Текст книги "Импортный свидетель (сборник)"

Автор книги: К. Павлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Дождь. С одной стороны, это хорошо. Сплошная пелена дождя все скрывает от людских глаз, шум его помогает заглушить собственное дыхание. Но с другой стороны, кто и когда по своей воле полз по глинистой земле или траве под дождем?!. Как отлетают капли дождя от лепестков цветов, как отлетают они от луж и брызгают прямо в глаза, как невыносимо хочется не обогреться, нет, эту роскошь невозможно себе даже представить, но хотя бы ощутить, что по твоему телу не бьют, не бьют, не бьют тысячи брызг.

Николай посмотрел на свою группу. Держатся ребята. Они ползли по своей земле, но прятались, потому что находились в тылу врага. «Вот если бы так, под дождем, но только без цели ползти, – подумал Николай, – я сошел бы с ума, а теперь вроде ничего – оправдано ситуацией».

На календаре – одиннадцатое сентября, четверг. Ползти они должны до следующего вечера, четырежды подкрепившись едой, восемь раз остановившись на краткий отдых.

Страшно разболелись ноги. Что с ними, тоскуют по ходьбе? Ведь на них совершенно нет нагрузки, а они болят. Николай стал протирать глаза. Нет, это невыносимо. Скорее бы вечер, вечером они должны добраться до деревни Олямино. В этой деревне есть второй дом от угла, возле красной сосны. Там не должно быть еще немцев, а если они есть, то действовать по обстановке. Только бы доползти и только бы там не было немцев!

А дождь все хлещет и хлещет. Раскис плохо упакованный хлеб. Огня разводить нельзя, курить тоже. Пытка.

Как там сейчас отец с матерью? У них, когда дождь, всегда протекает в одной комнате потолок, а когда дождя нет, всегда лень посмотреть, что там на крыше, почему течет. Интересно, глядя на капли на потолке и подставляя на пол таз, думают ли они все – его сестра Тамара, мамочка, братишка Костя и отец – о нем? Ему так тяжело ползти. Ноги отваливаются.

Николай смотрит на часы. Привал.

– Замерзли?

– Нет, – отвечают ребята.

Он протягивает им раскисший хлеб. Они жадно едят.

Тридцать минут сна. Каким он кажется сладким! Поползли дальше. Светящиеся точки компаса – словно доброе созвездие. Дождь не прекращается. Быть может, он зарядил навсегда, а быть может, они на Венере: не может быть на Земле все так несправедливо.

Николай улыбается. День сегодня такой серый, такой ненастный, что можно ползти и днем, а значит, на сутки раньше выполнить задание.

11

Странно, в детстве, когда вечером побегаешь по лужам, всегда на следующий день утром просыпаешься с насморком. А здесь спал под дождем, полз по воде – и ничего, проснулся, и насморка нет, и не простужен. Может быть, это и есть мобилизация организма?

Николай потянулся. Кругом кусты, дождь вроде стал мельче, значит, надолго. Выбираясь из оврага, перемазались как черти, овраг удобный, хороший, назовем его условно «Петькин». Он ведь первый в него скатился, а в овраге лужа глубиной в полметра, и Петька в эту лужу бухнулся со всего маху. И нашел в себе силы, герой, даже не вскрикнуть. А вот если в мирное время на человека неожиданно вылить ушат воды, есть кто-нибудь, кто удержится и не вскрикнет?

Николай задумался: в Петькином овраге можно выспаться, отдохнуть и даже переночевать, как сегодня, в случае чего. Это, видимо, километрах в трех от Олями-на, судя по карте, которую показывали в Ленинграде.

Разведчики поползли дальше.

– Слушай, командир, – тихий голос Пети задрожал от смеха.

– Чего? – спросил Николай.

– Да подумал я что-то забавное.

– Что?

– Да вот, понимаешь, представь себе: вдруг война уже кончилась, ну вдруг – сегодня ночью, а мы все ползем, ползем. На нас ведь в деревне как на идиотов будут смотреть, когда мы выползем.

– Все веселишься?

– А чего делать?.

Николай, не успел ответить, впереди показалось что-то огромное, серое и бесформенное. Жестом сделав знак молчать и оставаться на местах, он пополз вперед и обнаружил, что это изба, одиноко стоявшая в лесу.

Сторожка лесника? Кто знает? Ни про какую сторожку ни на каких картах ничего не было сказано. Проверить? Но нет ни времени, ни приказа, однако это надо сделать, хотя бы чтобы быть уверенным, что здесь врагов нет.

Приказав всем оставаться на местах, Николай пополз к сторожке и, скрываясь за кустарником, осторожно заглянул внутрь.

То, что он увидел, сковало его таким ужасом, что

Кузьмин долго не мог прийти в себя, однако, вернувшись к ребятам, нашел в себе силы промолчать о том, что увидел.

Впервые, может быть, становилось ясным звериное лицо фашизма не по газетным статьям, и не по служебным кинофильмам, и не по сводкам Информбюро. В избе лежала истерзанная женщина с разбитой головой. Было ясно, что над ней сперва надругались, а потом прикончили. И тут же возникла мысль: а зачем фашистам было ее приканчивать, может быть, это сделал тот, кого она знала в лицо?

12

Часа через два, когда стало уже так темно, что не разобрать было и светящихся точек компаса, «не накормленных» дневным светом, впереди появились еще более черные силуэты. Мелькнул огонек. Это была деревня Олямино. Во второй избе от угла разведчиков должны были ждать, обогреть и высушить.

Николай подполз к окну, приподнялся и тихонько постучал. В ответ послышался шорох и детский плач. Дверь долго не отворялась.

«Ребенок, – подумал Николай, – при чем здесь ребенок? Ни про какого ребенка ничего не было сказано».

Но дверь уже отворилась, и грубый голос спросил по-немецки: «Вер ист хир?»

Николай, как было условлено, не ответил. Человек трижды переспросил и должен был по-русски выматериться. Но, выйдя на крыльцо, он сперва затворил за собой дверь и только после этого выматерился.

Николай успокоился: значит, он не открывал дверь из-за ребенка, стало быть, младенец здесь недавно и случайно, а значит, они попали туда, куда надо.

Первым в дом должен был войти Петр и немедленно раздеться, потом Иван и последним – Николай. В доме было темно.

Плакал ребенок, женский голос утешал его. Здесь, в доме, надо было провести ночь и день. Только бы за это время прекратился дождь и все высохло.

Хозяин молча показал вверх, на чердак. Все трое залезли туда и вскоре пригрелись. Там лежало сено, какие-то тулупы, в них разведчики и зарылись. Вскоре туда поднялся хозяин с куском соленого мяса, бутылью с чем-то крепким, шматом сала. Хлеб он принес позднее, потому что все, что он делал, было паролем, в том числе и порядок, в котором он приносил снедь. Каждая деталь была отработана. Николай совершенно успокоился.

– Ребенок соседский, – сказал хозяин, – у него мать сегодня немцы куда-то увели.

Николай слушал, но вдруг ему показалось, что он знает, куда ее увели… Не та ли это истерзанная женщина в сторожке, в лесу? Он сказал об этом хозяину.

– Господи, – хозяин перекрестился.

Заговорили о деле. Хозяин передал Николаю сводку, обычную сводку, которую он своими путями, по своим каналам добывал для действующих частей Красной Армии.

– Запомнишь? – спросил хозяин.

– Ясное дело.

"Хозяин стал говорить. Николай хмелел, и его тянуло в сон, но он нашел в себе силы повторить на ночь все сказанное хозяином. Утром они уже вчетвером пробирались по отмеченным хозяином тропам…

13

Совершенно секретно.

Доклад разведчика ОО НКВД Кузьмина Н. И. 18.XI.41 года в 14 часов по вашему заданию был на тренировочном аэродроме около деревень Бородулине, Веретье и Погост (ст. Любань).

На этом аэродроме стояло около восьмидесяти самолетов. Среди них были «мессершмитты», «юнкерсы-77» и трехмоторные, названия которых не знаю.

Окраина аэродрома была забита автомашинами, в северной ее части видел три радиостанции. Аэродром охраняется зенитными батареями. Одна батарея зенитных орудий расположена в юго-западной части деревни Бородулино (при входе в деревню), другая батарея – вправо от дороги, идущей из деревни Веретье на Ильинский Погост.

Самолеты подведены к самой юго-восточной окраине деревни. Часть из них замаскирована досками. Немцы строят новый аэродром между деревнями Малый и Большой Переход, в строительстве аэродрома участвуют пленные красноармейцы.

В Любани я видел полет бомбардировщиков (две группы по тридцать пять самолетов), которые летели со стороны Гдова на Ленинград.

На аэродроме в Апраксином Бору – Добовье видел одного замаскированного разведчика.

Кузьмин

14 

Не знала группа Кузьмина, что этот доклад очень скоро лег на стол командующего Ленинградским фронтом. Были приняты срочные меры к совершенствованию системы ПВО, чтобы помешать фашистским летчикам совершать внезапные налеты на Ленинград. На пожелтевшем архивном документе сохранились две пометки: одна рукой начальника особого отдела фронта – «Доложено Жукову», другая рукой Граве – «Данные подтвердились, уничтожено 14, повреждено 25–30 самолетов».

…Как же трудно было возвращаться! Простившись с хозяином, разведчики тем же путем поползли обратно. Обратный путь всегда короче, и вот уже хуторок, в котором Николай видел истерзанную женщину. Он не мог не заглянуть внутрь и, хотя самым серьезным образом нарушил приказ, заглянул туда. Женщины не было: видимо, хозяин или кто другой, кто знал, похоронил несчастную. Николай помолчал минуту и пополз к своим. Рассказал им, что видел и сегодня, и днями. Прошло еще несколько часов, вот и овраг, их овраг, Петькин овраг…

Вдруг Николай заметил движение там, где все было до сих пор спокойно. Какой-то человек, крадучись, шел по их следу. Разведчики замерли. Человек замер тоже. С какими целями он здесь? Кто он?

Николай сделал знак своим, незнакомца «взяли в клещи». Петр сбил его с ног и прижал к земле. Сверху на него навалился Иван.

– Кто будешь? – спросил Николай.

– Та свои, – захныкал детина.

– Откуда?

– Та здешний, я думал – вы немцы.

– Какие ж мы немцы, мы из окопной команды, вишь, возвращаемся.

– А чего же вы сами-то ползете, аки змеи?

– А боязно, – ответил Николай, – пошли с нами.

– Чего я там не видал, сами ступайте, только подстрелят.

– Кто сказал?

– Знаю, не сегодня родился.

– Знаешь и молчи.

– Ну ладно, прощевайте, – сказал парень, – меня тут знают, не пойду. А вы вот так идите, – показал он на просеку, – здесь немцев нема.

Парень исчез в кустах.

– Не понравилась мне его физиономия, – сказал Петр.

– Еще бы. Главное – встреча с ним нам совершенно не нужна: мало ли, поймают, пытать будут, выдаст.

– А мы в Питере будем завтра, а сюда больше не придем.

– Как знать… Вдруг наш доклад не понравится?

– Да ладно, тебе, пусть тогда сами идут в разведку.

– Без трепа, тихо, – вдруг сказал Николай, – немцы.

В той стороне, куда показал встреченный ими парень, они вдруг увидели людей в серой, уже знакомой Николаю, форме.

«Вот тебе и свой, – зло подумал Николай, – не к добру была эта встреча».

Каким-то чудом немцы их не заметили, и они, буквально как зайцы, притаились в своей ложбинке, отмеченной ими еще по дороге туда.

15

Грузовичок с чекистами должен был ждать их в условленном месте. И он ждал их уже три часа. Пока контрольное время не истекло, можно было не волноваться.

Перед взорами тех, кто ждал, стеной стоял мрак. Этот мрак, казалось, заполнил все кругом, и было особенно неприятно ощущать, что где-то рядом твои друзья, а ты их должен ждать и ничем, совершенно ничем не можешь им помочь.

Вдруг в том месте, откуда ждали разведчиков, раздались сперва одиночные выстрелы, потом частые автоматные очереди, потом ухнул взрыв.

– Накрыли! – ахнул один из ждущих.,

– Не каркай, – оборвал его второй.

– Подождем.

– Ясное дело.

Но разведчиков не было, контрольное время прошло.

И вот когда уже казалось, что время не только остановилось, но пошло вспять, когда уже наступало полное отчаяние, стена мрака вдруг расступилась и появились три фигуры. Измазанные, мокрые.

Кузьмин доложил о прибытии. Обнялись.

Грузовик помчал Николая, Петра и Ивана в город.

«Представить к награде» – такую резолюцию поставил 19 сентября 1941 года на шифровке армейского разведчика командующий Ленинградским фронтом.

16

Одиннадцать суток наслаждался жизнью боец Кузьмин. Он ходил по Ленинграду и прятался от холодного дождя…

За выполнение особого задания группа Кузьмина была представлена к наградам и поощрена одиннадцатью сутками личного времени. Почему одиннадцатью? Да очень просто – на одиннадцатые сутки приходилось воскресенье. Так уж повезло.

Николай, конечно же, поехал к своей невесте, но застал только ее мать, поступившую по мобилизации на завод. Он проговорил с ней весь вечер, узнал, что Тосечка находится в ополчении, там же, где и ее отец. Так они и не встретились. Никогда.

Подумать только, какое это страшное слово – «никогда».

Весь свой отпуск следователь рыскал по архивам, встречался с людьми, искал правду. Он понял; чтобы считаться Человеком, мало вырастить ребенка, написать книгу и посадить дерево. Надо еще хотя бы в чем-то восстановить попранную справедливость. Быть Человеком – это тоже непременное условие.

17

В последний раз Нестеров видел Константина Ивановича в тот день, когда впервые, может быть, что-то стало проясняться. Этот красивый, мягкий человек, который, казалось, был весь устремлен к единственной в его жизни цели – найти правду о брате, вдруг заболел. Но это была не простая болезнь. День его визита к Нестерову был днем перелома к худшему. Константин Иванович, казалось, упрямо чему-то сопротивлялся и вдруг сопротивляться перестал.

Перед Нестеровым в кресле сидел похудевший, грустный человек с изможденным лицом и сияющими глазами, подведенными черными кругами усталости или болезни. Он говорил:

– Николай Константинович, я вам очень признателен за то, что вы сделали для моего брата, для его памяти. Поверьте, я готов был надеяться и в дальнейшем на то, что мой брат вернется, но прошло сорок лет, и хотя не исчезла надежда, но уходит жизнь. Уходит, как ушла она у моих и его родителей. Они не дождались его возвращения. И, не говоря ничего, завещали мне поставить последнюю точку в его судьбе.

Нестеров позволил себе перебить собеседника, заявив что-то вроде того, что он еще не стар, чтобы говорить про себя и свою жизнь такие вот безысходные вещи. Однако Кузьмин энергично замотал головой и горячо заговорил:

– Не надо меня щадить, я неизлечимо болен, и мое состояние поддерживалось лишь тем, что я искал что-то о нем, и вот сегодня, кажется, это что-то стало проясняться. Я ведь себе назначил. Не хочу говорить о болезни, но она сильнее меня, она лишь немного меня отпустила, зная, что я ищу брата, но сегодня все возобновилось. Вероятно, человеку свойственно жить и надеяться этапами.

Нестеров слушал Константина Ивановича И думал, каким сильным бывает чувство веры. Ведь сколько лет искал, сколько писал и по радио его фамилию произносили – все ничего!

Уже и родители его, и сестра умерли, и Тосечка умерла, а он ждал. Он искал. И уже на закате жизни нашел неравнодушного человека.

18

Полковник Нестеров нашел полковника Граве, а тот дал статью в газете. Из разговора с бывшим чекистом Нестеров узнал о том, что учила немецкому Николая Кузьмина некая Амалия Ивановна Фабер и что Кузьмин даже чуть было не пострадал из-за нее. Был такой штрих в его жизни. Она Николая не может не помнить. Лишь бы она была жива.

…И она оказалась живой. Откликнулась на статью Граве. В письме даже упрекнула отставного полковника за то, что его команда в первые дни войны выслала ее из города из-за немецкого происхождения.

Из переписки с ней стало ясно, что она знает и Петю Петрова, видела его несколько раз.

19

– Скажите, пожалуйста, а где здесь у вас проживает Петр Петров?

– У нас нет таких в поселке, совершенно точно вам говорю.

– И все же он живет здесь.

– Может, приезжий, но Петровых в поселке нету. Может, приезжий, – повторила женщина и вдруг спросила: – А кто он вам, этот Петров?

– Не родственник, просто ищу его по делу. Ему уж под шестьдесят, – сказал Нестеров.

– А-а-а, – сказала женщина и пошла по улице.

– Непонятно, – промолвил Нестеров, – а почему вы спросили?

– А я из сельсовета. Вы его личность-то знаете? Может, фамилию перепутали, пойдемте посмотрим.

В сельсовете она попросила Николая Константиновича предъявить документы.

– Для порядка, – сказала она.

– Ну раз для порядка – пожалуйста, – и он предъявил удостоверение. – Но только хочу сразу предупредить, что нужен мне товарищ Петров не по служебному делу, а по личному, и я предъявил бы паспорт, но не ношу его.

– Понимаю, – сказала женщина, роясь в каких-то бумагах. – Вот, гляньте, – и она бросила на стол несколько папок.

Нестеров невнимательно просмотрел некоторые. Что толку? Он никогда не видел Петрова, а брать эти папки с собой категорически не имеет права. Стало быть, остается только одно – приехать сюда с Граве. Но узнает ли он Петрова через сорок лет? И к тому же снова придется использовать свое служебное положение. А как же его не использовать? Всякая материализованная нравственность, как правило, выходит из рамок инструкций.

Вот, например, некто ищет фронтовика. Казалось бы, святое дело, но никто ему не дает никаких справок, пока он не скажет о том, что он работник милиции. Но ведь это же неправильно: Нестеров ищет Кузьмина не как милиционер, а как гражданин, но как с гражданином никто с ним разговаривать не желает.

Амалия Ивановна… Нестеров готов и ее привезти (она все-таки двадцать лет назад видела Петрова – все-таки позже, чем Граве), но в данном населенном пункте нет такси, не предусмотрено как-то. Значит, надо идти в отделение милиции, просить у них машину, объяснять. Надо думать, работники милиции окажутся с душой, не откажут. И действительно, не отказали.

20

Прибывшая пригорбдным поездом Амалия Ивановна уселась рядом с шофером сержантом, которого немедленно стала называть «юношей».

– Мы ищем разведчика, – заявила сержанту восьмидесятилетняя Амалия Ивановна.

Сидевший на заднем сиденье Нестеров подтвердил удивленному сержанту: да, именно разведчика.

В сельсовете знакомая Нестерова подготовилась к приезду – г– на столе уже грудой лежали паспортные дела, и Амалия Ивановна почти тотчас же выхватила из груды документов один и сказала:

– Вот он, Петр Петров – Она была так в этом уверена, что даже не прочитала имени и отчества изображенного на снимке человека.

Между тем запись гласила, что на снимке Алябьев Максим Владимирович.

– А вы уверены в том, что это и есть ваш товарищ? – спросила с сомнением паспортистка.

– Но я же еще не сумасшедшая, – заявила Амалия Ивановна.

Нестеров переглянулся с паспортисткой.

– Я вам могу кое-что сообщить об Алябьеве, – тихо, чтобы не слышала Амалия Ивановна, сказала паспортистка.

А Амалия Ивановна и не слушала. Она с интересом рассматривала плакаты, посвященные противопожарной безопасности, развешенные по стенам сельсовета. А потом она вышла в сад полюбоваться тюльпанами. Красные, синие, черные, желтые, фиолетовые – они не могли не вызвать восторга у каждого, кто имел счастье видеть их.

– Не исключено, что ваша Амалия Ивановна знала

Алябьева как Петрова. Дело в том, что Петров – инвалид с детства и всю жизнь, будучи в почти невменяемом состоянии, содержался своими родными. Говорят, он подорвался в детстве на мине и с тех пор потерял память. За ним до старости ухаживали его родители, но сейчас уж лет пять как их кет на свете, и Алябьева направили в наш областной дом престарелых. Я сама отвозила его туда. Брать не хотели, мы написали в обком, он, представьте себе, фронтовик, награды имеет, в четырнадцать лет воевать начал.

…В следующую субботу было решено навестить Алябьева.

21

Но в следующую субботу Нестеров не смог поехать, потом, еще в следующую, был какой-то слет, потом паспортистка ушла в отпуск, а одному ему ехать не хотелось (обещал ведь ей). Короче говоря, приехал он в дом для престарелых только через дв. а с половиной месяца.

Но, слава Богу, ничего не произошло существенного за это время, домашнее расследование не омрачилось никакими неожиданностями. Нестеров с паспортисткой прибыли в пансионат и пошли по живописным аллейкам.

По аллеям прогуливались парами, группами, в одиночку не старые и очень любопытные люди. У них у всех на устах был один немой вопрос: «К кому?» И хотя Нестеров, по наивности своей, не сомневался, что большинство из этих людей не имели родных (иначе как объяснить, что они здесь), все же у них не исчезло желание видеть близких и общаться с родными.

Нестеров нашел врача, после чего он и паспортистка уселись на скамейке под тенистой липой и принялись ждать, наблюдая за любопытными жителями этого странного мира.

Наконец, молоденькая девушка в белом халатике подвела им совсем не старого человека, лет, пожалуй, пятидесяти пяти максимум, и, бросив: «Алябьев, температура нормальная», оставила их наедине.

А непрошеные гости усадили рядом с собой Алябьева, и оба не знали, о чем его спрашивать.

В этот день разговора не получилось.

Не получилось и в следующий раз. Иногда казалось, он что-то вспоминает, менялся даже цвет его то потухавших, то вдруг искрившихся глаз. Но было похоже, что есть какой-то непреодолимый барьер, через который не могла пробиться его память.

– А лечат такие вещи? – спросил Нестеров.

– Может, и лечат где, а только зачем? – заметила врач – Амнезия, прекрасная болезнь. – И она улыбнулась так, как улыбаются, когда хотят подчеркнуть дистанцию между собой и собеседником.

Нестеров с паспортисткой по прибытии в город решили написать письмо специалисту, который, может быть, вылечит Алябьева с помощью гипноза.

22

Милая моя, родная Тосечка… Какое у вас удивительное имя! Жаль, что мы так недавно знакомы и это не дает мне права тотчас же назвать вас самыми ласковыми и добрыми именами, которые мне только известны. Как-то неловко у нас с вами получилось: не успели познакомиться – и немедленно я попал в милицию, а вы бросаетесь меня защищать. Извините. Но знаете, я все чаще думаю о том, что ничего просто так на свете не бывает. Друг познается в беде. И в милиции вы оказались рядом. Конечно, на таком эпизоде глупо строить силлогизм (прочитал только что учебник логики, не взыщите!) – раз оказались рядом, значит, друг, но ничего не приходит в голову, а так бы хотелось назвать вас своим другом. Когда мы еще с вами встретимся, может быть, в следующее воскресенье? Я обязательно приеду, я не успел вам этого сказать, а письмо, конечно же, не дойдет до субботы до вас, потому что уже среда. А все эти дни я молчал потому, что отчего-то было неловко. И письмо опускать не буду, раз не дойдет.

Николай

Вы спросили меня, для чего я приезжал, я тогда не ответил, но сейчас перед листом бумаги вдруг осмелел и могу сказать вам: потому что я нашел вас. Не все же время я буду ездить в Ленинград, может быть, и вы приедете в Сестрорецк. Я вас познакомлю там со своими родителями. Они отличные старики, трудятся на заводе, радуются жизни, воспитывают вот меня, и брата, и сестренку, – словом, все отлично. Обязательно познакомлю, а то меня уже родители всё спрашивают, куда это я все езжу в выходные. Куда? Как будто бы сами не догадываются.

Опять, наверное, испугаюсь отправлять письмо. Странно, но говорить с вами мне трудно, писать легко, а отправлять письмо опять трудно.

Ваш Николай

Дорогая Антонинка, если бы ты знала, как я скучаю по тебе, неделя кажется мне вечностью, а проклятое воскресенье коротким мигом. Как же я ненавижу теперь выходные, они напоминают мне, что после них снова будут бесконечные будни ожидания.

А знаешь, что ты ведь ужасно понравилась моим родителям. Мать даже заявила, что ты слишком приличная для меня. Милая мама! Но не обращай внимания на них. А давай-ка лучше поженимся. Помнишь, в кинотеатре, я собирался тебе это самое сказать, но не сказал, что-то мне помешало. Так вот знай – именно это я и собирался тебе сказать. Я люблю тебя, Тосечка, а имя твое напоминает мне Тосно – милый город, где я учился жить.

Твой Николай

Конечно, письмо не отправлю, но, может быть, покажу.

Родная моя Антонинка, милая, скоро уже мы с тобой будем всегда вместе. Ты, правда, еще не сказала мне «да», но ведь ты тоже так думаешь, правда ведь? Правда? И ничто нас не разлучит.

Твой Коля

Я никогда не думал, что так славно жить на свете, когда у тебя есть человечек, который тебя любит. Ты мне сказала об этом, и, не поверишь, у меня выросли крылья. Эти крылья я сохраню на всю жизнь и буду их всем показывать. Пусть завидуют, таких ведь больше ни у кого нет, как нет больше на свете такой, как ты, – самой лучшей, самой моей родной. Милая, если бы я был поэтом, как это было бы прекрасно, я бы воспел тебя в поэмах, но, увы, я рабочий, хотя дело не в профессии, а в направленности души. И ты, родная, вдохновляешь меня. Знаешь, мне кажется, что до тебя я не жил толком. Осенью мы поженимся, ладно?

Николай

Может быть, я обманул тебя, но я люблю тебя, я хочу, чтобы все повторилось, чтобы я проснулся утром в то воскресенье и не услышал бы о том, что началась война. Я так и не передал тебе всех моих писем. Я их пишу почти каждый день. Какие-то уже истрепал, какие-то просто разорвал – не понравились, но я так больше не могу. Я ехал на тебе жениться, ехал сделать тебя еще более родной, чем ты есть, ехал поделиться с тобой жизнью, а вместо этого, получается, обманул.

Я ведь так и не знаю номера твоего дома. Посуди сама, я всегда был так переполнен тобой, что, провожая, так и не увидел его. Я ничего не видел, кроме тебя. Прости, но сегодня я мчался через весь город, в форме, к тебе. Еле отпросился на полчаса перед отправкой эшелона, а тебя не было, и снова я забыл посмотреть номер дома. Я опустил тебе записку, что люблю и уезжаю на фронт, но ведь это не прощание. Я думал прижать тебя к себе крепко и сильно. Я расстаюсь с тобой ненадолго, вот только выгоним немцев из Прибалтики. Думаю, что до осени управимся, и я сдержу свое слово: осенью поженимся.

Родная Тосечка, жди меня, я обязательно вернусь…

Твой уже почти муж Коля

23 

– Я хранила эти письма и еще некоторые, как видите, много лет, – сказала Амалия Ивановна. – На них нет адреса Колиной невесты, но она ленинградка, и я не знала, что с ними делать, с этими письмами. Он потом был несколько раз в Ленинграде, но ко мне не зашел. Бесспорно, он навещал свою невесту, но как узнать ее адрес? Вот они, эти письма, а попали они ко мне при весьма странных обстоятельствах, совершенно, можно сказать, случайно. Мне предписали выехать из города в течение суток и разрешили взять лишь немногочисленный скарб. Я уже сидела в теплушке, как вдруг увидела Колю, который шел в группе таких же, как и он, солдат. Он узнал меня, подбежал, я попросила его принести кипятку. Он перелил воду в кастрюлю из своей фляги. В свою очередь попросил меня сохранить эти письма: может быть, чувствовал, что погибнет.

Я уверена, – продолжала Амалия Ивановна, – что Колину невесту должен был хорошо знать Петя Петров, но мне как-то все было не до этого, меня ведь, вы знаете, из ссылки – вдруг! – направили в штаб дивизии, и я была там переводчиком. Я ни разу не встречалась с Антониной – Колиной невестой, мне, честно говоря, не было до нее дела. Эти Колины письма я, конечно же, сохранила и была уверена, что, если человек столько времени не возвращается, значит, его нет. И кроме того, ведь он мог и не знать, что я стала ленинградкой, хотя в Сестрорецке у меня родственники. Словом, пути разошлись. После войны я была замужем, много путешествовала, работала в Интуристе. Недавно похоронила мужа и вдруг обнаружила, что состарилась, люблю читать замшелые французские романы и уже готова была всерьез задуматься о душе, но вдруг вы меня нашли для благородного дела, и я ожила.

Слушая сентиментальный разговор Амалии Ивановны, Нестеров еще раз убедился, что единственный выход – это попробовать с помощью новейших методов лечения возвратить Петру Петрову память, но, увы, врачи оказались бессильны.

24

Дмитрий Дмитриевич Граве, сухой, очень прямой старик с ясными, умными глазами и слегка морщини стым лицом, принял Нестерова в своем домашнем кабинете, сплошь заваленном фотографиями, архивами, письмами и прочими бумагами.

– Книгу пишу, как раз о том времени, – кивнул он на архив – Сбросьте вот это прямо на пол и садитесь в кресло.

Нестеров так и поступил.

– Курите?

– Нет, благодарю вас.

– Все не так у современной молодежи. А мы вот курили, и ничего, – сказал Граве, затягиваясь сломанной пополам сигаретой, вправленной в мундштук – Давайте подумаем, что делать, как быть дальше.

– Может быть, запросить архивы, с тем чтобы установить маршрут группы? Тогда будет ясно, когда и где они были, а еще попытаться расспросить местных жителей: вдруг кто-то еще помнит их! – предложил Нестеров.

– Так мы и поступим, – сказал Граве, – только не надо ничего запрашивать, весь архив у меня здесь, дома, я ведь говорю вам – книгу пишу.

Нестеров стал рассматривать завалы, на которые показывал Граве.

– Понимаете, когда пишешь книгу, все осмысляешь по-новому. Так вроде рассказал кому-нибудь историю, и ладно, а в книге – нет. В книге читатель прочтет про Кузьмина и напишет мне письмо: что это вы, товарищ Граве, человека на смерть послали? Или: а знаете ли, товарищ Граве, что герой ваш давно в Чикаго живет, воспоминания пишет, про вас в том числе?.. Нет, надо все проверить. А может, можно про него и аовсе не писать ничего, но вдруг ваша газета попросит сообщить, что известно. А что мне известно? Давайте вместе искать.

Нестеров внимательно прослушал монолог и обратил внимание, что у Дмитрия Дмитриевича над столом висит карта, вероятно, та самая, по которой в свое время ориентировался Кузьмин. Нестеров посмотрел на нее внимательно.

– Да, – сказал Граве, – это она.

Это была та самая карта, на которую Дмитрий Дмитриевич заносил данные, добываемые в начале войны разведчиками, в том числе группой Кузьмина. На карте была прочерчена красная извилистая линия.

– Это их путь?

– Совершенно точно, молодой человек, именно их путь.

– А можно выписать населенные пункты? – спросил Нестеров, доставая записную книжку.

– Конечно, но сомневаюсь, что они вам пригодятся.

– Почему же?

– Да потому, что прошло сорок лет, многих и в помине нет: или немцы сожгли, или жители ушли, и деревни перестали существовать как административные единицы.

– А люди? Ведь наверняка же имеются данные о людях, которые в такое-то и такое-то время изменили место жительства.

– Правильно, людей надо искать, а не деревни. Бог ты мой, а адресный стол на что? Ну и милиционер ты, Нестеров…

– Дмитрий Дмитриевич, но раз уж вы столь любезно согласились параллельно с нами вести поиск, более того – помогать нам, давайте сейчас прямо и напишем такой запрос, – Нестеров кивнул на стоявшую возле Граве пишущую машинку.

– Вы давно в органах, молодой человек? – спросил Нестерова Граве.

– Если внутренних дел, то не очень, Дмитрий Дмитриевич.