Текст книги "Восточный фронтир Империи (СИ)"

Автор книги: Иван Оченков

Соавторы: Антон Перунов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

[1] Этот японец, самурай по происхождению, впоследствии принял православие с именем Владимир Яматов и получил

должность переводчика при Азиатском департаменте, Иосиф Гошкевич стал его крестным отцом.

Глава 16

Бывают такие мгновения, после которых жизнь делится на до и после. Если до первого выстрела я честно намеревался попытаться решить дело миром или по крайней мере обойтись без ненужных смертоубийств, то теперь…

– Взять! – коротко приказал я, показывая на японцев.

– Есть! – осклабился Воробьев, делая знак своим горлорезам.

Рядом со мной почему-то оказался Зеленой, но потом я понял, что он просто попытался загородить собой Николку.

Несмотря на то, что японцы явно готовились к разного рода неожиданностям, оказать сколько-нибудь сопротивление у них не получилось. Излишнее человеколюбие никогда не было отличительной чертой бывших морских пехотинцев из моей охраны, а теперь, после того, как противник первым обнажил оружие и попытался убить генерал-адмирала…

Через минуту все, кто не догадались сразу сложить оружие, отправились в лучший мир или куда там отправляются погибшие в бою самураи. Единственными исключениями оказались глава этих японцев, имени которого я так и не запомнил, старик Тамура и сопровождавший его мальчишка. Последний, к слову, выказал немало мужества, бросившись в драку, и даже попытался пырнуть одного из матросов своим ножом, но, получив пару затрещин, совершенно успокоился и теперь с обиженным видом сидел рядом со своим престарелым наставником.

Первым моим побуждением было приказать перебить всех пленных, но присутствие Николки и этого самого мальчишки удержало меня от бессмысленной жестокости. В конце концов, нам нужны свидетели, что японцы начали первыми.

– Господи Боже, что же теперь будет? – потеряно пробормотал Гошкевич, очевидно, решивший, что его дипломатической карьере пришел конец.

– Ничего сверхординарного, любезный Иосиф Антонович. Вы же сами рассказывали мне об инциденте Давыдова-Хвостова…

Ровно пятьдесят лет тому назад тщетно пытавшийся выстроить хоть какие-то отношения с японцами граф Резанов окончательно пришел к выводу об их полной недоговороспособности и решился на отчаянные действия. Два военных корабля под командованием лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова отправились к берегам Сахалина и Курильских островов, чтобы силой выдворить оттуда японцев, показав заодно силу России. Это были ставшие впоследствии благодаря гению Рыбникова и Вознесенского знаменитыми «Юнона» и «Авось».

Русские моряки тогда в точности выполнили его приказ и уничтожили японские поселения вместе с кораблями, захватив при этом солидную добычу.

Однако никакой пользы отечеству эта смелая акция не принесла. Граф Резанов, возвращаясь в Россию, умер, а власти поспешили откреститься от их действий, объявив оные самовольными. В результате храбрые офицеры угодили под суд, а дипломаты перешли к своей любимой стратегии умиротворения. Не помогло даже заступничество влиятельного Державина, посвятившему этим событиям прочувствованную оду.

Самыми пострадавшими в той истории оказались айны. Угнетение со стороны обнаглевших от русской уступчивости самураев вынудили их поднять восстание, подавленное с совершенно исключительной, даже для тех отнюдь не вегетарианских времен жестокостью. И кажется, сейчас у меня есть возможность исправить сделанную тогда ошибку.

– Нижайше прощу ваше императорское высочество меня простить, – собрался с духом Гошкевич. – Но подобный инцидент вряд ли поспособствует установлению дружественных отношений с правительством Бакуфу. Японцы не тот народ, на который можно давить открытой силой…

– Расскажи об этом коммодору Перри! – хмыкнул я. – Вот он посмеется… Но прежде попытайся расспросить айна об обстоятельствах его захвата и прочих событиях. Сдается мне, мы узнаем много интересного!

– Как вам будет угодно, – скорбно вздохнул бывший драгоман и начал задавать вопросы все еще пребывающему в прострации пленнику.

Тот понемногу отошел и поведал свою грустную историю…

Атуй Оки был старейшиной в небольшой деревушке айнов неподалеку. Он и его соплеменники давно вели торговые дела с японцами и не то чтобы были довольны, но до сей поры их особо не притесняли. Но во время последнего торга айны и японцы не сошлись в цене, но вроде бы разошлись мирно. Однако следующей же ночью самураи напали на их деревню, убили нескольких мужчин, а старейшину и его дочь притащили с собой, причем Чиниту изнасиловали на его глазах, чтобы показать, кто на Сахалине хозяин. После этого совершенно деморализованного айна ожидала неминуемая казнь, но тут на Сахалин прибыли мы…

Тем временем на берегу появились новые действующие лица, главным из которых оказался командир сопровождавшего нас фрегата Иван Алексеевич Шестаков. Не знаю, услышал ли он выстрелы или просто обладал феноменальной чуйкой, но мы еще толком не приступили к допросу пленных, как он оказался рядом.

– Ваши императорские высочества целы? – озабоченно посмотрел он на нас с Николкой.

– Слава Богу.

– Никто из негодяев не сумел бежать?

– Не успели, – вполголоса, но достаточно отчетливо хмыкнул Воробьев.

– Что ж, уже хорошо. Полагаю, ни у кого нет сомнений, что столь дерзкое нападение на августейшую особу и наместника Российского императора не может остаться безнаказанным? – вопросительно обвел он всех присутствующих, отдельно задержавшись на Гошкевиче.

– Вы собираетесь начать войну? – вздохнул тот, очевидно понимая, что ничего уже не изменить.

– Только если понадобится, – кротко ответил я, но кажется, это показное «миролюбие» никого не обмануло.

– Надо немедленно пройтись по всем береговым факториям японцев и уничтожить их! – тут же предложил Шестаков. – Здесь на Сахалине, Курилах, а также на Матмай. [1]

– Эдзо⁈ – округлил глаза драгоман. – Но это же Япония!

– Для выполнения подобного задания нужен решительный офицер, который не будет разводить сантименты, – продолжал, не обращая внимания на совершенно ошеломленного дипломата, Шестаков. – Я бы сам взялся, однако полагаю, что «Генерал-Адмирал» должен остаться для сопровождения «Великого князя Константина». Мы не можем более рисковать жизнью и здоровьем его императорских высочеств!

Стоило ему договорить, как мы, не сговариваясь, посмотрели на сопровождающий нас трофей недавней войны – колесный шлюп «Бульдог».

– Брылкина ко мне! – велел я.

Бессменный командир бывшего британского шлюпа прибыл на берег примерно через полчаса. Шестаков вкратце описал ему случившееся, после чего без обиняков заявил.

– Вам и находящемуся под вашим началом кораблю надлежит в кратчайшие сроки очистить берега Сахалина и Курильских островов от японского присутствия!

– Какие меры я могу принимать для выполнения задания? – вопросительно посмотрел на меня офицер.

– Любые! – не задумываясь ответил я. – Японцы первыми начали враждебные действия и должны понести наказание.

– Это война?

– Пока нет, – после недолгого раздумья ответил я. – Если подданные Микадо не будут проявлять враждебности и согласятся покинуть острова мирно, нам тоже не следует действовать с излишней жестокостью. Однако любая попытка сопротивления должна караться немедленно и беспощадно!

Судя по сомнению в глазах капитан-лейтенанта, формулировка приказа мне не удалась. К тому же судьба Хвостова и Давыдова не была ни для кого секретом. Поэтому я приказал Гошкевичу взять перо и бумагу и принялся ему диктовать.

«Капитан-лейтенанту Брылкину надлежит совершенно очистить от японского присутствия нижеозначенные острова: Сахалин, Кунашир и Итуруп. Не останавливаясь в случае надобности перед любыми мерами, который тот сочтет уместными и необходимыми. В случае продолжения враждебных действий со стороны японцев он имеет право перенести военные действия на Эдзо или любой иной остров здешнего архипелага. Дано 6 сентября 1857 года. Дальневосточное наместничество. Корсаковский пост. Подписано собственноручно его императорским высочеством Константином Николаевичем».

Что интересно, писчие принадлежности у драгомана нашлись, а вот бумагу пришлось взять японскую из числа трофеев. Подписав получившийся документ и скрепив печатью, я протянул его Брылкину.

– Держи, Владимир Николаевич. С эдаким мандатом ты от любого суда отобьёшься!

– Нижайше прошу прощения, но я вовсе не сомневался в словах вашего императорского высочества, – смутился командир «Бульдога». – А если и задумался, то лишь для того, чтобы решить, как лучше выполнить поручение!

– Я так и думал. А теперь ступай… Да, чуть не забыл. На всех островах при встрече с местными жителями и прежде всего айнами обходись с ними со всей возможной ласковостью и попытайся разъяснить, что они подданные Российского императора и во всякое время могут рассчитывать на его защиту от японцев и любых других иностранцев! Понял ли?

– Так точно! Разрешите выполнять?

– Ступай, Брылкин, я на тебя рассчитываю!

Проводив покинувшего нас капитан-лейтенанта, мы вернулись к более насущным делам. В данном случае подсчету трофеев. Помимо оружия и небольших запасов пороха, причем и то и другое оказалось весьма низкого качества, нам достались значительные запасы соленой и вяленой рыбы, пушнины, а также циновок и других товаров, производимых айнами на продажу. Для обмена у японцев оставалось пару сотен или около того пудов риса, ткани и кое-какие инструменты.

– Что будем со всем этим делать? – поинтересовался Шестаков, с любопытством рассматривая один из доставшихся нам мечей. – Какое все-таки дурное железо!

– Ну а что ты хочешь? – хмыкнул я. – Рудных месторождений у них нет, а с речной и болотной руды ничего лучшего не сделать.

Ответом мне был немного удивленный взгляд Ивана Алексеевича, дескать, вашему-то высочеству откуда сие знать?

– Что же до трофеев, – поспешил перейти на другую тему, – поступим следующим образом. Надобно собрать здешних старейшин, объявить им о смене подданства и вообще, так сказать, общественной парадигмы. После чего щедро одарить, в том числе и тем, что взяли у японцев. Ну а остальное используем для собственных нужд.

– Рыба здесь недурна, – кивнул тот. – Смею полагать, ни матросы, ни господа-офицеры не откажутся.

– Да, только пусть ее прежде осмотрят судовые врачи. А то мало ли…

– Разумно!

Тем временем наши подчиненные продолжали обживать пост. Тела погибших без излишних церемоний предали земле, кровь вымыли или засыпали песком. Строения починили, подняв над ними русские флаги. Бело-сине-красный коммерческий и военно-морской с Андреевским крестом. Временным комендантом Корсаковского поста был назначен мичман Назимов, в подчинение которому придали два десятка вооруженных матросов. Сампан сначала думали пустить на дрова или даже утопить, чтобы не мозолил глаз, но потом решили оставить в качестве разъездной лодки.

Найти здешних жителей оказалось не так просто. Перепуганные за последние годы айны неохотно шли на контакт, по всей видимости опасаясь мести японцев. Но тут нам на помощь пришел спасенный Атуй Оки. Успевший прийти в себя старейшина попытался донести до своих сородичей, что белокожие пришельцы вовсе не жестоки и могут защитить их от японцев. Не знаю, были ли его слова убедительны, но несколько десятков представителей местных племен все-таки пришли к нам на переговоры.

Ради будущих хороших отношений всех их одарили согласно занимаемому положению в обществе. Старейшинам повесили на грудь позолоченные медали с двуглавым орлом на одной стороне и профилем императора на другой и подарили роскошные по здешним местам кафтаны с золотыми позументами и блестящими пуговицами. Молодые мужчины получили по добротному топору и ножу. Кроме того, всех их наделили небольшими отрезами ткани, отдельно указав, что это предназначается для их женщин.

Что характерно, попытка наделить их трофейными катанами или ружьями провалилась. Никто из аборигенов японское оружие не взял, очевидно, опасаясь мести бывших владельцев. Ответные дары были небогаты. Все та же пушнина, какие-то немудреные изделия из тростника и перьев хищных птиц. Некоторые, впрочем, показались достаточно любопытными, отчего я распорядился отправить их на наш пароход, рассчитывая со временем передать этнографам для изучения.

Церемонию награждения сопроводили салютом из винтовок и пушки. Причем, если ружейные выстрелы не произвели на аборигенов никакого впечатления, то после орудийного залпа все они дружно повалились на колени и не смели подниматься, пока не дождались позволения.

– Отныне вы, – объявил им руководивший церемонией Шестаков, – являетесь подданными русского царя, и никто не смеет обижать вас. Если кто-то осмелится на такое дурное дело, можете смело обращаться к нам за защитой!

Затем Гошкевич перевел его речь на японский, с которым айны более или менее были знакомы. Те довольно безучастно покивали, очевидно не совсем понимая, о чем идет речь или же, что быстрее, не слишком доверяя словам оратора.

– Спроси, возможно, у кого-то есть просьбы или жалобы? – велел я Гошкевичу.

– Когда вы уйдете? – вдруг на пусть не совсем чистом, но вполне понятном русском языке спросил один из старейшин.

– Что? – растерялся Шестаков.

– Я спрашиваю, когда вы уйдете?

– Мы не уйдем!

– Однако вы всегда уходите, – покачал головой старик. – А мы остаемся одни против южан.

– Как тебя зовут? – громко спросил я.

– Что тебе до моего имени, чужеземец? – скорбно вздохнул тот. – Родители звали «Бикки», что означает лягушка. Потом, когда их убили южане, мне дали взрослое имя – «Экасиба» – «Тот, кто может делать дела». А лет десять назад бородатый человек в черной одежде с крестом на груди завел меня в воду и назвал Никифором. Но когда русские покинули остров, японцы стали звать меня «Сэтаси». Ты знаешь, что такое «сэтаси»?

– Нет.

– А вот японцы, похоже, знают. Потому что это собачье дерьмо!

– Послушай меня, старик. Меня зовут Константин и я – брат русского царя. Даю тебе слово, что пока я жив, японцы не будут хозяйничать на этой земле. Мы не уйдем и будем защищать ее как свою собственную!

– Вам тоже нужна эта земля… а чем вы лучше японцев?

– Хотя бы тем, что будем честно платить за ваш труд и защищать от насилия. А еще мы дадим каждому из вас, кто пожелает, возможность сражаться с оружием в руках вместе с нами. Больше вас не будут безнаказанно грабить, унижать, а ваших женщин насиловать. Это мое слово.

– Что ж, если так, то хорошо.

[1] Матмай – так называли русские Эдзо (Хоккайдо) в 18 и первой половине 19 веков.

Глава 17

Карьера, в том числе и военная, не всегда зависит от честной и беспорочной службы. Иной, бывает, добросовестно тянет лямку, ни от какого дела не отказывается, труса под вражескими пулями не празднует, а чины, что называется, нейдут! Другие же, смотришь, ничего путного не сделали, просто понравились начальству или угодили в посланную на высочайшее имя победную реляцию, отчего грудь в крестах и звездах, а со временем еще и орлы на эполетах. Но что еще хуже, когда прежде все хорошо, но потом в важный момент замешкался и вся карьера коту под хвост. Что причиной и виной всему? Судьба? Случай?

Так рассуждал, стоя на шкафуте своего корабля, молодой, двадцатипятилетний капитан-лейтенант Владимир Николаевич Брылкин, кляня себя за короткую заминку при получении приказа от его императорского высочества. Великий князь, очевидно, решил, что командир «Бульдога» опасается разделить судьбу небезызвестных Хвостова с Давыдовым и не верит в его покровительство. Между тем Константин Николаевич еще ни разу не давал повода усомниться в своем покровительстве морякам, всякий раз вставая на их сторону во время возникновения дипломатических и иных недоразумений. В петербургском обществе поговаривали даже, что ему самый последний матрос дороже любого генерала, не говоря уж о статском!

Вот и сейчас он не задумываясь велел написать приказ и скрепил его августейшей подписью и личной печатью. В случае любого разбирательства этот документ надежно убережет Брылкина от неприятностей, но… получается, что он усомнился в своем генерал-адмирале? Неудивительно, что присутствовавший при разговоре Шестаков наградил командира «Бульдога» выразительным взглядом и только что пальцем не покрутил у виска, дескать, дурак ты, Володенька свет Николаевич! И ведь прав. Константин Николаевич этой минутной слабости не забудет, а если и забудет, найдется кому напомнить!

Между тем деловито шлепавший плицами «Бульдог» осторожно пробирался в водах оказавшегося весьма сложным в плане навигации пролива Лаперуза. Обилие подводных скал и мелей, сильное течение, а также частые туманы сильно затрудняли плавание, но тем не менее бывший британский шлюп сумел выйти в Охотское море и уже через пару дней оказался у Итурупа.

Судя по имевшимся картам, на острове имелось два постоянных и несколько временных поселений японцев, самое близкое из которых располагалось в заливе Доброго Начала и по-японски именовалось «Найбо». При виде русского военного корабля японцы всполошились и попытались укрепиться в своем форте, если, конечно, так можно было назвать рыбацкую деревушку, окруженную покосившимся частоколом. Военного гарнизона там, разумеется, не было. Однако сами самураи схватились за оружие и всем своим видом давали понять, что настроены сопротивляться до последней крайности.

Попытка послать парламентера не увенчалась успехом, поскольку подданные Микадо не пожелали вступать в переговоры и открыли огонь.

– На нет и суда нет, – хмыкнул Брылкин. – Огонь!

Давно заряженные бомбические пушки не заставили себя ждать, и на вообразившую себя замком деревушку обрушился огненный смерч. Первый же залп разворотил окружавший ее тын, проделав довольно широкий пролом, а также поджег самое большое здание, оказавшееся синтоистским храмом. Еще два превратили Найбо в руины, похоронив под их обломками большую часть защитников. После чего высадившиеся на берег матросы абордажной команды во главе с мичманом Сарычевым взяли в плен оставшихся в живых оглушенных и деморализованных самураев.

Собрав немногочисленные трофеи и не забыв прорубить днища вытащенных на берег сампанов, русские продолжили поход и уже к вечеру вошли в Курильский залив, на берегу которого в устье реки Курилка располагалась деревня Санэ. В отличие от Найбо там были не только храм и несколько сараев, но даже несколько больших жилых домов, один из которых можно было с натяжкой назвать административным. Во всяком случае, там проживал доверенное лицо главы клана Сэндай (также известное как Датэ), оказавшийся человеком разумным.

Возможно до него донеслись звуки выстрелов, уничтоживших Найбо, а быть может он уже имел случай познакомиться с оружием «длинноносых варваров», но почтенный Кэйсукэ-сама не стал лезть в бутылку и демонстрировать воинский пыл. Напротив, он принял русских парламентеров со всем возможным радушием, и узнав, что от него требуют немедленно убраться с острова, изъявил желание лично отправиться на «Бульдог», чтобы выяснить причину подобной немилости.

В отличие от прочих японцев, встреченных русскими на Курилах, выглядевших откровенными оборванцами с замашками бандитов, господин Кэйсукэ Сюсаку был одет вполне прилично и вел себя соответственно. Прибыв на русский корабль, он почтительно поприветствовал его командира, осведомился о здоровье русского императора, показав тем самым, что знаком с обычаями европейцев. Более того, он недурно владел французским, что позволило обойтись без переводчика.

– Почтительно прошу у почтенного господина Брылкина прощения, – по-японски витиевато строил свою речь самурай, – но чем вызвана ваша враждебность? Насколько я знаю, между нашими странами теперь нет военных действий.

– Увы, господин Кэйсукэ. Ваши соотечественники имели дерзость напасть на брата русского императора и тем самым навлекли на себя и на вашу Родину его гнев.

– Какая невероятная глупость! – лицо японца осталось бесстрастным. – Надеюсь, сиятельный принц не пострадал?

– К счастью, нет.

– Передайте ему мое глубочайшее почтение.

– Непременно. Однако, прежде мне нужно получить ваш ответ.

– Согласно действующим на данный момент договорам, мы имеем право находиться здесь и вести торговлю с местными племенами. Однако я понимаю гнев вашего принца и разделяю его негодование. Все что я могу, это просить вас проявить милосердие и не карать моих людей за проступки других. Позволено ли нам будет покинуть Итуруп?

– Данные мне инструкции совершенно не препятствуют этому. Вы со своими людьми вольны не только уехать, но можете также забрать личные вещи.

– Каким временем я могу располагать?

– У вас два часа!

– Помилуйте, но это решительно невозможно! Если бы дело касалось меня одного, я бы сел в лодку прямо сейчас и взялся за весло. Но под моим началом находятся люди, многих из которых теперь нет в лагере. Мне нужно время, чтобы их оповестить. Кроме того, далеко не все имущество принадлежит мне. Весьма значительная часть является собственностью моего почтенного дайме, и я не могу оставить его, чтобы не получить обвинения в небрежении своими обязанностями, после которых все, что мне останется, это совершить сэппуку!

– Что простите? – удивился Брылкин.

– Покончить с собой, –любезно оскалился господин Кэйсукэ. – Я понимаю, для вас европейцев это звучит дико, но таковы уж обычаи моей страны.

– Не думайте, что подобный исход доставит мне удовольствие, – пожал плечами капитан-лейтенант, – но данные мне инструкции требуют, чтобы вы уложились в один час. И как вы можете видеть, я и без того пошел на уступку.

– И я очень благодарен вам, но сборы дело небыстрое, поэтому продолжаю почтительно настаивать на отсрочке.

– Ну хорошо, – сдался командир «Бульдога». – У вас время до вечера.

– Ваше великодушие не знает границ, однако, боюсь, что и этого недостаточно. К тому же ночами в этих водах часто случаются сильные туманы, отчего вышедшие в море в подобный час рискуют никогда более не увидеть родных берегов. Наши сампаны далеко не так хороши, как ваши черные корабли. Поэтому позвольте задержаться нам до утра.

Первым побуждением Брылкина было решительно отказать. Но японец вел себя с таким достоинством, что поневоле возбудил сочувствие. К тому же доводы его были не лишены оснований, а его высочество прямо говорил о недопустимости излишней жестокости…

– Хорошо, – решил проявить он благородство. – Можете переночевать на берегу, но утром с первыми лучами солнца вам надлежит отправиться в путь!

– О большем я вас и не прошу, – изобразил почтительный поклон собеседник, после чего, продолжая улыбаться, направился к трапу.

– Что скажете? – поинтересовался, проводив его, Брылкин у старшего офицера лейтенанта Михаила Бирюлева.

– Испугался самурай, – легкомысленно хмыкнул тот.

– Не скажите, не похоже, чтобы он труса праздновал.

– Может и так, но против нас ему со своим голоногим воинством не выстоять. С мечом против пушки много не навоюешь. Да и мечи у них, прямо скажем, дрянь. Во всяком случае те, что привез Сарычев. Руками можно сломать-с.

– Все же распорядитесь выставить усиленный караул. Мало ли, какая блажь может прийти в головы подданных Микадо.

– Может в таком случае лучше было бы отойти мористее?

– Чтобы дать им разбежаться и утром не обнаружить на месте? Благодарю покорно!

К вечеру выяснилось, что японец не обманул. Откуда-то спустился туман, да такой плотный, что находясь на шкафуте было решительно невозможно разглядеть, что творится на носу шлюпа.

– Черт меня дернул согласиться на эту отсрочку! – вздохнул капитан-лейтенант, напряженно всматриваясь в окружающую их пелену. – До чего ж неспокойно на душе…

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, – почтительно заметил оказавшийся рядом боцман Семихватов. – Даже если японцы затеют какую-нибудь подлость, уж мы их встретим!

– Твоя правда, Михалыч, – кивнул командир. – И не с таким справлялись…

Говоря так, он нисколько не кривил душой против истины. В последнюю войну тогда еще мичман, а затем уже и лейтенант Брылкин вместе со своим командиром Павлом Истоминым принял участие во многих сражениях, о чем красноречиво свидетельствовали орден святого Георгия IV степени, «Владимир» с мечами и золотая сабля «За храбрость». В ставшей легендарной ночной битве у Красной Горки, а затем и в долгом, а главное счастливом на призы и победы крейсерстве по Атлантике он всякий раз показывал себя молодцом и к 25 годам смог дослужиться до капитан-лейтенанта, получив под свое начало отличный корабль. Везде ими командовал генерал-адмирал, и везде его оружие было счастливо…

– Зарядить орудия, – приказал он напоследок, после чего лично проследив за выполнением приказания, отправился к себе в каюту.

Отослав прочь вздумавшего было помочь раздеться вестового, он положил на стол рядом с собой револьвер и как был, прилег на походную кровать. Поначалу спать не хотелось совершенно, но затем усталость взяла свое и Брылкин забылся в беспокойном забытьи. Прошло не меньше четырех часов, когда он почуял что-то неладное и рывком привстал, как будто и вовсе не ложился. На первый взгляд, все было в полном порядке. Вокруг царила полная тишина, нарушаемая лишь ленивым плеском волн.

Взяв в руки револьвер, он осторожно вышел из каюты и тихонько поднялся на верхнюю палубу.

– Кто таков… – начал было стоявший в карауле матрос со штуцером с примкнутым штыком в руках, но узнав командира, сконфузился. – Виноват, ваше высокобродие!

– Ничего, Минкин, – отмахнулся, узнав его, офицер, обрадовавшись, что вахта бдит. – Все ли в порядке?

– Так точно!

– Не спится, Владимир Николаевич? – вышел из тумана старший офицер. – Мне признаться тоже… Вот вышел проверить…

– Вашь высокоблагородь, – вдруг как-то сдавленно прошептал вернувшийся на пост Минкин.

– Чего тебе?

– Гребут! – еще тише ответил тот, показывая пальцем за борт. – Тама!

– Что за вздор? – поморщился старпом, но потом прислушался и с удивлением согласился. – А ведь и в самом деле плеск весел.

Не прошло и минуты, как раздался стук ткнувшейся в борт шлюпа лодки, а еще через несколько секунд над планширем возникло лицо японца, в зубах которого был зажат нож, а волосы стягивала повязка. Увидев перед собой сразу трех русских, самурай застыл, чем и решил свою судьбу. Первым пришедший в себя Минкин сделал шаг вперед и от всей своей широкой души махнул прикладом. Короткий вскрик и шум от упавшего тела показал, что он не промахнулся, а еще через секунду у борта оказался Брылкин с револьвером и открыл беспорядочную стрельбу в видневшиеся очертания лодки.

– Тревога! – зычно крикнул старший офицер. – Свистать всех наверх!

Раздавшиеся затем крики, свист боцманских дудок, топот босых ног по трапам и палубе слился в одну сплошную какофонию, к которой скоро присоединились выстрелы. Сначала ружейные и револьверные, а затем и пушечные.

Надо отдать самураям должное. Отважившись на нападение, они действовали решительно и отважно. То с одной, то с другой стороны вокруг «Бульдога» то и дело возникали лодки, заполненные полуголыми, но при этом вооруженными людьми. Некоторых из них удалось уничтожить пушечными залпами, но другие все же сумели добраться до своей цели, и теперь на палубу шлюпа со всех сторон лезли японцы.

То тут то там начали завязываться рукопашные схватки. Нападавшие пытались рубить противника своими мечами и резать ножами. Матросы отвечали штыками, прикладами и абордажными палашами. Господа офицеры предпочитали отстреливаться из револьверов и лишь истратив все заряды, брались за сабли или кортики.

Примерно через полчаса все было кончено. Все сумевшие добраться до русского корабля оказались перебиты, остальные предпочли скрыться в тумане. И хотя взбудораженные схваткой моряки продолжали всматриваться в окружавшую их пелену, больше их никто не потревожил.

Утром туман понемногу рассеялся, и перед глазами Брылкина и его подчиненных предстал пустынный берег и брошенный японский лагерь. Самураи по всей видимости не ожидали разгрома, а потому не стали уничтожать свое имущество до боя. А после у них не осталось на это времени. Тем не менее раздосадованный обманом Кэйсукэ Сюсаку Брылкин распорядился обыскать окрестности, а когда поиски не увенчались успехом, велел собрать все самое ценное, а деревушку придать огню.

Следующим на его пути стал Кунашир. Постоянных селений японцев там не было, а обнаруженный временный лагерь рыбаков он недолго думая приказал разорить, а встреченные лодки топить, беря рыбаков и торговцев в плен. Таким образом, через три дня все южные острова Курильской гряды оказались совершенно очищены от японского присутствия, после чего Брылкин перешел ко второй части своего задания – наладить контакт с айнами.

Сделать это оказалось совсем не просто. Приученные японцами к покорности аборигены неохотно шли на контакт. И хотя погром прежних хозяев не остался ими незамеченным, завязывать отношения с русскими они не торопились. Помог делу случай. В одной из встреченных в море лодок помимо японцев оказались и айны, которых легко было опознать по более плотному телосложению и густым бородам. Убедившись в том, что аборигены не проявляют враждебности, их отпустили с миром, одарив напоследок всякой мелочевкой, захваченной у тех же японцев.

На другой день к русским постам вышел благообразный старик, назвавший себя отцом освобожденных и знавший несколько слов по-русски.

– Как тебя зовут? – попытался разговорить его Брылкин, помогая себе жестами. – Вот я к примеру, – ткнул он себя в грудь, – Владимир.

– Владимир, – показал на него пальцем старик. После чего ткнул им же в себя. – Ширамба!

– Что ж, господа, начало положено, – облегчённо вздохнул командир «Бульдога». – Много ли на острове твоих сородичей?

– Много! – неожиданно быстро понял его айн и сделал характерные движения обеими пятернями, показывая десятки.

– Тридцать и еще шесть душ? – интерпретировал его знаки офицер. – Целая деревня…. А есть ли у вас старейшины? Я спрашиваю, кто у вас старший?

– Ширамба! – абориген снова ткнул себя пальцем в грудь и горделиво приосанился.

– Что ж, будем надеяться, что ты верно меня понял. В таком случае, слушай меня внимательно. Мы воюем с японцами! – показал ему на разгромленный лагерь Брылкин.

– Плохие люди! – кивнул старик.

– Вот-вот. И они, эти самые плохие люди, некоторым образом разбежались. А нам надо бы их поймать. Не могли бы твои сыновья помочь нам?

Разговор длился довольно долго, но в конце концов айны поняли, чего от них хотят русские и, кажется, решились им помочь. Во всяком случае, после этого они переловили всех прячущихся на острове японцев и выдали их Брылкину. Правда, не целиком. Впрочем, после сюрприза, устроенного господином Кэйсукэ Сюсаку, Брылкина вполне устраивали и головы. Айны же таким образом устраняли возможность мести со стороны южных соседей, если русские снова уйдут.