Текст книги "Свитки Серафима (СИ)"

Автор книги: Иванна Осипова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

33

Алексей жадно рыскал взглядом по содержимому чемодана.

– Книги? – разочарованно протянул Сашка.

Яр взял в руки потрёпанную книжицу в мягкой обложке.

– Не будем делать выводы раньше времени.

Аккуратно они переложили книги на стол. С оборванными краями, потёртые издания не имели ценности. Почти все были выпущены в шестидесятых, и тематика не отличалась разнообразием, касаясь коммунистической доктрины. Самые обычные книги. Никаких загадок.

Яр под присмотром историка добрался до дна. Серое полотняное сукно прямоугольного свёртка почти сливалось с внутренней обивкой чемодана, который тут же был поставлен под стол, а ценный груз теперь лежал перед мужчинами. Шумно вдохнув больше воздуха, они пару секунд смотрели на истинную причину долгой возни с посылкой. Успокоившись, Яр развернул кусок ткани.

Дед хорошо позаботился о том, что было для него ценным. Алексей сразу же понял, насколько древняя вещь лежит перед ними. Доска потемнела от времени по краям, но изображение сохранило свежесть. Две фигуры: мальчик и высокий, чрезмерно вытянутый ангел.

Алексей не был уверен, как следует обозначать образ мужчины, но мысленно назвал его именно так.

Взрослый протягивал ладони, словно вкладывая огненный шар в грудь ребёнка. Однажды, в библиотечном музее Алексей уже видел подобное. Оттиск в книге, что была своеобразным жизнеописанием предка, хранил тот же сюжет.

– Так вот ты какой, Сакральный дар, – губы невольно прошептали слова, рождённые душой, где, казалось, звенела тонкая и крепкая нить.

И Сашка, и Ярослав услышали, но промолчали, заворожённо глядя на неканонический образ, выписанный беглыми набросками. Автор торопился, боялся, что позабудет, упустить самое важное. Детали оставались лишь общими штрихами вокруг фигур, что сразу приковывали внимание. Алексей ощутил волны тепла, идущие от сердца, разливающиеся по телу, словно наполняющие его силой и покоем одновременно. Только в грудине пронзило иглой изнутри. Уже поколебленное фреской в подвале библиотеки, заворочалось опять. Больно до слёз.

И понятно отчего. Лик ангела, выписанный тщательно и с любовью, был тем же самым. Погибшее под рукой Воробышева совершенство оживало в иконе. Алексей полностью осознал, что никогда не забыть ему взгляда человека с древней росписи, так зацепил он нечто неведомое в сердце.

Чем больше смотрел историк на икону, тем ярче видел свет от пальцев, протянутых к мальчику, ладони удерживали огонь, который не обжигал. Вечное горение не опаляло, но одаривало и мучило. Алексей прочувствовал то, что никак не мог знать. Сакральный дар… Человек передавал его ребёнку, а в склонённом лике были надежда и сила. Малыш доверчиво смотрел на светлого странника.

Ветерок освежил пылающее лицо Алексея, пробежал по волосам. Пол под ногами пророс зеленью. Стены Варвариной кухни истаяли и открыли край леса, где застыли две фигуры. Высокий мужчина рядом с мальчиком ожил, обретая краски и объём. Он выглядел обычным и реальным. Можно было разглядеть каждую складку на тёмной ткани накидки. И не домотканая это была работа, вполне современная.

В тягучей тишине Алексей услышал стук человеческого сердца. Только руки с тонкими пальцами продолжали излучать свет. В отблесках сверкнул перстень, но не белого металла, как у Смурова или Яра, а золотой. Сияющий шар исчезал в груди ребёнка, почти скрылся, когда лицо мужчины дрогнуло, оборачиваясь к переставшему дышать историку.

Ударило взглядом, полоснуло по груди, рассекая до самого нутра, где тут же вспыхнуло огнём. Боли не было, напротив, исчезла терзающая игла, перестал ворочаться беспокойный кокон, оставшийся после посещения подземелья. Незнакомец породил эту муку, и он же исцелил. Дыхание сделалось свободным.

Мальчик так и стоял, замерев перед странником, а тот продолжал смотреть на Алексея. Чуть заметная улыбка тронула губы, чётче обозначив шрамы.

«Помоги и будешь спасён», – услышал Алексей шёпот, принесённый с ветром.

От голоса словно вздыбились волосы на затылке, а сердце чуть не вылетело горлом. Показалось, что взгляд ожившего сделался немного виноватым. Он отвернулся, прекратив терзать Алексея, всё внимание обратил на мальчишку. Образ терял чёткость и яркость.

– Сакральный дар. – И голос Яра показался громовым эхом, разрушая картинку.

Трава увяла, перед глазами ширмой упала стена кухни, и Алексей окончательно очнулся. Контуры людей и предметов проступили не сразу. Ему пришлось с силой зажмуриться и сжать пальцами переносицу.

Почудилось? Может и так, но огонь в груди не угас, и слова не сделались призрачными, неважными. Он чётко осознал, что у него есть цель. Не случайно он оказался в городке.

– Помоги и будешь спасён, – повторил Алексей.

Саша отчего-то улыбнулся. Открыто, по-мальчишески, взгляд загорелся любопытством. Острожными, бережными движениями Ярослав завернул доску в тряпицу.

– Видел его? – заговорщицки прошептал Сашка и подмигнул.

Алексей предпочёл молча опуститься на ближайший табурет.

– Так, – к Яру вернулись командный тон и деловая хватка, – сейчас переправим артефакт, и обещаю всё рассказать. Ты ведь не претендуешь оставить вещь у себя? – Он забавно наклонил голову набок, разглядывая ошалевшего историка.

– Икона принадлежит нашей семье. Дед… – тот слабо возразил, понимая, что раритет всё равно заберут, и даже был согласен с подобным исходом.

Многие охотились за ценностью. Воробышев разворотил подвал библиотеки ради неё. «Фирмач» безжалостно гонял Оксану по городку в поисках добычи. Витька Смуров… Кто знает, что он искал? Алексей не удивился бы, если его интересовала эта древняя работа.

– Не беспокойся, – Яр понимающе кивнул. – Эта очень редкая вещь, которую нельзя оставлять здесь. Она будет в безопасности. Скажи деду, что отдал икону человеку с таким кольцом, – он махнул рукой перед носом историка. – Дед поймёт.

– А Казимир? У него такое же, – почему-то Алексея кольнуло тревогой.

– Разберёмся. Я догадываюсь, откуда Смуров взял перстень. Расскажу после архивации.

Алексею оставалось только согласиться. С удивлением он обнаружил, что за истекшие полчаса стал проще относиться к происходящему. Вероятно, самое необычное с ним уже случилось, и всё остальное казалось сущими пустяками. Он просто перестал остро чувствовать и реагировать на мелкие загадки происходящего. Своеобразное оглушение пошло на пользу, потому что незамедлительно Ярослав поразил его новым фокусом.

Военный полез в борсетку, прикреплённую к поясу, и извлёк гладкую серебристую пластину величиной с ладонь. Сашка приподнял икону, скрытую тканью. На её место Яр положил пластину и поводил пальцами по браслету. Наблюдая, Алексей заметил, как по блестящей поверхности волной прошлись голубые искры, оседая по границе контура. Тогда и Сашка включился в работу. Он аккуратно пристроил замотанную доску на прямоугольник металла.

Ничего подобного Алексей не видел прежде, если не считать недавней галлюцинации. Хотя ему очень не хотелось применять такое определение к произошедшему. Ему нравилось верить, что в видении была толика правды, а ровное тепло и ощущение силы в груди, доказывали это.

Тем временем трансформация происходила на глазах у трёх наблюдателей. Пластина под свёртком сама по себе расширилась, достигла краёв доски и образовала стенки со всех четырёх сторон. Серебристая на вид упругая масса росла сама, постепенно накрывая артефакт сверху, точно задвигала крышку. Образовалась целостная капсула. Браслет Яра пискнул.

– Пора, – он приложил палец к экрану.

Ничего не произошло, или Алексею показалось, что на столе продолжает лежать стальная коробка, в которой теперь хранилась семейная реликвия. Он моргнул. Всего пять сотых секунды. Стол был пуст. Пластину Ярослав убрал.

– Может, снова кофейку? – Сашка потёр ладони, словно замёрз.

Смирившись с пустотой в мыслях, Алексей поставил чайник. Они как будто повторили недавний ритуал и только-только пришли в квартиру бабы Вари, но Алексей чувствовал себя другим человеком. С этим необходимо разобраться, осмыслить, а вначале принять всё, что сейчас скажут эти странные люди.

– Надеюсь, я до пенсии успею узнать правду, – всё же язвительно пробурчал историк.

Стол быстро оброс чашками, миской с пирожками и сахарницей, куда Саша нахально запустил пальцы. За что получил осуждающий взгляд командира.

– Хватит суррогатом травиться, психолух, – настроения Яра заметно улучшилось, и он решил, что вполне можно поддразнить товарища.

– Один кусочек, – жалобно протянул тот, отправляя добычу в рот. – Клянусь брать аптечку с собой.

– Купите Варваре сахара, – строго вмешался Алексей. – И… и кофе!

О недавних событиях напоминал чемодан под столом. Историк побросал в него книги, разложенные тут же на полу, и унёс в коридор. Опустошение сменилось беспокойством за деда. Как он ему скажет, что нет больше иконы? Почему слова о человеке с кольцом должны успокоить старика?

Втроём они минуту сидели молча и пили кофе.

– Вы решаете, с чего начать? – не выдержал Алексей. – Или очень любите чужой кофе?

Он не злился, как это было до удивительной находки в чемодане, который историк самолично привёз в городок. Алексей желал ускорить события.

Яр потёр переносицу и отставил чашку.

– Ты прав, – он кашлянул, будто ему стало неловко.

– Почему вы искали Сакральный дар? – Хозяин артефакта решил помочь с формулировкой ответов. – Икону ищут все кому не лень.

– Например?

– Витька Смуров, думаю. Замзав этот, Воробышев.

– Дрянной человек, – встрял Сашка.

– Не из лучших, – охотно согласился историк. – И…ищет искусствовед по поручению фирмы, какой не знаю.

– Про фирму знаем, – Ярослав, нащупав нужную нить разговора, заметно расслабился. – Один бизнесмен узнал о Сакральном Даре. Возможно, видел оттиск или что-то подобное. У иконы особое свойство, невозможно побороть желание обладать ею, смотреть на лики, если ты… – военный подбирал слова. – В религии это называется грехом.

– Греховен? – Алексей понял.

– Вроде того. Фирма активно разыскивала раритет. Хозяин ничего не жалел.

– Я с ними контактировал, – с видимой гордостью заявил улыбчивый любитель сахара. – Чтобы контролировать поиски. Была вероятность, что они получат артефакт. Если что, я бы, цап! И забрал. Ты его видел в ресторане.

Алексей удивился.

– С Оксаной? Так это сам владелец фирмы? Они приходили в библиотеку к заведующему.

– Тот щуплый человечек, зачем ищет Сакральный Дар? – Яр уцепился за информацию.

– «Фирмачу» обещал, – Алексей был краток. – Думаю, хочет продать ценности.

– Судя по нему, не первый раз, – весомо сделал вывод Сашка. – Я его насквозь вижу, гнилушку.

С этим согласились все. Историку хватило одного разговора с заведующим, чтобы понять – Воробышев жаден и себе на уме. «Гнилушка», как верно заметил бывший попутчик.

– Хорошо, – Алексей спокойно отпил немного кофе. – Пошли дальше…

34

Рассказчик умолк. Серафим подал ему воды, чтобы утолить жажду. Чем больше говорил бродяга, тем спокойнее становился. С благодарностью он посмотрел на отшельника.

– Отцу не нравилось, что я малюю на стенах, земле, досках. Но ещё больше его пугало, что люди замирают при взгляде на дело моих рук. Одни начинают улыбаться, хотя были хмуры, а другие плакать, хотя веселились. Были и такие, кто тут же каялся в тайных грехах. И за это невзлюбили мальчишку, способного вывернуть человеческую душу, очистив от кривды.

– Я понимаю тебя, – согласился Серафим, вспомнив, как сам попал в монастырский подвал за непотребную икону.

– Отец отвёл меня к священнику. Я доверял батюшке. Ведь он так был близок к богу. Должен быть близок. Меня назвали одержимым. Почти все в городище отвернулись от семьи, с опаской ходили в кузню. Доски с рисунками сожгли. Каждого, кто заговаривал со мной или смотрел на мазню, считали знающимся с дьяволом. Отец не мог долго этого выносить. Да и доход потерял. Кормить семью стало нечем. Кто-то шепнул ему, что надо прогнать бесноватого сына из городища, и тогда всё будет по-прежнему. Так я остался один, но продолжал любить этот мир. Мне было дано так много света. Он горел внутри, согревая в странствиях.

Снова гость замолчал, утомлённый болезненной памятью и долгим разговором. Слушал Серафим историю гостя, всей душой сочувствуя ему.

– Я знаю этот свет, – тихо проговорил отшельник. – Он умеет согревать, но и причиняет страдания, если отступишь.

– И я отступил, – горько ответил нищий. – Мир испытывал меня. Как я скитался, как был одинок, я умолчу. Неважно это. Совсем неважно. У меня было то, что ценнее. У меня был свет и дар. В эти годы я ощущал, что ангел рядом со мной и ведёт по пути. Иногда странник мог появиться прямо из ниоткуда. Он помогал мне. После долгих мытарств я осел в далёком городище. Один человек взял меня к себе в дом. Как был я счастлив тогда. Мой хозяин показался человеком добрым и знающим, обучил меня читать и, самое приятное, ему нравились мои рисунки. Часами он мог сидеть рядом, когда я работал с доской и углём. Потом принёс краски, и всё время я уделял лишь огню, что горел во мне. Плоды лихорадочного труда наполняли дом этого человека. Очень часто слышал я восторженные слова от него. Очень часто говорил он, что никому не доступно понять сотворённую красоту, и нет мне равных на земле среди мастеров. Так стал он мне другом, сочувствуя прошлым горестям, поддерживая в настоящем.

Вроде бы о приятном говорил пришлый человек, но голос дрожал от горечи.

– Я работал. Доски и холсты с рисунками заполнили дом хозяина. Мало мне было тех стен. Ничьи глаза не видели силы моей любви к миру, ничьи сердца не загорались в ответ. И вспомнил я слова незнакомца: «Чем больше отдашь миру, тем больше дара останется у тебя». Почувствовал, огонь и жажда, что утолялись только в работе, стали утихать. Пора было идти к людям. Я решительно попросил хозяина, чтобы пришли люди в дом и увидели сотворённое. Но он отговаривал.

«Никто и никогда не поймёт тебя, как я», – говорил этот человек. – «Никому не нужна твоя любовь к миру, лишь мне. Зачем кому-то видеть, какой ты, знать, что скрыто за красками и линиями? Мир гнал тебя, мир делал тебе больно и втаптывал в грязь. Я поднял, укрыл. Останься и навсегда будешь счастлив. Никто не посмеет обидеть тебя боле. От всех защита тебе в моём доме».

– Я согласился. Но не прошло и недели, как скука овладела сердцем, свет огня стал как тонкая свечка на час. Стал искать я других развлечений, других радостей. Просто говорил целыми днями с хозяином, либо смотрел в окно, читал книги, не запоминая ни сути, ни смысла. Кажется, я упоминал, что человек этот был очень знающим, учёным, а родство с князьями сделало его богатым. В барском доме я ни в чём не знал недостатка, но пустыми стали дни.

Он опустил голову, сожалея о прошлом. Серафим положил руку на плечо гостя, призывая продолжать.

– Беспокойство овладело душой. Принялся я бродить по дому среди своих работ, не узнавая их, не ведая себя в них. Я стал замечать, как запирает хозяин двери и окна, чтобы не ушёл, навсегда остался в доме. Часто он спрашивал меня, почему невесел, почему не работаю? Я просил отпустить, молил даровать свободу, но каждый раз хозяину удавалось уговорить меня остаться. Но однажды, настал чёрный день. Душно, страшно стало. Кто-то забрал мир и любовь из сердца. И я осознал, что не понимал меня хозяин, не видел он моего истинного пути. Для мира была любовь, для людей дар. С ужасом я огляделся, со страхом искал внутри себя дар и не находил. Так я потерял всё. И уже ничто не могло удержать меня в доме. Не знаю, что случилось с хозяином, да и всё равно теперь. С силой оттолкнул я его и вырвался на свободу. Стал опять скитаться по миру, только не находил более света, что жил когда-то во мне. Не говорил со мной тёплый голос, ведь предал я то, ради чего был рождён. Лишь недавно вновь увидел спасителя. Он назвал твоё имя.

Весь разговор Серафим слушал внимательно, лишь изредка откликаясь словом. Печалью наполнилось сердце, вспомнил, как сам чуть не потерял всё, но сумел вырваться из обыденности и уйти дальше, туда, где ждали. Таким, как этот безумец было нужно слово отшельника, а скит мог стать приютом. Понял Серафим, что в этом часть его служения.

– Ты сам себя проклял. Сам себя и спасёшь. Найдёшь, что потерял. Всё, что надо уже в тебе есть. Не останавливайся. Мир понимает, что ты хочешь сказать. Всегда есть ожидающие именно тебя. Тот, кто помогал, всегда рядом. Я чувствую его взгляд, я знаю, что он ведёт и меня. Верь и иди.

Посмотрел мужчина в глаза Серафима и увидел своё прощение. Он освободился, осознав путь, успокоился. Немного потеплело в груди.

– Оставайся, – предложил молодой послушник. – Найди себе место в общине, вспомни о даре. Есть внизу место для молитвы, да стены там пусты.

– Отшельник ты, а чужих привечаешь к себе, – удивился гость.

– Отшельник я до первого страждущего. Таким, как мы легче вместе.

Человек остался. Постепенно появлялись в уединённом месте новые пристройки, разрастался двор. Первый выпавший снег покрыл крыши. Для каждого нашёлся угол и лежанка, а дел всегда было много.

Ищущие слова Серафима продолжали приходить. Немного реже с наступлением холодов, но самые упорные. Тот беседовал, давал совет, оставлял жить или отпускал с миром. Немало историй пришлось услышать послушнику. Вся горечь чужая прошла через его сердце.

Изредка видел он в лесу дружину городского головы. Проезжали мимо, бряцая оружием, смотрели искоса, предупреждающе, недовольно сводили брови, наблюдая за появлением новой общины. Обо всём они докладывали хозяину, а Серафим помнил о тёмном огне, горящем у того в душе. Не принёс бы беды он им.

Пришлый бродяга Андрий, что нашёл свой путь, остался рядом. Нашлось для него дело. По-своему воплощал он дар для мира. Очень скоро все стены молельни были украшены росписью. С белёных стен подземного храма смотрел на людей оживший лик странника. Под его взглядом не утихал огонь дара.

Глядя на знакомый образ, выписанный мастерски и с душой, подумалось Серафиму, что следует расширить подземные кельи. Как бы ни пришлось им скрываться от напастей. Если увидит чужой фрески, не поймёт, пойдут кривотолки о ските.

От найденных чудом подземных сводов, укреплённый ход шёл дальше. До времени Серафим не трогал его. Теперь подошли сроки. Начали собирать запасы еды для долгого хранения.

– Чего ты опасаешься? – спрашивал Андрий, не понимая действий отшельника.

– Людской злобы и глупости, – отвечал Серафим и с большим рвением продолжал подготовку к неведомой беде.

Чувствовал Серафим скорое исполнение главного служения. Он много писал, оставляя слова в свитках. Не спал ночами, сжигаемый горячим словом. Полностью описал он всё, что привело его в скит, записал речи странника. Немало было и странного, что оставалось недоступно для понимания.

«…и вот достигло сердце моё утешения в обители. Долго шёл путь мой сюда, долго билось сердце о мир, разрываясь и плача, но теперь нашёл я, что искал и сопровождающий говорит голосом сердца. В словах его горит пламя неугасимое, перо торопится, не поспевая за голосом…»

Слова соскакивали с кончиков пальцев Серафима.

'Гори слово, гори ясно,

Коло-около поверни.

Моя воля, утро прясно,

Сердцу дорого, сбереги.

Что ушло вперёд, завяжи узлом.

Поверни назад словом огненным,

Отдаю-дарю, обернусь кругом,

Злом несломленный.

Плету ниточки, узелки туги,

Пути тонкие, неизбывные.

Пусть идут они от моей руки,

Возвращаются сердцу милые…'.

Зрело в Серафиме горячее слово, набиралось сил. Пришла зима с малым снегом. Лес почернел стволами деревьев и проталинами земли. Каждый день, уводимый сердцем, отшельник выходил под серое небо. Смотрел на тропки, ведущие к скиту. Точно ждал кого-то.

Вот как появится в его обители некто особенный, так и придёт время для служения. Не мог и догадаться он, кем будет новый гость. Разные люди нашли пристанище подле Серафима. Каждый нёс дар миру. И жили они, как братья рядом, поддерживая друг друга, крепли духом. Исцелённые уходили, чтобы помогать в иных землях. И всё не доставало Серафиму чего-то, чтобы полностью свершился путь. Он понимал и наставлял братьев, спасал погибающих, а сам оставался лишь половинкой от целого. Так и жизнь его сейчас была только половиной от главной цели.

Так проходила зима. Дороги и тропы занесло снегом, отрезав общину от остального мира. Перестали приходить паломники, но и соглядатаи от городского головы исчезли на время. Спокойно прошло холодное время. Подумалось даже Серафиму, что напрасно он озаботился припасами для хранения в подземелье, где стены упорно расписывал мастер Андрий при свете живого огня.

Но весна внесла сумятицу в размеренный уклад жизни скита. Солнце уже начало пригревать, снег таял, растворяясь в ручьях. Новые надежды дали ростки в сердце Серафима.