он может исчезнуть в любую секунду. Ловлю каждое движение, каждую тень на его лице. Звук его голоса, когда он говорит, что всё будет хорошо.
Через пятнадцать минут палатка стоит. Он снова ныряет в фургон и возвращается с охапкой одеял и подушками из уцелевшего шкафа.
– Расстелешь наше ложе? – спрашивает он, протягивая одеяла.
Я стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Наше ложе.
Какая же я глупая. Эти слова возвращают меня в прошлую ночь, в их постель.
– Д-да.
– Как только закончишь, подними ногу, – говорит он. – А я пойду… – его взгляд скользит туда, где в нескольких метрах лежит мама. – Похороню её.
Я качаю головой.
– Не надо, пап. Здесь сплошные камни, копать бесполезно. Ты потратишь все силы. Просто… – слёзы снова подступают, и я указываю на реку. – Просто отпусти её.
Его лицо становится непроницаемым, но я вижу, как он взвешивает мои слова. Он протягивает руку, убирает волосы с моего лица.
– Всё будет хорошо, Пип. Мы справимся. Будем принимать разумные решения. Будем сильными. Мы справимся.
Я улыбаюсь и киваю.
Он уходит, чтобы сделать то, что нужно. На этот раз он не предложил мизинца.
***
– Просыпайся, Девон. Тебе нужно поесть и попить.
Я вздрагиваю и в замешательстве оглядываюсь. Небо уже тёмное, за стенкой палатки горит костёр.
– Сколько я проспала?
Его лицо скрыто тенью. – Думаю, часов двенадцать.
– Папа! – ужас сжимает горло. Он всё делал один. – Почему ты меня не разбудил?
– Тебе нужен был отдых. А я со всем справился. Ешь, – он протягивает тёплую банку чили с ложкой.
Я жадно ем. Он наблюдает за мной. И тут я замечаю – он привёл себя в порядок, нашёл чистую рубашку.
– Ты нашёл нашу одежду?
– Нашёл. Пока сложил в другую палатку вместе с припасами, которые стоит уберечь от непогоды и зверей. – Он берёт миску, выжимает в ней тряпку. – И мыло нашёл. – Его улыбка в темноте кажется самым ярким светом. – Ложись на спину, посмотрю твой живот.
Я отдаю пустую банку и откидываюсь. По коже бегут мурашки, когда он задирает мою рубашку. Дыхание перехватывает, но он, кажется, не замечает. Снимает старую повязку и тяжело вздыхает. Потом зажимает фонарик в зубах, и луч света выхватывает мою рану. Она всё ещё зияет.
Он методично, почти безжалостно протирает каждую царапину тёплой мыльной тряпкой. Я всхлипываю от боли, но он не останавливается. Когда тряпка скользит по моей груди, соски предательски твердеют. Я резко вздыхаю, и его рука замирает.
Он промывает каждую грудь, затем живот, бёдра. Потом снова изучает рану.
– Придётся зашивать, Пип. Будет больно. Тебе нужно побыть храброй для меня.
Я киваю, хотя слёзы уже текут по вискам. Всё это уже слишком. Что ещё должно случиться?
Снова взяв фонарик в зубы, он вдевает нитку в иглу и начинает работу.
– Ай… ой… – я сжимаю одеяло в кулаках.
– Не дёргайся.
Я зажмуриваюсь, стараюсь дышать ровно, пока он аккуратно стягивает края раны. Каждый раз, когда он протирает её спиртом, я взвизгиваю. Наконец, швы наложены, накладывается свежая повязка.
– Разденься, – приказывает он и выходит.
Я замираю, не двигаясь, пока он не возвращается с моей толстовкой и штанами для йоги. Смущённо стягиваю грязную рубашку и протягиваю ему. Он ждёт, светя фонариком в сторону, пока я справляюсь с остальным. Сердце колотится где-то в горле, когда я снимаю окровавленные трусики. Не смотрю на него, протягивая их.
– Протрись тряпкой. Через минуту принесу воды и ибупрофен.
Он снова уходит.
Я быстро обтираюсь губкой, жалея, что не могу вымыть волосы. Потом натягиваю чистую, тёплую одежду. Эти простые движения выжали из меня все силы.
Он возвращается с сумкой, оставляет её в палатке вместе с дробовиком, забирает миску и уходит.
Когда возвращается, спотыкается о край палатки.
– Ты в порядке?
– Просто устал, – голос у него хриплый, усталый. Он застёгивает молнию.
Наша палатка крошечная, рассчитана на одного, но мы ужимаемся. Вторая палатка была для родителей. Он снимает найденные ботинки, и я жду, пока он устроится на подушке рядом, прежде чем накрыть нас обоих одеялом. Прижимаюсь к его теплу, обнимаю.
– Мне страшно, – признаюсь шёпотом.
– Мне тоже.
– Мы умрём?
Он гладит мои спутанные волосы, целует макушку.
– Пип, мы будем жить. День за днём. Мы справимся. Будь сильной ради меня. Пообещай.
Я поднимаю мизинец. Он цепляется своим. На этот раз мы не отпускаем пальцы, пока сон не смыкает нам веки.
***
Что-то тяжёлое и громкое ворочается у палатки глубокой ночью. Слышу фырканье, обнюхивание. Я замираю, думая, что вот-вот коготь разорвёт брезент. Но тяжёлые шаги отдаляются.
Температура упала сильно. Я начинаю дрожать.
– Папа, – шепчу я. – Мне холодно.
Он просыпается, его рука рассеянно ложится на мою щёку.
– Что, малыш?
– Холодно.
– Сними толстовку. – Голос сонный, хриплый. Наверное, я ослышалась.
– Нет, тут и так мороз!
Он устало вздыхает.
– Тепло тела даст нам согреться, так сними чертову толстовку – Он садится и стаскивает с себя рубашку. – Пип, снимай.
Я киваю и неохотно подчиняюсь. Не успеваю пожаловаться, как он обвивает меня рукой и притягивает к себе спиной. Его ладонь, горячая и шершавая, ложится мне на грудь.
Вскоре его дыхание выравнивается, но моё сердце продолжает бешено стучать.
В голове снова и снова прокручивается прошлая ночь. Его большой палец на соске. Его палец внутри меня. Я даже не осознаю, что начинаю слегка двигать бёдрами, пока не чувствую твёрдое упругое давление у себя между ягодиц.
Я замираю, прислушиваюсь, не храпит ли он. Но он молчит. И не отстраняется, как тогда. Наоборот, его рука сжимает меня крепче.
– Я буду оберегать тебя, – шепчет он, и его дыхание обжигает шею.
От этих слов всё тело наливается странным, тягучим спокойствием.
– Спасибо.
Должно быть, я проваливаюсь в сон, потому что просыпаюсь разгорячённой. Мы лежим лицом к лицу, ноги переплелись. Пока он спит, я кончиками пальцев исследую его твёрдую грудь. Провожу по рельефу плеч, к шее. Касаюсь небритой щеки, потом мягких губ.
– Спи, Пип. – Его голос низкий, хриплый. Он хватает меня за запястье и притягивает ещё ближе. Моя грудь прижимается к его. – Хорошо.
Он не отпускает мою руку, но как только его дыхание снова становится ровным, я закидываю бедро на его ногу. Дыхание перехватывает, когда я чувствую его эрекцию через ткань джинс. Меня будто разрывает изнутри. Мысли, которые роятся в голове, – грешные, неправильные. Но я не могу перестать думать о том, как он прикасался ко мне.
Я определённо схожу с ума.
Моя мама погибла страшной смертью. Я даже не оплакала её как следует. Похоже, мой разум просто отключился от реальности, уйдя в какое-то тёплое, пугающее место.
Когда я вздрагиваю, он обнимает меня ещё сильнее. Моё бедро прижимается к его эрекции, и я не могу остановиться, продолжаю слегка двигаться, словно ищу в этом трении спасения от всего, от боли, от страха, от холода.
– Пожалуйста, ложись спать, Девон. Пожалуйста.
В его голосе столько боли, такой надрыв, что я не могу не подчиниться.
– Хорошо.
И я подчиняюсь. Замираю, прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь заглушить бурю внутри тихим, мерным стуком его сердца снаружи.
