Текст книги "Импортный свидетель (сборник)"

Автор книги: К. Павлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– И вы подожгли гараж?

– Я перерезал шланг и стал ждать. Вскоре уже вонища была на всю улицу. А тут вдруг идет этот Всеволод Егорович. Любого ждал, но не его. Ну, он подошел к своему гаражу. Вижу, ничего он не чует: насморк, думаю, у него, что ли?

– Сколько времени было?

– Да ночь была. Заподозрил он, что ли, неладное – не знаю, но обошел все блоки, закурил. Ну, я из укрытия выйти боюсь, потому что понимаю: сейчас рванет. Крикнул ему, правда. А тут и ухнуло. Дальше все было по плану.

– В каком смысле?

– В том смысле, что сразу загорелся цех.

Генкин произнес это и смертельно побледнел. Его бледность была особенно заметна на фоне серого предгрозового неба, видневшегося в окне. ~

– Спросить ничего не хотите, Генкин?

– Хангер уехал?

– Нет, он задержан.

– А под амнистию я не попаду? – спросил Генкин. И в его словах была такая надежда, что Нестеров не стал его обманывать.

Погода становилась хмурой, гроза все никак не начиналась, и от этого все было совершенно невыносимо. Но вдруг грянул гром. Генкин согнулся на своем стуле, привинченном к полу, как под ударом бича.

Вот-вот должен был пойти дождь.

Мне не надо бессмертия

1

На совещании литераторов, пишущих о милиции и прокуратуре, кто-то из ораторов предложил в художественных произведениях показывать, что расследованием и поиском истины занимаются не только обязательно предназначенные для этого органы, но и люди, уполномоченные не властью, а требованиями нравственности. Оратора, как водится, тотчас же «заклевали», в то время как проблема поиска истины осталась. И Нестеров вспомнил об этом лишь потому, что совсем недавно принял участие в некоей истории, где выступал в роли почти частного детектива.

Было все до чрезвычайности просто и буднично. В тот день он дежурил в приемной и уже заканчивал прием граждан. День выдался, как всегда, хлопотный, и даже не столько хлопотный, сколько грустно-хлопотный: несколько человек пришли с жилищным вопросом, а ничего более унизительного, чем этот вопрос, на свете нет. Как будто бы и не виноват человек, а страдает. Страдает потому, что завел семью, захотел детей. Но ведь это необходимо для блага страны, а страна ему говорит: «Подожди». И вот он ждет год, два, восемь. Дети подрастают, а от него нет полной тому же государству отдачи, хотя бы потому, что уже и стараться не хочется, ведь государство обещало… Нестеров сам ждал квартиру шесть лет.

Но справедливость – его ремесло. Он пригласил в кабинет следующего. «Только бы не квартирный», – подумал Нестеров.

В кабинет вошел высокий красивый человек с пышной гривой ухоженных русых волос. С достоинством поздоровался. Назвался Кузьминым Константином Ивановичем. Помолчав несколько секунд, начал просто.

– Посмотрите, Николай Константинович, – и положил на стол ксерокопию какого-то документа.

Нестеров не очень рассчитывал увидеть что-то экстраординарное, но на лист бумаги посмотрел. На нем поперек какого-то малоразборчивого текста было написано: «Представить к награде». Видимо, копия была сделана с нечеткого, быть может, уничтоженного временем, оригинала. Поразила Нестерова подпись под резолюцией: Жуков.

– Неужели – полководец?

– Да, товарищ полковник, маршал Жуков, – произнес вошедший.

– Чем могу служить? – еще раз спросил Нестеров, удобнее устроившись в кресле и приготовившись выслушать по крайней мере неординарную историю.

Когда Кузьмин закончил говорить, Нестеров с горечью понял, что закон помочь этому посетителю не сможет. Не укладывается в рамки закона его рассказ. И кто позволит расследовать то, что не расследовала и пожелала отнести в тень сама жизнь? Но при этом должна же быть восстановлена истина! Из того, что рассказал о своем брате-разведчике Константин Иванович, выходило, что не мог он исчезнуть, он мог только погибнуть. Но несправедливые языки плетут бог знает что. Значит, надо искать его останки. Но кто это сможет сделать? Сам Константин Иванович стар…

Когда-то в молодости у Нестерова был подобный случай. Он искал истину по делу погибшего красноармейца и получил в качестве поощрения за частный сыск нагоняй от прокурора области. Правда, считает он, три-четыре скупые открытки в год от семьи, нашедшей правду об отце, для него важнее давно забытого взыскания.

Под конец разговора Кузьмин положил на стол еще один документ.

– Вот видите, – говорил он, – мой брат служил в органах внутренних дел, война его сделала разведчиком. За память своего коллеги заступитесь. Помогите!

И Нестеров принял решение.

2

На первый запрос пришел ответ из Государственного военного архива, и тотчас же запахло войной. Казалось, горят от пороховых брызг пожелтевшие от времени бумаги.

Сержант Николай Кузьмин получил в сорок первом боевое задание – прикрыть подразделение. На пути бойцов стояла церковь…

Может быть, и нехорошо было делать ее укрытием, но… надо думать о живых. А Бог простит.

Кузьмин со своим отделением пополз к церкви. Слабый свет проникал в строение через пробитый купол.

– Стой, ребята! – вдруг сказал Кузьмин обрадованным ребятам, благополучно добравшимся сюда. – Здесь мины.

До поздней ночи работали саперы, разминируя церковь. Наконец сержант разрешил перекурить.

Но едва только солдаты присели, как он, словно что-то забыв, принялся ходить взад и вперед, заглядывая за иконостас.

– Что это командир наш не отдыхает? – промолвил кто-то из солдат.

– После войны отдохнем, ребята, – сказал Николай, – а теперь живо ко мне.

Чертыхаясь и проклиная про себя неуемного сержанта, до утра разбирали солдаты иконостас, снимали со стен иконы, складывали вдоль стен. Кузьмину казалось, что это самое надежное для них место.

Рассвет вспыхнул неожиданно.

– Хорошо еще командир Христа не велел отвинчивать с паперти, – пошутил один из солдат, – бронзовый пуда четыре весит.

– И велел бы, салага, да времени больше нет слышь – ухает!..

Вдруг стало тихо. Кузьмин воспользовался паузой:

– Ты что думаешь, мы тут в храме божьем? Мы же в музее ценнейшего древнего искусства. Поймешь, может, после войны. Люди тебя благодарить будут.

Канонада не дала ему договорить. Взлетела в ясное небо зеленая ракета и погасла. Отделение притаилось у церковной двери. Из дома напротив раздалась автоматная очередь. Кузьмин метким выстрелом через дверную щель снял автоматчика, после чего распахнул двери церкви, которые были как раз на той, западной, стороне, где немцы, и от неожиданности застыл: прямо на него, грохоча по мостовой, шел танк.

– Отделение! – скомандовал он насколько можно хладнокровнее. – Слушай мою команду: рассредоточьсь!.. Занять оборону! А ты, – приказал он молоденькому солдату, – беги, предупреди ребят…

Через несколько секунд в церкви остался только сержант Кузьмин с противотанковой гранатой в – руках. Танк двигался прямо на него. Мгновенье, и затрещали вечные церковные двери. Бще два-три мгновенья, и танк разрушит все иконы, сложенные солдатами, пробьет заднюю стену вместе с бронзовым Христом…

Но тут взрыв потряс церковь. Танк задымился, накренился и затих…

3

Нет, не погиб комсомолец Николай Кузьмин. Не судьба была. Взрывной волной его отбросило в сторону, и очнулся он лишь тогда, когда услышал лающую речь. В голове гудело. Ощущение было такое, что находится он в середине огромного колокола.

– Рус, встать!

С трудом разлепил веки. Сопливый, белесый, бесцветный подросток в крысиного цвета форме. Немец? Вот он какой – немец. И пушок над верхней губой у немца как у него самого, только у него, у Николая, черный.

Но позвольте, почему немец, при чем здесь немец? Он что, в плену? Нет, только не это! А где же наши?

Попробовал пошевелить рукой, второй, ногами, встать. Наконец, поднялся. Все поплыло перед глазами, но руки и коги не болели, более того – двигались. И не обращая внимания на оторопевшего врага, Николай Кузьмин, придерживаясь за развороченные развалины церковной ограды, спокойно повернулся, чтобы уйти.

Кузьмин зажмурился. Прямо ему в лицо било заходящее солнце. Значит, он пробыл без сознания целый день. Значит, раз здесь немцы, его батальон отступил. А может быть, это случайно оказавшийся в кольце красного батальона немец из часовых?

Через полминуты Кузьмин понял, что он жестоко ошибается. Это он в плену. Увы, гортанная немецкая речь слышалась повсюду. А что речь немецкая, а, скажем, не какая-то иная, он знал прекрасно. Еще в школе у него была какая-то особая тяга к этому языку. Учительница Амалия Ивановна клялась, что мальчик Коля Кузьмин знает язык не хуже, чем она сама. А ведь она обрусевшая немка, и похвала из ее уст – похвала особая.

4

Амалия Ивановна…

26 июня, совсем недавно, он видел ее. Видел в эшелоне, отправлявшемся куда-то на восток Она окликнула его. Он со своим отделением переходил железнодорожный мостик и услышал свое имя. Приказал отделению двигаться, подбежал к ней. Объяснять ничего не пришлось. Было ясно: она немка – на всякий случай пусть едет подальше из города. Время такое, что не до разгадывания чужих патриотических чувств. Достал из подсумка хлеб, протянул ей. Она приняла, как всегда, гордо, с большим достоинством. Перелил воду из своей фляги в протянутую кастрюлю. Подтянулся, поцеловал.

За несанкционированное общение со спецконтингентом отсидел трое суток (мало еще по тем временам). А потом, как знающий немецкий, был направлен в Латвию. Но язык не пригодился, потому что тот офицер, который предложил Николаю работать у него в штабе, погиб.

«Как странно работает голова? – думал Кузьмин. – Вспоминаются самые безобидные истории, а ведь это и в самом деле плен. Но почему же так не страшно?» В его представлении плен – это унижение, истязания, допросы, склонение к предательству и, в конце концов, расстрел. О том, что человека могут уничтожить в газовой камере или в пекле крематория, хотя и писали газеты, как-то не верилось. И вот перед ним враги – вполне благообразные, чистенькие «сверхчеловеки».

Несколько немцев с деланным любопытством, показывая на Николая пальцами, куражились, веселились, забавлялись.

– Смотри, Ганс, у него же лицо кретина, этак мы не к осени будем в Москве, а через неделю. Это же дикари, у них нет способностей ни к чему.

– Чтобы быть объективным, Рич, все же его надбровные дуги не отличаются от наших, а глаза мутные от того, что русские столетиями спивались.

Николай смотрел на фашистов, старался определить, о нем ли говорят. Вероятно, немцы поняли, что их речь русскому ясна, и перешли на французский. Отдельные слова Николай улавливал, но сути понять не мог. Голова продолжала гудеть. И вдруг, несмотря на страшную опасность, ощущение голода, подступающую тошноту и усталость, он почувствовал такую сонливость, что не выдержал и потерял сознание.

Выключился он на мгновение, не больше, но, по-своему истолковав его действия, фашисты принялись вытаскивать его из-под развалин. Николай находился в забытьи до последнего мгновения, только когда его поставили на ноги и со всего размаха огрели хлыстом, он очнулся, но не издал ни звука. Вспомнив разговор о своих надбровных дугах, чуть усмехнулся и тотчас же получил очень болезненный удар под ложечку прикладом автомата.

– Ферштейн? – спросили его.

Какой смысл было лгать? Он кивнул.

– Русский? – спросил его обер-лейтенант.

Он кивнул.

– Не похож, – улыбнулся допрашивающий.

– Надбровные дуги не те?

Обер-лейтенант пожал плечами.

– Русские не знают языков, – убежденно сказал он.

– Как видите.

– Что это доказывает? – сказал обер-лейтенант, подумав– Ничего.

Через несколько минут Николая затащили в какой-то импровизированный шатер, где офицер чином повыше начал задавать ему вопросы. На Николая не кричали: немецкий абвер не имел, видимо, достаточно переводчиков, поэтому советскому солдату немедленно предложили работу. Николай, понятно, отказался. Но его не только не расстреляли, но даже не стали спрашивать ни о дислокации частей, ни о подразделении, от которого он отстал. Самолюбивая, не знавшая в сорок первом поражений немецкая военная машина пока еще без нервов и истерик перемалывала силы противника: что ей, в самом деле, встреченный на дорогах обыкновенный солдат, назвавшийся Виктором Ивановым.

Впрочем, ни обер-лейтенант, ни его начальство особенно не верили в то, что перед ними русский: латыш еще куда ни шло – с хорошим русским и хорошим немецким. Все-таки пока бои идут на территории Латвии.

– Латыш? – доверительно спрашивал его немец.

– Да русский, я же сказал – русский.

– В смысле советский.

– Да русский, РСФСР. Понимаешь – Россия, Виктор Иванов?

– Виктор, говоришь, победитель в переводе! И что, надеешься победить?

– Надеюсь.

Обер-лейтенант бросил ему газету:

– Читать умеешь или только трепаться? Ваши сводки перепечатанные почитай.

Николай прочел о крайне тяжелом положении на главном направлении. Похоже, не вранье, хотя надо быть настороже.

Обер-лейтенанта вызвали. С Николаем остался только часовой, болезненный мальчик с такой высокой тульей у фуражки, что Николай удивился: неэлегантно. Пригляделся, увидел, что часовой – офицер, и тогда только стал соображать: кто же именно его взял в плен, что это за офицерское подразделение, может быть, разведка?

Ему не пришлось гадать долго. Вернувшийся обер-лейтенант приказал отвести его до ближайшей машины. И Николая увели. Сопровождали его тоже офицеры.

По дороге он обратился с вопросом: нет ли у сопровождавшего чего-нибудь от головной боли? Офицер молча протянул ему порошок. Николай проглотил его, и через несколько минут стал способен соображать – го. лова переставала болеть.

Его посадили в кузов грузовой машины. Машина двинулась.

По тому, как с ним обращались, он понял, что его везут, видимо, в контрразведку. Его не поделили, вероятно, два ведомства. Во всяком случае пока не расстреляли, а раз так – есть шанс убежать.

Сказано – сделано. Николай перемахнул через борт прямо на дорогу. Резкий визг тормозов заставил его пригнуться к земле. Перед ним остановился «студебеккер», и из него стали выпрыгивать солдаты. «Черт, вот оно, сопровождение, – подумал Николай, – а я и не заметил. Ладно, убежать не дадут, но и допрашивать себя я им не дам». И он помчался к обочине, надеясь, что его полоснут очередью из автомата…

Но очереди не было. Николая поймали и доставили по месту назначения.

Был теплый ласковый летний вечер. Кузьмина швырнули в какой-то временно сколоченный барак, где находилось еще несколько человек. По их озабоченным лицам Николай понял, что это товарищи по несчастью.

– Виктор Иванов, – представился он ближайшему молодому человеку с бородкой.

Человек машинально протянул ему руку:

– Велентьев, доктор наук, биолог.

– Такой молодой, и доктор наук! – удивился Николай. – Правда?

– Правда, – тоскливо проговорил Велентьев, – а что тут удивительного?

– Надо отсюда убежать, – сказал Николай.

– Надо, – согласился Велентьев, – но это практически невозможно, они сами констатируют, что из их плена почти не было побегов.

– Ну это не так, я сам уже почти убежал, было бы желание.

– Желание? – улыбнулся прислушивавшийся к их разговору полный брюнет почтенного возраста. – Желание есть, но как?.. Ах простите, я не представился. Спесивцев.

– Профессор? – спросил поспешно Велентьев.

– Бывший, кому это теперь нужно!

– Но как это бывший, когда мы с вами в прошлом году были на конгрессе биологов вместе? Припоминаете?

Брюнет присмотрелся.

– Кажется, – промолвил он.

Впрочем, у обоих был такой вид, что немудрено было и не узнать друг друга.

Николай вскоре узнал, что все находившиеся в бараке были или врачами, или биологами, или генетиками (слово новое, Николай несколько раз переспросил, пока не запомнил его).

Вскоре всех пленных вывели на улицу, и офицер потребовал через Николая-переводчика, чтобы они забрались в «студебеккер». Через пять минут погрузка была завершена, и машина в сопровождении двух офицеров с автоматами двинулась в неизвестном направлении. Николай отчетливо слышал шум боя, машина шла в ту сторону, откуда стреляли.

Теплый летний вечер приятно освежал взмокшую грудь. Снова начинала болеть голова. Николай перемигнулся с сидевшим напротив него молодым ученым. И они поняли друг друга.

Почти одновременно пленные выбросили из кузова на полном ходу обоих растяп-автоматчиков, причем у одного из них удалось вырвать автомат. Шоферу было приказано включить полный газ и ехать туда, где стреляют.

«Студебеккер» проскочил несколько постов и остановился лишь тогда, когда у него были пробиты все скаты. Ученые повыскакивали по команде Николая из кузова и спрятались под грузовиком. Появились советские солдаты.

Николай и представители науки утром были направлены в Ленинград для выяснения, как в то время говорили, «некоторых обстоятельств».

5

– Ну что, Виктор Иванов? – спрашивал в уютном кабинете Николая молодой лейтенант, улыбаясь и всем своим видом показывая, что кому-кому, а ему прекрасно известно, что перед ним не Иванов, а…

– Кузьмин Николай Иванович, комсомолец, родом из Сестрорецка, из семьи рабочего, воевал там-то и там-то, в бессознательном состоянии был захвачен немцами, но тут же отбился и привез группу ученых-врачей.

– Зачем в плен сдался? – спросил находившийся в кабинете другой сотрудник.

Николай улыбнулся:

– Так ведь все равно как мертвый был.

– Согласие на сотрудничество немцам давал?

Николай вскочил:

– Да, как вы смеете! Я – согласие немцам! Да вы что?

– Что тут особенного? – удивился третий. – Если нет, тогда все в порядке.

Но порядка Николай тут никакого не видел. Не было порядка в том, что с таким подозрением отнесся к нему один из сотрудников. Лейтенант – тот ничего. Мало ли что они подозревают, на то они и поставлены – это их работа. Но в любых обстоятельствах нельзя унижать человека, в этом Николай был абсолютно убежден.

Николая привели в камеру, щелкнул замок. Он остался один. Ему приносили есть и пить, выводили на прогулки. Допросы возобновились только через трое суток.

– Будем колоться? – спрашивал Николая тот, третий.

– Чего?

– Ну, расскажешь, для чего тебе нужна история о том, что ты родился в Сестрорецке, и все прочее, и почему назвался Ивановым?

– На понт берете, – в тон ему ответил Кузьмин, – я действительно сестрорецкий, а что до Иванова, так надо же бдительность проявлять, не своей же фамилией называться – кругом немцы.

– А что за команду привел, знаешь?

– Не знаю, сунули к ним, чтобы переводил.

– Что переводил?

– Да ничего, только успели познакомиться, как привезли.

– Почему повезли именно в Ленинград?

– Не знаю, я не знал направления. Спасибо хоть охрана была хилая.

– А может, она нарочно была такая, чтобы легче с ней справиться и к нам сюда внедриться?

Николай только и нашелся выкрикнуть:

– Я – комсомолец!

– В городе некоторые так называемые партийцы партбилеты сжигают, – заявил третий.

– Это не партийцы, а подонки!

– Согласен, но не кипятись, сейчас война. Рассказывай, кто да кто с тобой ехал?

– Я заметил, что врачи. Профессор там один был, биолог, и этот, как его, генетик. А почему в Ленинград – не знаю.

Только много лет спустя советские люди узнают, что не случайно команда врачей и биологов формировалась именно в Прибалтике. Вермахту был поручен поиск людей, имевших отношение к медицине, для создания оружия, могущего поставить на колени разум. Такое оружие не было создано в гитлеровской Германии. И об этом еще будут написаны книги.

Человечество всегда будет помнить тех, кто не позволил сделать полем битвы человеческий мозг.

– Это-то и странно, – сказал допрашивавший, посмотрев пристально на Николая.

– Мне нечего скрывать от вас. Более того – я у себя, я на родине, а не в плену. Не можете разобраться, кто друг, кто враг, расстреляйте меня для собственного спокойствия, только позвольте мне написать о том, что я служил своей стране и своему народу.

– Никто тебя не собирается расстреливать, просто много в твоей истории странного, на совпадение непохожего.

– Ну, я и говорю: что со мной цацкаться – давай в. расход.

– Да это не сложно, но дело не подвинет. Откуда немецкий знаешь?

– Учился хорошо, вот и знаю.

– А у меня была тройка, – признался собеседник.

Николай промолчал.

– На, напиши, что хотел, – грустно сказал лейтенант и протянул Николаю лист бумаги.

Николай написал: «Фоме неверующему» – и после этого, уже без хохм, все, что с ним произошло…

6

– Я, между прочим, и не сомневаюсь, что ты тот, за кого себя выдаешь. Так что ты волен даже жаловаться на нас – такими словами начал на следующий день очередную беседу с Николаем Кузьминым допрашивавший его лейтенант. – Хочешь пройтись?

– Для чего?

– Поразмяться.

– Пошли.

И они пошли по коридору. И после этой прогулки вдруг все стали относиться к нему иначе. Его как следует накормили. Что же произошло? Он понимал, что его кому-то показали в коридорах НКВД, но что это была за проверка, он не знал.

– Слушай, а ты часом в милицию не попадал в прошлом году?

– Попадал, а что?

– В рубашке родился, вот что. Это же свидетельство в твою пользу, это же документ, а ну садись, пиши.

Николай никак не мог понять, почему его привод в милицию прошлым летом может послужить ему на пользу, но сел и, как все помнил, написал. В сущности, и помнить особенно было нечего. Однажды приехал в Ленинград из Сестрорецка, перед тем как пошел служить в армию, куда сам напросился – надоели отсрочки. С девушкой познакомился, договорился встретиться, гулял.

В сквере увидел, что впереди них идут какие-то две девочки, молоденькие совсем, а к ним пристали ребята: пошли да пошли с нами. Ну, Николай не вытерпел, вступился… Словом, банальная история, каких сотни. Ребята ему: «Троих девочек тебе много, поделись». Николай им и вмазал. Привели в милицию. Что здесь писать и чем особо гордиться? Но написал.

Что еще написать: что любил свою девушку, назвать ее имя… Нет, не скажет он этого, еще не хватает, если ее будут спрашивать: «Правда ли, что он попал в милицию, или нет?». Это будет не по-мужски.

Вдруг в комнату вошли сразу несколько человек. Один из них, в белом кителе, подошел к Николаю и сказал:

– Ну, конечно, это он, товарищ майор, ему я еще тогда сказал: «Иди, парень, к нам в милицию служить, не пожалеешь». А ты что ответил, помнишь?

– Помню, конечно. Сказал: сами справитесь, а нужен буду – найдете. И адрес дал, сестрорецкий.

– Точно все, – заявил милиционер, – точно говорит, товарищ майор, не врет.

– Ну и добре, раз не врет.

А когда милиционер ушел, добавил, обращаясь к вошедшему лейтенанту, тому самому, что начинал четыре дня назад допрашивать Николая:

– Вы, Дмитрий Дмитриевич, кажется, что-то хотели спросить у нашего гостя? – И удалился.

Лейтенант сел за стол. Долго молчал, словно собирался с мыслями, потом вдруг сказал:

– Не сердись. Давай считать, что мы тебя по адресу нашли.

– Не понимаю, – сказал Николай.

– Что не понимаешь? – спросил лейтенант.

– Как это – нашли по адресу?

– А… это просто. Ты ведь милиционеру что сказал: «Нужен буду – найдете». Ну вот, считай, что нужен, очень нужен. Вот и нашли. И именно тебя.

– Опять не понимаю.

– А мы сейчас с тобой пойдем в нашу столовую, вот держи талон, и я тебе дорогой все объясню.

Николай Иванович взял клочок бумаги, на котором стояли печать и дата.

В столовой народа было немного. Пахло щами. Сели за стол. Николай перевернул розовую капусту ложкой, отхлебнул – горячо, но очень хотелось есть.

– Говорите, что там у вас? – спросил он лейтенанта.

– Поешь сперва, а впрочем, как хочешь… Ты ведь сестрорецкий, ну а Тосненский район знаешь, наверное? – без паузы спросил он.

– Ну знаю, я все районы знаю, мальчишкой облазил всю область.

– Там теперь немцы.

Николай положил ложку: у него там были родители, сестра, друзья…

– Как же так – там немцы? Когда? – только и спросил.

– Недавно, и нам не хватает людей.

– Каких людей?

– Ну тех, которые бы помогали нам, сообщали о том, что там есть и что замышляется.

– Вы же мне не доверяете!

– Дурачок, просто майор никак не мог проверить, действительно ли ты сестрорецкий. Все архивы-то вывезли. Черт его знает, как теперь проверить?

– Ну так надо доверять.

– А я тебе и доверяю. Если согласен, пойдем сейчас прямо к нашему начальнику отдела.

– Какого отдела?

– Узнаешь.

Николай степенно и неторопливо доедал суп. Голода он уже не испытывал. Его тряс какой-то странный, напавший вдруг озноб. Может быть, оттого, что он узнал о немцах в его родных краях, или что ему предложили работу в органах, или что сам он чудом остался жив. Он ел, ежился и смотрел по сторонам. Лейтенант смотрел на него грустными глазами. И Николай вдруг увидел, что лейтенанту всего лет двадцать пять на вид, но голова у него седая.

– Ладно, – сказал Кузьмин, кладя ложку на стол, – я готов, приказывайте.

С этого дня он был зачислен разведчиком Н-ского отдела НКВД. И еще десять суток отрабатывал легенду и самые необходимые навыки, без которых разведчику нечего было делать за линией фронта.

7

Лейтенант Дмитрий Дмитриевич Граве был сыном латышского стрелка. Отец его, кадровый чекист, учил: в особой ситуации каждый человек может вести себя несколько странно и, быть может, даже подозрительно. Как, к примеру, вот этот парень, умный парень Николай Кузьмин. Глупо не использовать его возможности, его молодость, его желание отомстить врагу. Граве сумел убедить майора поверить и отдать Кузьмина ему.

В особом отделе отрабатывалась легенда. Командование армии интересовала вся та территория, которая была занята гитлеровцами в Ленинградской области. Какая там техника? Какая авиация? Как, что, когда? И на все эти вопросы приходилось давать ответ обыкновенным людям, тем, которые жили не для бессмертия, потихоньку делая свое дело, но которые вошли в это бессмертие.

Легенда была самой простой. Николай Кузьмин – моложавый. Его можно было выдать за парня шестнадцати-семнадцати лет: дескать, был на окопных работах… С ним пойдут еще два паренька: один из особого отдела, тоже молоденький, третьего найдут сами.

– А у меня тут корешок в Ленинграде, вместе в аэроклубе мастерили планер. Пойдет? – предложил Николай.

– Приведи, посмотрим.

Петя Петров оказался очень рассудительным.

– Паспорт у тебя есть, герой? – спросил Граве.

– Будет, – с уверенностью сказал парень.

– Скоро?

– Года через…

– Два.

– Почему? – обиделся парень. – Полтора.

– Стало быть, тебе четырнадцать?

– Стало быть.

– Николай Кузьмин задачу тебе разъяснил?

– Так точно.

– Справишься?

– Так точно.

– Ну и отлично.

На отработку версии «подростка» ушло еще два дня. Потом командование отдела приказало всем троим дать сутки на отдых

Учеба кончилась, начинались будни. С выстрелами, страхом, опасностью, гибелью, но и с надеждой на Победу.

– До завтра, – сказал Граве.

– До завтра, – сказали разведчики.

Проходило лето. Шла война. Все чаще самолеты с крестами на крыльях летали над городом. Нева была серой и суровой.

Разведчики готовились к работе.

8

Николай вышел из красивого дома на углу набережной Фонтанки и Невского проспекта. Прошелся по Невскому, просто так прошелся. У него был мандат такой, что ему не страшен был никакой патруль. Он упивался свободой и радовался жизни. А завтра он пойдет в тыл к врагу, и от того, каким он там будет, насколько точно выполнит свой долг, в какой-то степени зависит исход битвы за Ленинград. Так ему казалось, и это было здорово! Разве он мог предположить, что грядущая битва за Ленинград не будет окончательной. Быть может, то, что сделает боец Кузьмин, пусть на день, или на час, или на минуту приблизит конец войны. Это грело.

В запасе у него было три часа, он шел по Невскому и, предвкушая встречу со своей любимой Тосей, не задумываясь, вскочил в трамвай. Он мчался на трамвае и думал о ней, думал о своей будущей семье, а в лицо ему хлестал ветер с дождем (стекла в трамвае были выбиты).

Но дверь Тосечки оказалась заперта: ни ее, ни матери, ни отца. Николай не виделся с ними давно и не знал, что отец уже давно в народном ополчении, а мать с дочерью на окопных работах – тех самых, на которых, по легенде, работал и он, Николай, только ближе к городу.

«Странная легенда, – подумал Николай, – как будто бы меня не расстреляют, если поймают, за то, что я рыл окопы. Но с командованием не спорят, им виднее».

Николай еще раз подергал дверь и, наконец, оторвав от папиросной пачки клочок бумаги, написал на нем: «Я люблю тебя, Тосечка, люблю и вернусь. Жди».

Он вернулся в казарму.

9

Выступать надо было на следующее утро. Разведчики расположились в отгороженном углу казармы. Николай и Петр подошли к своим койкам.

– Привет, мужики, – послышался голос, принадлежавший третьему из группы – Ване Голубцову.

– На всю жизнь, что ли, решил отоспаться? – спросил Николай.

– Почти на всю, ложитесь, завтра чуть свет…

Николай, Иван и Петр заснули. Только Николай подумал перед сном, что переход линии фронта в четверг здорово: в четверг все здорово, но тут же отогнал от себя эти мысли – он не верил в приметы. Хотя почему бы не верить в хорошие?

Утром всех троих посадили в легонький полугрузовичок. Николай вспомнил, почему при очередной встрече с ним начальник разведотделения особого отдела Ленинградского фронта Граве пришел к выводу, что такой человек нужен в разведке.

«Помнишь, мы с тобой обедали?»

«Помню».

«А сколько человек тогда находилось в зале?»

«Тридцать один».

«Неправильно, тридцать».

«Тридцать один, вы не заметили одного за дверью».

Оба рассмеялись.

«Ну, а буфетчицу как зовут?»

«Наталья Ивановна».

«Точно, молодец. Ну, а?..»

«Да помню я все, Дмитрий Дмитриевич, я же знал, что вы меня проверять будете, вот и запомнил…»

Граве спросил его:

«Ну, значит, согласен?»

«Естественно, война ведь».

«А после войны?»

«Посмотрим… А оружие дадите?»

«Не положено тебе оружие, – говорил Граве, – твое оружие – твоя смекалка. А когда надо стрелять – это, считай, для разведчика провал. Ведь в перестрелке тебя могут убить, я прямо говорю. Береги группу, если вы не вернетесь – с тобой уйдут те данные, которые ты собрал, а это может обернуться гибелью для всех».

«Для кого – всех?»

«Для армии. Такие случаи бывали».

Может, загнул Граве, а может быть, и нет.

Еще Николай, глядя на мелькавшие повсюду кусты, ощущая скорость грузовика, вспомнил вчерашний трамвай: как он мчал его к Тосечке!..

А вот у Вани Голубцова вообще никого нет – ни девушки, ни родителей; детдомовский он. Оплакать некому будет. А у Пети Петрова есть родители.

10

Грузовик остановился. Впереди в дымке виднелся овраг. До него еще с километр. Тишина. Удивительная, гнетущая в условиях войны тишина. Разведчики дошли до кустов и залегли. Грузовик развернулся и встал. По приказу он должен был развернуться и ждать три часа. Если в районе внедрения начнутся выстрелы, мчаться обратно и доложить о провале. Через три часа выстрелов не было.