Текст книги "Свитки Серафима (СИ)"

Автор книги: Иванна Осипова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

16

В глаза бросились ровные строчки с аккуратно выписанными буковками. Так не похоже на импульсивного и быстрого Сашку. У того бы буквы «плясали», стремясь улететь с белого листа.

Случайный попутчик писал:

«Послезавтра. В шесть возле гостиницы. Будет интересно».

Даже в этих коротких фразах читалась добрая насмешка, так свойственная необычному знакомому.

Теперь Алексей стоял перед выбором. Когда-то сомнительный и двусмысленный разговор в гостинице, подслушанный совершенно случайно. Теперь заманчивое, но непонятное предложение новой встречи, цель которой была скрыта от историка.

Страшно ли ему было? Наверное, да.

Алексей с трудом переносил неопределённость неизвестности и сомнений. Куда проще было решительно бросаться в события. Возможно, опасные, но просчитанные и явные.

Коротко и загадочно звучали слова в письме. Конечно же, Алексей и понятия не имел, с чем связано внезапное приглашение. Прощаясь с Сашкой, они ни о чём не договаривались, разошлись, как два автомобиля на узкой дороге. Он вспомнил странное поведение знакомого и его приятеля в городе. На коммерсантов они были похожи меньше всего. В любом случае подумать время есть.

Вложив записку в блокнот, Алексей занялся расшифровкой надписи на дверях библиотеки. Он надеялся, что зарисовал линии и крючки тщательно и верно.

Борисыч уверенно говорил, что историк сам способен восстановить текст. Решив проверить правдивость слов бывшего милиционера, он невзначай бросил в пространство вопрос:

– Баба Варя, а вы знаете, что на дверях библиотеки написано?

– Объявление какое? – энергично протирая плиту, отозвалась старушка. – У меня завтра утром смена. Тогда и увижу.

Бесхитростный ответ на время смутил Алексея, сбив с мысли. Но никому из горожан он не верил. Даже такой милой женщине, как Варвара, которая старательно обходила острые темы, гасила в себе лишнее любопытство, никуда не вмешивалась. Алексей начинал понимать, почему родственница так поступает. Она так хотела спокойной и безопасной жизни, помня о трагедии, уже случившейся в семье.

– Надпись на двери, – конкретизировал он, удерживая внимание на сгорбленной спине, обтянутой цветастой кофточкой.

Баба Варя вздрогнула, развернулась к гостю.

– Алёша, я же просила…

– Не влезать? Не совать нос в чужое дело, как это делал прадед? – Его слова звучали немного жёстко.

– Ты хоть и Лукашов, но чужой для городка, – тихо, боязливо ответила Варвара. – Он сожрёт тебя. Уезжать тебе надо.

– Почему? – Алексей пытался поймать бегающий взгляд родственницы, что сидела, съёжившись, на табурете. – Какая опасность? Кто угрожает?

– Не просто у нас город, Алёша. Всегда таким был. Не стоит об этом говорить. Нас не касается – живём да радуемся.

– Вы с Борисычем в одном стиле, – язвительно хмыкнул историк. – Обо всём и ни о чём. Уходи. Уезжай. Ни слова в простоте.

– Ты с Борисычем говорил? – Блёклые, старческие глаза округлились.

– Чай пили.

– Ох…

Больше она ничего не пожелала сказать. Лицо стало строгим и смиренным, будто Варвара согласилась с неизбежным. На Алексея она смотрела, как на покойника, по недоразумению всё ещё не погребённому.

Упрямое нежелание подчиняться неизвестности загорелось в нём.

«Нет уж! Вначале я узнаю, что здесь происходит!» – зло подумал Алексей.

Да, и судьба прадеда вызывала интерес. За что он погиб? Какие секреты раскрыл? Почему Лукашовы и Смуровы поссорились? Какое отношение к этому имел монастырь, Сакральный дар и дверь в библиотеку?

Это было лучшим толчком к решительным действиям, и он занёс карандаш над закорючками в блокноте. Замысловатые линии на первый взгляд ни на что не походили: точно не относились к германской или романской группе языков; вряд ли что-то похожее встречалось среди тюркской группы или совсем уж экзотики из древних письменностей Азии.

Не будучи специалистом, Алексей обладал хорошей зрительной памятью – линии ни о чём ему не напоминали, если только не являлись графической стилизацией под письменность.

Вглядываясь до тумана перед глазами в закорючки, он то и дело уплывал мыслями к другим вопросам. А потом и вовсе задумался о записке от малознакомого ему Сашки. Предложение встретиться возле гостиницы выглядело логичным. Именно там попутчик снимал номер.

Как наяву Алексей увидел образ мерцающей щербатыми остатками букв вывески, посмеялся французскому стилю фрагментов надписи. Неоновые линии в его воображении загорались и гасли, искрили яркими цветами, превращая вполне понятное слово в набор бессмысленных начертаний.

Его взорвало изнутри осознанием. Будь Алексей персонажем мультфильма, над головой вспыхнула бы яркая лампочка.

– Опа! – воскликнул историк себе под нос, переворачивая лист блокнота, чтобы переписать каждую черту снова.

Когда с делом было покончено, он медленно дорисовал дополнительные линии разной длины, загогулины и хвостики. Неужели настолько просто. Достаточно не до конца прописать буквы, чтобы получить хаос из нагромождения черт. Непонятные строчки выстроились в знакомые и понятные слова.

«Жизнь преходяща, вечно только время. Сейчас – это баланс между тем, что было и тем, что может случиться. Там мы встречаем странника. Он смотрит и видит. Он истина по ту сторону дверей и по эту. Время стоит по обе стороны от добра и зла. Всегда среди нас, приносящий горькие дары незримой власти над временем. Он небо и земля, вода и огонь. Он всё и ничто».

«Не обманул Борисыч. Не точно пересказал в одной фразе, но честно. Нарочно ли он скрыл верное значение? Если разгадаю, то пойду дальше… Горькие дары незримой власти над временем…» – удовлетворённо подумал Алексей.

Занятная надпись, но промышленник Смуров, вроде бы интересовался мистицизмом. Это объясняло тягу к таинственным вывертам с дверью. Что же для него скрывалось за витиеватыми словами? Чего желал предок Казимира и Витьки Смурова?

Как историк, Алексей точно знал, что обычно движет людьми – жажда власти – сердцевина всего. Будь то власть над людьми или золотом, материальным или эфемерным. Человек не менялся тысячелетиями.

Дверь с подобными письменами могла служить ритуальным входом в общество для избранных. Как масоны не чурались символизма, так и промышленник Смуров придумал для себя набор правил и знаков. Так размышлял Алексей. Логично и не ново.

Потягиваясь, он разложил диван, выделенный для гостя Варварой. Завтра снова наведается в библиотеку. Алексей так и не ознакомился с музеем и подшивкой городской газеты. Было о чём поговорить с Казимиром. Он и не заметил, как основная цель приезда потерялась за секретами провинциального города.

Спал Алексей тяжело, точно чувствуя тёмную громаду, нависшую рядом. Грудь давило и жгло. Мутные образы плыли сквозь пелену, показываясь на короткий срок и исчезая.

– Парень, вставай! – Последним из тумана сна нарисовался Борисыч.

Близко жалобно прошелестело голосом бабы Вари, но смазано, без смысла.

– Разберёмся! – Строгий голос бывшего милиционера превратился в совсем другой, молодой, но не менее жёсткий.

Алексей подскочил, потирая лицо, чтобы прогнать остатки дрёмы. Озираясь, оценил обстановку.

– Давай! Натягивай штаны. Паспорт где? – Тряс за плечо незнакомец в ментовской форме.

В коридоре топтался второй, немного старше, без кителя, но в портупее с расстёгнутой кобурой, рука лежала на поясе, готовясь к действию, если придётся. Почему-то взгляд Алексея сразу зацепился за эту деталь. Варвара, с трясущимся лицом, стояла в сторонке, стиснув хрупкие, старческие руки.

– Что же это, Алёшенька⁈ – изредка вопрошала она. – Как же случилось⁈ – потом, обращаясь к молодому. – Вы уж разберитесь там. Слышишь, Генка. Племянник мой внучатый… Он же свой. Лукашов…

Ничего не понимая, Алексей оделся. История приобретала странный и неприятный оборот. Разом его будто столкнули в чёрный омут, где барахтайся ни барахтайся, а не выплывешь.

Человек без формы с любопытством заглядывал в блокнот приезжего. Алексея кольнуло в сердце неприятной мерзостью.

– Вы не представились, – процедил он сквозь зубы.

– Участковый Геннадий Резкий, – озабоченно просматривая комнату, сообщил молодой.

– Оперуполномоченный Семёнов, – второй присел, заглядывая под стол, провёл снизу столешницы рукой, исследовал горшки с цветами на подоконнике, раскрыл сумку, притулившуюся рядом со стулом.

– Вы не пригласили понятых, – втянув воздух, Алексей выплюнул слова, будто отодвинул эту руку, ворошившую его вещи.

Необходимость напоминать законникам общеизвестные правила вызвала раздражение.

– А мы тебя не задерживаем. – Опер хмуро отступил.

– Ага, приглашаем на беседу. – Улыбка у Генки была мальчишеская, озорная.

Казалось, его забавляла ситуация или он считал происходящее интересной игрой.

– Значит, я могу отказаться? – Алексей лихорадочно перебирал в голове возможные причины подобного «приглашения».

Никто так и не объяснил, что случилось.

– Не думаю. – Прихватив блокнот историка, оперативник направился в коридор.

Участковый забрал паспорт Алексея и дождался, когда тот пройдёт к выходу.

– Куда вы его? – Варвара засеменила следом.

– Ко мне вначале, – ответил Генка. – Дальше посмотрим. Вчера, после шести и ночью, родственник, где был?

Она шумно охнула, взмахнула руками, точно лишь теперь сообразив, что они не шутят.

– Он же ничего не сделал… Здесь был. Дома.

– Разберёмся, – поморщившись, привычно повторил Генка.

– Я сейчас, – Варвара засуетилась. – Я быстро. Поговорю с… с кем надо.

– Занимайся своим делом, баба Варя. – Участковый остановил её, удержал за плечи. – Поняла?

Так она и села на стул, глядя вслед мужчинам. На улице, ближе к площади, их ждала машина с надписью «МИЛИЦИЯ». Алексея довольно мягко подтолкнули, веля залезать внутрь. Прежде чем оказаться в полутёмном салоне, он ухватил взглядом аккуратную, прилизанную со всех сторон, фигуру Казимира. Кот на руках горожанина лениво щурился, отворачивал морду, показывая крайнее презрение ко всему миру. Бывший журналист покачал седой головой и не спеша продолжил путь в библиотеку.

17

Стёпка решил, что нашёл пристанище в странствиях. Жизнь стала казаться светлой, как небо весной. Тёплый, уютный покой наполнил пространство души, где когда-то был стальной стержень. Не терзало, не звало в дорогу.

Покой окутал сердце, сделал его мягким и тягучим точно патока. Стёпка радостно впитывал эту сладость; славил Господа в своём сердце за каждый день в доме купца, за уроки в лавке, за ясные глаза Василинки.

Он не знал, что может быть таким счастливым. Весело и светло было Стёпке. Он редко вспоминал о страннике. Прошлое сделалось далёким и чужим. Горящее в сердце слово перестало тревожить, подёрнулось пеплом. Жил он настоящим делом, каждую минуту отдавая долг дядьке Василию за доброту и приют.

Но иногда по ночам после дня, полного забот в лавке, Стёпка просыпался и тянущая, мучительная жажда неведомого накатывала на него. Хотелось бежать, бежать как можно дальше из города, вырваться из острожных стен, невидимых, но давящих.

Он не мог понять причины этой муки, что рвала душу. Дойдя в безумии до края, Степан впадал в бессвязный, тусклый сон без сновидений. Утром от ужасов ночи не оставалось и следа. Степан снова становился счастливым.

День был наполнен мелочами: помочь в лавке, проследить за прибытием нового товара, оценить ткани, поговорить с покупателями; церковные службы по воскресеньям, а потом отдых и прогулки с дядькой Василием; смех Василинки, цветы в косах.

Новыми желаниями и страхами охватило душу. Хмурый взгляд дочки купца стал страшнее тёмной ночи, и не представлялся день без неё.

– Какой же ты хороший, Стёпушка! – Искрились ясные глаза расцветающей Василисы.

– Ты счастье моё, Василинушка, – отвечал он.

Руки сами находили друг друга. Нежно сжимая ладони, Степан смущался и радовался. Самой лучшей стала для него Василинка, самой желанной. В хороводе ли среди первых красавиц поселения, в церкви ли перед лицом Господа – он видел только Василинку.

Так шли годы. Исполнилось Стёпке восемнадцать лет. Мало кто величал высокого русоволосого парня Стёпкой, всё чаще Степаном. В городе уважали купца, а его молодого помощника с приязнью принимали в других домах, видя в нём преемника торгового дела. У Василия не было сыновей или иных родичей мужчин, кому можно отдать богатое наследство.

Степан слыл сметливым и удачливым в делах. Многие почести получал от других людей. Его удивляли льстивые слова, а затем сделали сердце безразличным к тому, что говорили люди. Он исполнял свой долг, не думая о похвале.

Когда-то бродивший в горести, Степан теперь был счастлив. Одинокий обрёл семью. Степан не заметил, как земная любовь закрыла душу для мира, оставив прореху только для одного живого существа. Милая сердцу Василинка стала его невестой. В намеченные сроки они собирались сыграть свадьбу.

Сидя вечерами вместе с детьми, купец Василий улыбался в густую бороду, глядел на молодых. Очень уж нравился ему приёмный сын: в деле скор, умом сметлив и нравом хорош. Не найти лучшего мужа для любимой дочери. А Василинка только и говорила, что о свадьбе, румянилась от смущения и довольства.

Степан же сидел серьёзный и будто печалился. Не первый раз купец видел его таким.

– Чего голову повесил? – Василий показал себя суровым хозяином. – Аль не люба тебе моя красавица?

Огнём прожгло Степана.

– Дороже всего мне Василинка, батюшка. Кажется мне, всё отдал я ради этого счастья, – странно ответил он.

Потом Степан долго без сна лежал в темноте. Не угасал огонь в груди. Непонятная жажда сделалась острой и жестокой. Пробивался через мягкое и расслабленное хорошей жизнью стальной стержень, забирая покой. Вспомнил Степан глаза странника и голос, который требовал отдать миру живое слово.

Несколько ночей и дней боролся юноша с желанием следовать голосу, а затем, забросив лавку, написал свиток слов, что взялись неизвестно откуда, но имели смысл.

«Есть пути кривые, что радуют нас и печалят, дают и отнимают. И никогда не ведут они к главному, к исполнению дара. Растрачивают нас в суете дней, обманывают сытостью и теплом. Так не узнаем мы главной правды… Живое слово поворачивает назад то, что не считается неизбежным, да и с ним борется за первенство, поднимает мёртвые души из тлена, помогая исполнить дар…»

Отбросив свиток, Степан схватился за голову. Испугался и сжёг написанное в пламени свечи. Из самых дальних уголков памяти сияющими искрами высвободились слова странника, что заронил непонятные истины в голову маленького мальчика. Пришло время и зерно дало всходы.

– Выбор за тобой… – повторял текучий, освежающий душу, голос.

Словно всю муть вымыло из сознания Степана, оставив главное. Не удалось ему вернуть покой и счастье, когда догорели до чёрного пепла закорючки слов. Он почувствовал, что и душа его прогорела, но немедленно была оживлена для новых страданий.

Измучился Степан. День шёл за днём. Однообразные и тоскливые текли минуты. Сердце его уже не знало границ и летело, куда и само не ведало, рвалось на волю дикой птицей. Дом купца сделался клеткой. И самое страшное – пленом стали руки Василинки. Тяжким грузом тянула она его под землю, где невозможно дышать или двинуться.

Все заметили перемены в молодом торговце. Не читала более дочка Василия себя в глазах жениха, только замечала отрешённость и необычайную ясность взгляда. Не понимала, в какую неведомую даль смотрит Степан.

Целыми днями он бродил по городищу и по полям за воротами. Слова рождались в нём и умирали, не найдя пристанища в этом мире. Он хотел, но не мог писать. Слова как будто стекали по рукам и застревали на кончике пера. Слова бились изнутри о грудь и не находили выхода. Страдал Степан: познав воодушевление и восторг нового слова в свитке, он не мог теперь жить без этого.

Однажды застала невеста Степана над свитком, где пока не родилось ни одного слова.

– Что с тобой случилось, Стёпушка? – заглядывая в глаза жениху, спросила Василиса. – Отчего не смотришь на меня? Другую приметил себе в невесты? Какая змея из моих подружек украла твоё сердце?

Погладил он её по мягким волосам, поцелуем, успокаивая, коснулся лба.

– Никому я не жених, кроме тебя, но зовут меня в дорогу.

– Кто⁈ Зачем в дорогу⁈ – нахмурила Василинка тонкие брови, губы надула. – А свадьба?

– Господь зовёт свершить дело, – спокойно ответил Степан, пропуская через себя каждое слово, позволяя вырваться на волю тому, что родилось в сердце. – Простым паломником пройти по миру.

Сказал правду и легче стало. Надеялся, что поймёт его Василинка.

– Глупости всё! – Злые слёзы выступили на глазах невесты, оттолкнула она Степана. – Бросаешь меня⁈ Не любишь⁈

– Люблю, – вздохнул он с болью на сердце. – Но не удержишь меня теперь, если душа горит.

– Не отпущу! Батюшке расскажу, когда с ярмарки вернётся! – Она топнула ножкой и побежала из комнаты. – Он-то тебя мигом вразумит! Оженимся и никуда от меня не денешься!

Горечью наполнился дух Степана. Душно и тесно стало в доме. Вышел он на крыльцо, вдыхая полной грудью.

– Ты куда⁈ – со страхом и недовольством выскочила за ним невеста, обхватила руками. – Не пущу!

– В церковь пойду, – осторожно он высвободился из тяжёлых оков.

Не сразу Степан добрался до церкви. Безумцем мерил окрестности городища. Несколько раз прошёл мимо храма. Только ноги так и вели его к господу. Ясно-чистые лики искали его души.

Истово помолившись, упал оземь и ощутил, как крепнет внутри стальной стержень, забытый в мирских делах, подменённый глазами Василинки и радостями в доме купца. Светом крепло слово в сердце, одаривало покоем, какого не знал прежде. Тёплый голос повторил заветные слова: «Веруй и будешь спасён. Твой выбор…»

Вскочив на ноги, Степан бросился за ворота городища. Бежал в сторону леса, словно искал кого-то, высматривая, кружил на месте. И вновь, как в детстве, нашёл странника.

18

Ехали недолго. Некоторое время за окном мелькала железная дорога, вдоль которой они двигались. Затем миновали переезд и оказались в Новом городе. Серое двухэтажное здание находилось на самой границе между старой частью городка и относительно современными домами. Со стороны станции доносился неразборчивый хрип диспетчера, сообщавший о прибытии и отправлении поездов. С утихающим задором, заученными фразами, кричала торговка цветами.

– Гвоздики, розы для любимой. Гвоздики, тысяча за штучку. Яркий подарок. Гвоздики, розы…

Её высокий, крикливый голос резал уши, впиваясь острыми иглами в висок. К счастью, Алексея сразу же увели внутрь здания. В дороге у него было немного времени, чтобы окончательно проснуться и собраться с мыслями. Никакого плана так и не созрело. Слишком мало исходных фактов.

Он напряжённо думал о неприятном деле. Нежелание действовать строго в рамках законной процедуры могло вывернуть по двум, крайне противоположным, направлениям.

Либо ничего серьёзного у них нет, как и желания раскручивать дело. Либо, придуман хитрый план, в итоге которого Алексея обвиняют по уже полностью готовой фабуле с доказательствами и уликами, где его слово ничего не значит. Показания Варвары, кстати, тоже. Потому ни обыска, ни понятых, ничего. Всё написано и запротоколировано. Церемониться с чужаком никто не собирался. Закроют и забудут.

Минут десять Алексей сидел в маленьком кабинете. Никакой, даже случайной, вины за собой он не нашёл, поэтому почти успокоился, заняв время наблюдением. Иногда паника пыталась завладеть им, но он боролся с чувствами. Нельзя было расслабляться и позволять себе раскиснуть.

Алексей с напускным безразличием смотрел на мужчин в кабинете.

Семёнов рылся в тонкой папке, перебирая небрежно исписанные листы. Блокнот историка валялся рядом на столе. У Алексея похолодела спина, когда он вспомнил о записке от Сашки. Маленькая бумажка с ровными буковками должна лежать между листами блокнота.

А вдруг всё дело именно в этой случайной встрече? Криминальный бизнес попутчика или его действия привели к просеиванию связей и встреч, даже таких мимолётных.

Ночёвка в одном номере…

Чем не повод для допроса?

Записка легко может превратиться в улику.

– Так мне объяснят, в чём дело?

Алексей старался оставаться хладнокровным, придерживал неровный стук сердца, опасаясь потерять самоконтроль и пропустить что-то важное. Возможно, скоро ему придётся быстро анализировать и бороться за собственную судьбу.

– Следак где? – не глядя на него, спросил опер в пространство.

– Приехал, – Генка мотнул головой в сторону улицы, где на парковке появился светлый жигуль, как мог видеть Алексей через плохо вымытое окно. – Начальство пожаловало.

Генка метнулся к столу, наводя видимость порядка, оправил форму. Семёнов хмыкнул и лениво поднялся с подчёркнуто независимым видом. Почти тут же в кабинет зашли двое.

И одного из них Алексей узнал.

Милицейский чин из кафе-бара «Часики» недовольно буркнул приветствие, провёл широкой ладонью по крутой шее, где у основания топорщилась полоска жёстких волос.

Он сразу же занял место за столом, и следователю пришлось приставить свободный стул сбоку, расположив бумаги на самом краю. И сам он будто не желал находиться здесь, всем телом стремясь утечь прочь, нервно перебирал пальцами по бумаге, теребил ручку.

Кабинет участкового в маленьком провинциальном городке явно не предназначался для такого количества посетителей. С момента появления человека, которого Алексей видел в кафе-баре, он почувствовал некую определённость, отчего стало спокойнее.

Особая заинтересованность полковника Васильева, как тот представился, была очевидна. Стал бы он присутствовать на допросе! Неприязнь к чужаку читалась во взгляде.

«Чёрт с вами! Послушаем, что скажете», – мысленно согласился Алексей.

Объяснять причины настойчивого «приглашения», никто не спешил. Долго выпытывали, кто он такой, что делает в городе, изучали паспорт и направление от ректора, записывая ответы в протокол. Полковник молчал, просматривая блокнот Алексея, заботливо пододвинутый оперативником Семёновым. Спрашивал следователь, да опер иногда вставлял замечания, показывая строчки записей историка. Генка тихо сидел в уголке и еле сдерживал зевоту.

Алексей быстро уловил, как осторожно они ходят вокруг важной для себя темы, не задавая прямых вопросов, выпытывая исподволь, полунамёками. А значит, ничего не было на руках у местной милиции, никаких серьёзных фактов.

Чего же они хотят от приезжего?

Удивило Алексея, который внимательно следил за грубыми пальцами полковника, что записку так и не нашли. Васильев крутил блокнот так и этак, изучал каждую страничку, даже встряхнул за корешок, но ничего не произошло. От сердца отлегло. Вероятно, письмо Сашки каким-то образом затерялось во время суматохи или ещё раньше в дома Варвары.

Наконец, кашлянув, полковник кивнул следователю. Тот бросил усталый взгляд на опера.

– Где снимки?

Из тонкой папки, где перед допросом рылся Семёнов, были извлечены фото и веером выложены перед Алексеем. Тут же, припечатав его новым вопросом.

– У Борисыча… гражданина Ионова Павла Борисовича был вчера?

Весь допрос следователь упорно не желал обращаться к Алексею на «вы», как и все остальные участники этого фарса.

– Был. – Историку пришлось прочистить горло, чтобы ушла предательская хрипота и дрожь.

Не моргая, он смотрел на чёрно-белые снимки. Среди нескольких фото стола с опрокинутыми бутылками спирта Royal, остатками засохшей закуски на тарелках, особым акцентом выделялись страшные кадры.

Нет, ничего кровавого или мерзкого на снимках Алексей не увидел. Только взгляд мёртвых глаз Борисыча оказался таким пронзительным, почти осуждающим, что невольно охватывало морозом позвоночник.

Бывший мент, нелюбимый остальными горожанами, застыл, низко наклонив голову к столешнице, будто сильно устал и прилёг на время, а руки безвольно повисли вдоль тела. На приоткрытых губах и частично на невероятных, шикарных усах Борисыча застыла пена. Неужели после ухода гостя и случилась эта странная смерть?

– Вместе пили? – резкий голос опера вышиб Алексея из пустоты, куда историк начал проваливаться.

– Чай, – собравшись с мыслями, Алексей предпочёл отвечать коротко. – Я вскоре ушёл. Непоздно было.

Вспомнил он и другое. Живым образом перед глазами возник Борисыч, громыхал чайником, ругая городской водопровод. Эхом вторил голос:

– Может выпить тебе надо, но звиняй, водки не держу.

Покосившись на снимок стола с пустыми бутылками и закуской, историк выпрямился на стуле.

«Ах, вот как… Понятно»

Сцепив зубы, спросил:

– Что с ним?

– Тебя надо спросить? – усмехнувшись, Семёнов склонился к историку, пробивая наотмашь нахальным взглядом. – Ты же с ним пил.

– Я не пью технический спирт, – Алексеем овладел нездоровый азарт. – Даже не предлагайте.

Захотелось потягаться в противостоянии с опером, а то и самим полковником. Почему бы нет?

Он не виновен в смерти Борисыча. Чего ему опасаться?

А кто-то в городе задумал нехорошую игру, втянув в неё и чужака. Игра имела смысл, которого сразу и не увидишь. Не ради забавы, но для пользы создателя.

Алексей пожалел строгого Борисыча, не захотевшего сказать гостю главного. Он сохранил ценные сведения, но всё равно погубил себя разговором с историком. Обо всём этом нетрудно было догадаться.

Как сейчас увидел Алексей тревожные взгляды Борисыча в окно, обречённость в каждом движении. Их проводили до дома бывшего мента, продолжили следить у подъезда. Опытным взглядом горожанин заметил слежку, догадался, к чему идёт дело.

Выходит так. Потому и прогнал гостя?

– Шутки он шутит! В сказку попал⁈ – Короткий, но болезненный толчок в плечо, и Алексей зашатался вместе со стулом.

– В историю, – буркнул Алексей.

Опер раздражал и вызывал гадливость. Чувствовалось, что нет в нём внутренней границы, черты, за которую люди предпочитают не переходить. Тот же Генка, намеренно отвернувшийся в момент этого минимального насилия, был другим. Пусть молодой и легковесный, но и в нём ощущался внутренний барьер, дальше которого он не пойдёт.

Нависнув над историком, оперативник с силой сдавил Алексею плечо, усугубив растекающуюся от удара боль.