Текст книги "Варяг III (СИ)"
Автор книги: Иван Ладыгин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Он не мог этого допустить.
Ярость, всегда кипевшая в нем где-то глубоко внутри, вырвалась наружу. Он резко осадил коня перед черными, обугленными воротами Гранборга, вернее, перед тем, что от них осталось, и развернулся к своей замершей в нерешительности армии.
– Братья мои! Гордые викинги, потомки великих конунгов и берсерков! Посмотрите! Вглядитесь в это пепелище! Посмотрите, что сделал наш враг в страхе перед вашей силой, перед вашей доблестью! Он не вышел нам навстречу в честном бою! Нет! Он, как вор, подкрался ночью и сжег ни в чем не повинный город! Сжег дома, где жили мирные люди! Сжег амбары, полные зерна! Сжег запасы, что могли накормить ваших детей и ваших жен! Лишил людей крова и хозяйства! Он боится нас! Боится честного боя! Он знает, что его жалкие стены не выдержат нашего натиска, и потому он прибегает к подлой тактике выжженной земли!
Он видел, как его слова падают на сухую солому сомнений. Злоба, разочарование и страх – все это искало выхода. И он давал им цель. Это нарастающее недовольство нужно было отвести от себя и желательно направить на врага.
– Да! Смерть поджигателям! Смерть ублюдкам! – пронеслось по первым рядам, и крик был подхвачен тысячами глоток. – Смерть!
– Не удивлюсь, если и мой родной брат, Лейф, принимал в этом участие! – продолжал Торгнир, вкладывая в слова все свое горькое презрение. – Как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься! Отбросы притягиваются друг к другу! А Лейф давно уже продал свою честь и стал тенью этого выскочки! Все вы об этом знаете! Он предал кровные узы! Предал наш род! Предал память наших предков! И я обещаю вам! Мы найдем их! Мы накажем их! Мы вернем справедливость и настоящий закон на эти земли! Наши имена скальды будут петь в веках, и наши сыновья будут гордиться нами! Мы победим! Ибо за нами правда! За нами гнев богов и честь настоящих воинов!
– Да! Да! Все правильно, Торгнир! С нами правда! – скандировала толпа, и вот уже гнев сменился боевым пылом, а разочарование – жаждой мести. Он снова владел ими. Он превратил тактическое поражение в моральную победу.
И в этот миг, когда его власть над толпой казалась абсолютной и незыблемой, раздался короткий свистящий звук.
Стрела с глухим влажным звуком вонзилась в грудь его гнедого жеребца, прямо под шею. Верный конь взметнулся на дыбы, а затем рухнул на бок, едва не придавив седока.
Торгнир кубарем вылетел из седла, больно ударившись оземь, но адреналин и ярость были сильнее боли. Он мгновенно вскочил на ноги, его рука сама потянулась к рукояти меча. Он не чувствовал ушиба – лишь слепую ярость от этого нового оскорбления.
– Со стороны холма! Справа! – закричал кто-то из хускарлов.
На них обрушился град стрел. Они летели с соседнего лесистого холма. Они свистели в воздухе, находя свои цели с пугающей точностью. С хриплыми криками падали воины, стрелы находили щели в кольчугах, втыкались в незащищенные шеи и лица…
– СТЕНА ЩИТОВ! КО МНЕ, ВОИНЫ АЛЬФБОРГА! – проревел Торгнир.
Но его личная дружина уже не нуждалась в приказах. Опытные, закаленные в боях воины сомкнули щиты с отработанными движениями, прикрывая себя и тех, кто был рядом. Деревянный барьер, утыканный стрелами, как дикобраз, вырос на окраине пепелища…
– Вперед! Убить этих стрелков! Убить их всех! – завопил Торгнир, и, подобрав щит павшего рядом берсерка, он первым рванулся в атаку на холм, не дожидаясь общего построения.
Его ярость была заразительна. Воины хлынули за ним с могучим ревом. Подъем был крутым, земля – скользкой от пепла и недавнего дождя. Стрелы продолжали косить их, вырывая из строя человека за человеком, но ярость атакующих и стыд от возможности показаться трусами были сильнее страха.
На вершине холма их ждало зрелище, от которого на мгновение застыло сердце даже у Торгнира. Против них стояли призраки. Легенды. Сага, ожившая в самый неподходящий момент.
Это были обычные старики. Древние седовласые викинги. Они стояли, опираясь на тяжелые секиры и древки длинных копий. На их щитах угадывались старые победные зарубки, каждая из которых могла бы стать историей для целой песни. Их было не больше трех десятков. Против нескольких тысяч.
Один из старцев шагнул вперед. Его голос загремел, как гроза среди ясного неба:
– ВАЛЬХАЛЛА! – крикнул он, с легкостью поднимая свой тяжелый топор.
– ВАЛЬХАЛЛА! – подхватили его сородичи, и их общий клич прокатился по холму, затмив на мгновение рев нападавших.
Старики сами ринулись в бой. Это было медленно и коряво, но все равно пугающе… Обыватель со стороны описал бы их последнюю атаку как марш седобородых марионеток, брошенных своим кукловодом. Уродливо. Опасно. И мрачно… Будто сами драугры поднялись из склепов и бросились во все тяжкие…
Поэтому неудивительно, что первые ряды людей Торгнира дрогнули и попятились.
Бой вышел коротким, жестоким и пронзительно трагичным. Это был последний пир обреченных воинов, последний акт великой драмы…
Торгнир, пробиваясь сквозь толпу своих же воинов, скрестил меч с тем самым костлявым стариком-предводителем. Тот парировал его первый удар. При этом глаза старика горели холодным синим огнем, в них не было ни страха, ни ненависти – лишь спокойная готовность к своему концу и какая-то дикая радость.
– За Гранборг! За каждое сгоревшее бревно! – прохрипел старик и, отшатнувшись, плюнул Торгниру в лицо.
Слюна, смешанная с кровью, попала на щеку. Молодой ярл отшатнулся от неожиданности, и в следующее мгновение секира просвистела в сантиметре от его головы. Ярость ударила в руки. Торгнир ответил молниеносным выпадом в грудь старика. Его клинок пробил старую кольчугу, раздробил старое ребро, порвал легкое…
Старик с клокотанием в горле выдохнул:
– Спа-си-бо…
Рядом один из молодых викингов Торгнира с разбегу зарубил седобородого старика, который, уже будучи раненым в ногу, опирался на щит. Парень дико засмеялся, опьяненный лёгкой победой… Но в то же мгновение другой старик с отчаянным криком вонзил короткий кинжал в его горло. Они пали вместе в обнимку…
Они сражались до последнего вздоха, до последней капли крови. Они не просили пощады и не давали ее. Они знали, что обречены. Они покупали своим геройством, своей кровью, свои жизнями драгоценные часы для Буянборга. И они знали это. Их боевая песня – «Вальхалла! Вальхалла!» – звучала все тише и тише, пока не затихла совсем…
Торгнир тяжело дышал, опираясь на окровавленный меч. Пар шел от его разгоряченного тела, смешиваясь с едким дымом пожарища. Он оглядел поле этой странной, пронзительной и бессмысленной битвы. Его потрясенные и злые воины добивали последних раненых стариков. Но и цена, которую заплатило его войско, была ужасна. Повсюду, на склонах холма, лежали тела его людей. Пятьдесят? Шестьдесят? Может, больше. В основном молодые, горячие, необстрелянные, те, кто кинулся в бой первым, не чувствуя хитрости, опыта и святой ярости отчаяния, которая двигала этими стариками.
Горячка боя сменилась в нем давящей пустотой. Он проиграл этот обмен. Проиграл еще до того, как дошел до стен Буянборга. Он потерял десятки бойцов и не приобрел ничего, кроме пепла и нескольких десятков тел стариков.
– Они достойны, – хрипло, с трудом выдавил он, обращаясь к ближайшему дружиннику. – Эти старые волки… они сражались как берсерки. Нужно похоронить их с почестями. Сложите в ладью, если найдется, или на погребальный костер. Подожгите. Пусть дым донесет до Одина весть об их прибытии. Они заслужили Вальхаллу. Больше, чем многие из нас…
Он вытер лицо окровавленным рукавом, смазав кровь, пепел и пот в грязную маску. Затем, когда он пытался осмыслить масштаб случившегося, его взгляд упал на то место, где он оставил отца под охраной двух воинов. Конь Ульрика стоял там, понуро опустив голову. Но самого старика на нем не было. Два охранника лежали на земле с проломленными черепами. Рядом валялся окровавленный камень.
Торгнир медленно обвел взглядом окрестности, и его сердце сжалось от недоброго предчувствия. Он сразу увидел его. Отец, воспользовавшись суматохой боя и всеобщим вниманием, устремленным на холм, скакал во весь опор по старой, разбитой дороге, ведущей на запад. Прямо к Буянборгу. К Лейфу. К сыну, которого он всегда по-настоящему любил…
В груди Торгнира что-то оборвалось с болезненным щелчком. Отец вновь неприятно удивил его… Это горькое и предсказуемое предательство сложилось в последний удар судьбы в этот проклятый день.
– Взять его. – тихо приказал он, указывая окровавленным мечом на удаляющуюся фигуру. – Живым. Какой-никакой, но все-таки это мой отец… Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить, зачем он так со мной?
Несколько всадников ринулись в погоню. Торгнир холодно наблюдал, как они удаляются.
Он медленно вложил меч в ножны. Затем спустился к своему мертвому коню, безвольно распластавшемуся на земле. Он положил руку на его теплый бок.
– Ну, что за день-то сегодня такой, а? – горько, почти беззвучно пробормотал он себе под нос, глядя на стекленеющие глаза животного. – Боги явно решили поиметь меня во всех позах… Сначала пепел, потом стрелы, потом старики-герои, а теперь вот и родной отец-предатель. Интересно, что еще они припасли для меня?
Он остался стоять среди дыма, взирая на тлеющие угли Гранборга. Он слушал, как его воины с почетом хоронят героев, которых они только что убили. Над полем боя уже начинали кружить первые вороны. Их карканье было похоже на насмешку. Великий пир для Вальхаллы, устроенный его руками, только начинался. А он чувствовал себя не великим ярлом, а всего лишь распорядителем на чужом празднике… Причем, скверным распорядителем…
Глава 11
Бархатная ночь отступила перед натиском рассвета, а затем и вовсе исчезла в ярких лучах полуденного солнца. Впервые, по собственному желанию, я спал так долго…
Сознание всплывало из глубин беспамятства, как топленое сало на поверхность остывающей похлебки – медленно, тяжело, но неотвратимо.
Тело отзывалось на этот процесс приятной тяжестью – каждая клеточка помнила и веселый, оглушительный пир, и пляску огненных факелов, и последующую брачную ночь…
Особенно – ночь…
Она стала для нас с Астрид настоящим падением в котёл страсти, где не было никаких условностей, никаких табу, никаких недомолвок… Мы варились в нем до тех пор, пока не стали единым целым – вытяжкой спрессованной любви. Сколько всего нового я узнал о себе в эту ночь! Сколько всего я узнал о Ней! И это было прекрасно!
Я лежал несколько долгих минут, прислушиваясь к ритму нашего с ней дыхания – к его тихой, интимной музыке. Ноздри щекотал запах ее тела, аромат дымка и мёда из свадебного кубка, что мы с собой прихватили.
Потом я, преодолевая приятную слабость в мышцах, повернул голову.
Астрид спала, повернувшись ко мне, одна рука была изящно подложена под щеку, другая – лежала на моей половине ложа, будто и во сне, на ощупь, она искала опоры и защиты. Рыжие волосы раскинулись по оленьей шкуре настоящим рассветным пожаром, затмевая бледный жиденький свет, что робко просачивался сквозь щели в дубовых ставнях. На ее лице застыло выражение детской, безмятежной чистоты. Сейчас она казалась мне воплощенной сагой о женской красоте и покое.
Как же мне повезло, чёрт возьми!
В горле у меня раскалился уголек щемящей нежности и болезненной ответственности.
Я ласково, с почтительным трепетом, прикоснулся губами к ее виску, почувствовав тёплую и гладкую, как лепесток, кожу.
Затем аккуратно поднялся с кровати. Шершавый деревянный пол холодил босые ступни. Я потянулся, расправляя затекшие плечи и спину. Заживающие раны отозвались глухой привычной болью.
Странно, но больная нога, что еще вчера горела адским огнем, теперь лишь ныла мягким неприятным ощущением… Во всяком случае, это уже было терпимо.
– Кхм… А говорят: «женщины губят мужчин!» – тихо прошептал я себе под нос. – Какая чепуха…
В грубой деревянной бадье я зачерпнул горсть родниковой воды и плеснул себе в лицо. Колючий холод обжег кожу. Я решительно смыл последние отголоски сладкой истомы и липкого сна. Быстро оделся в простую льняную рубаху и потертые кожаные штаны, накинул сверху безрукавку из толстой воловьей кожи. Прицепил фибулой плащ из зеленой шерсти.
В горле неприятно першило, а в животе бушевал самый настоящий голод – то была неизбежная плата за ночь, без остатка отданная страсти и чувствам. Тело, истратившее все свои силы на любовь, теперь требовало простой сытной пищи.
В главном зале картина предстала поистине эпическая и в своем роде даже величественная. Последние гости вчерашнего пира, те, кто не смог или не захотел добраться до своего угла, застыли в самых причудливых, почти скульптурных позах на дубовых лавках, на грубо сколоченных столах, даже прямо на пледах и шкурах, разбросанных по полу. Их храп, хриплый, разноголосый и оглушительный, создавал мощную симфонию победившего хаоса. Вокруг смердело перегаром, потом и жаренным мясом, которое долго не разогревали. Так себе аромат…
Мои верные дружинники стояли в дверях на своих постах. Некоторые «бдили» у несущих столбов. Помятые красные морды и полопавшиеся капилляры в глазах говорили жесточайшем похмелье. Но они держались, впиваясь в окружающее пространство воспаленными зоркими взглядами. Орлы! Не иначе!
Эта многолюдная давка откровенно раздражала меня. Понятное дело, тут это было привычным явлением… Но в прошлой жизни я успел привыкнуть к одинокому комфорту.
«Отдельные казармы для дружины построю, – мысленно отметил я. – И большую общую баню поставлю. А лучше римские термы… С густым паром, березовыми вениками и ледяной купелью. Этакий сплав русского и римского зодчества! Как только отвоюемся, сразу займусь инфраструктурой и культурным просвещением».
Прямо за центральным столом, склонив голову на скрещенные руки, спал Эйвинд. Он уткнулся лицом в пустую деревянную тарелку, измазанную засохшими остатками жира и темными каплями пролитого пива.
Я тихо подошел и уселся на лавку напротив. Помахал рукой одной из снующих по залу служанок – худой бледной девчонке, дочери какого-то окрестного бонда.
– Девушка! Эй, девушка! – тихо позвал я. – Принеси мне жаренного мяса, с кровью. Целую ковригу хлеба… И большой кувшин родниковой воды, самой холодной, что найдешь. Не медовухи, слышишь? Только воды.
Она испуганно кивнула, скосила глаза на моих бесстрастных охранников и пулей скрылась в глубине дома, за грубой тканой занавеской, ведущей на кухню. Спустя несколько минут все было готово.
Мясо, покрытое румяной корочкой, дымилось на дубовой доске, а огромная хлебная краюха пахла зрелым зерном, золой и самим солнцем. Я, не сдерживаясь, накинулся на еду, как голодный волк после долгой, голодной зимы, с наслаждением разрывая волокна мяса крепкими зубами и запивая его большими жадными глотками ледяной живительной влаги. Она была в тысячу раз вкуснее и желаннее любого, даже самого старого вина.
Утолив голод, я опустил пальцы в почти пустой кубок и, метко прицелившись, брызнул несколькими каплями холодной воды прямо в лицо своему верному другу.
Эйвинд дернулся, как от удара током, громко крякнул, но не проснулся. Второй, более точный выстрел вызвал недовольное сонное ворчание. Ну, а третий уже сработал как надо…
Мой друг с трудом оторвал голову от стола. Его лицо было помято, как после доброй драки, глаза блестели крошечными, заплывшими щелочками. И в них плескалось отчаяние жестокого похмелья…
– Проснись… и… пой! Проснись… и… пой! – с легкой насмешкой пропел я куплетик из своей старой жизни, чувствуя, как и сам понемногу оживаю, наполняясь силой от сытной еды и холодной воды.
Эйвинд несколько раз моргнул, с трудом фокусируя на мне свой затуманенный взгляд. Его сознание медленно, с явным усилием, возвращалось из небытия, плывя сквозь густые, непроглядные туманы вчерашних возлияний.
– А-а… Рюрик… – прохрипел он. – Поздравляю с женитьбой… Ну, и всё такое прочее… Искренне. Будьте счастливы. Желаю вам много детей. Сильных. Здоровых. Чтобы… чтобы продолжили твои безумные дела…
– Ага… Спасибо за добрые слова, – я отломил большой кусок душистого хлеба и протянул ему через стол. – Давай, приводи себя в порядок, друг. Умывайся, ешь, протрезвляйся. Скоро пойдем к беженцам из Гранборга. Проведаем да посмотрим, как они устроились. Авось, кого-нибудь в пехоту завербуем… Или на стройку… Здоровых мужиков они с собой пригнали, не одни старухи да дети. А им без дела скучно, могут начать буянить и проблемы создавать.
Пока Эйвинд нехотя приходил в себя, я попросил слуг принести ему плотный завтрак и большой кувшин воды. Аппетит у друга оказался поистине зверским. Он молча, но с явным удовольствием умял полную глиняную миску густой, наваристой похлебки с кореньями и мясом, заел ее доброй половиной краюхи хлеба и солидным фунтом холодной, сочной говядины, и запил все тем же огромным кувшином ледяной воды, после чего с наслаждением вытер свое потное лицо и пышную бороду мокрым рукавом рубахи.
– Ну, теперь я почти человек, – проворчал викинг, с трудом поднимаясь со скамьи. Затем он с удовольствием потянулся и хрустнул всеми суставами… – Почти. Только вот голова трещит, будто по ней гномы работают… Своими тяжеленными молотами…
– Это пройдет, обязательно пройдет, – успокоил я его, похлопывая по плечу. – Свежий воздух и пара дел – лучшее лекарство от такой напасти.
Когда он окончательно пришел в себя, я подозвал к себе двух дружинников из тех, что были построже да посолиднее.
– Слушайте сюда, братья… – сказал я тихо. – Охраняйте покой моей жены. Никого не впускать и не выпускать, пока она сама не проснется и не соизволит выйти. Ни-ко-го, поняли? Даже если сам Один, Отец Павших, постучится в эту дверь и потребует аудиенции, говорите, что конунг Рюрик лично приказал не беспокоить Астрид ни под каким предлогом.
Те синхронно кивнули, в глазах вспыхнули огоньки безоговорочной ответственности.
Мы с Эйвиндом вышли на улицу. Воздух был свеж и упруг, как стан молодой девицы…Пахло морем, дымом и серебряной росой. Солнце уже давно висело над темными грядами гор, но его осенние лучи еще не успевали как следует прогнать ночной холод и высушить лужи на утоптанной земле.
Держась на почтительной дистанции, за нами последовали мои хускарлы – молодые, крепенькие, как дубы. Так… для моего же спокойствия и для видимости. Времена были смутные, непредсказуемые, и даже в собственном, казалось бы, городе, среди своих людей, расслабляться и терять бдительность было непозволительной роскошью. Слишком уж много глаз смотрело на меня сейчас с немой завистью, а то и со скрытой ненавистью…
По пути Эйвинд поподробнее решил рассказать мне о беженцах.
– Большинство Гранборгцев разместили в пустующих домах на восточном краю города, поближе к старой стене. После прошлого налета Харальда многие семьи полегли, а их жилища остались нетронутыми. Селили по три-четыре семьи в один большой дом. Кое-кто сам себе шалаш сколотил прямо у подножия стены из досок, веток и того, что под руку подвернулось. В общем, как-то живут, ютятся.
– Последнее – не очень хорошо… Все необходимое им предоставили? – спросил я, оглядывая постройки, некоторые из которых все еще несли на себе следы недавней битвы. – Дрова, еду, одеяла? В моем Буяне не должно быть голодных, замерзающих и брошенных на произвол судьбы людей.
– Дрова – да, из городских стратегических запасов велел раздать, – кивнул Эйвинд. – С едой пока туже, напряженка… Но пока, вроде, хватает. Опять же… Твой свадебный пир накормил всю округу! Берр тоже свою лепту внес, правда, скрипя сердцем, но внес. Раздал теплые шерстяные одеяла всем нуждающимся. Наверняка, чует, что иначе ты его на кол посадишь за ту историю с берсерком на тинге.
Я кивнул. Мы вышли на широкую площадь, где уже вовсю бурлила обычная дневная жизнь Буянборга. Люди спешили по своим неотложным делам, вели разгоряченные споры у торговых лавок, чинили инструменты и телеги, вели на веревках упрямых, блеющих коз. Многие, завидев меня, останавливались с теплыми искренними улыбками. Они от всей души радовались за своего нового конунга, за его прекрасную жену, за тот маленький лучик надежды и чистой радости, что пробился сквозь кромешную тьму вечной войны, смерти и разрухи. Я ловил эти открытые добрые взгляды, кивал в ответ, и на мгновение мне становилось легче, теплее и спокойнее на душе. Я давно стал частью этого сурового народа…
Но были, конечно, и другие. Те, кто при моем появлении хмурился, демонстративно отворачивался и бормотал себе под нос что-то невнятное и злое…
Я тяжело вздохнул…
Недовольные и завистники найдутся всегда, чтобы ты ни делал и как бы хорошо ни правил… Старая истина не менялась и здесь…
– Эйвинд, – тихо сказал я, глядя на группу женщин, тащивших к морю плетеные корзины с бельем. – Пусть дружинники соберут здесь всех беженцев, всех, кого смогут найти. И моего «старого друга» Берра – тоже. Скажи, что конунг Рюрик хочет поговорить с ними.
Пока наши молодцы выполняли поручение, разбегаясь по узким, извилистым улочкам, мы с Эйвиндом ненадолго присели отдохнуть на краю каменного колодца. Я достал из-за пояса небольшой нож и начал неспешно чистить им ногти, чтобы хоть чем-то занять дрожащие руки…
– Как думаешь, скоро Торгнир со своей веселой компанией подтянется к нашим стенам? – спросил я, не отрывая взгляда от своей кропотливой работы.
Эйвинд громко хмыкнул и с силой потер виски, будто пытался таким образом вправить на место собственный мозг.
– Думаю, дня три, не раньше, – ответил он, нахмурившись. – Если он, конечно, не полный идиот, то обязан дать своим воякам передохнуть после долгого марша… Но слухи ходят, что он далеко не глупый человек. Хитрый, как лис. И мстительный, как раненый кабан.
– Хитрости как раз нам сейчас и не хватает, – улыбнулся я. – С тем же Харальдом было все куда проще. Он давил числом и грубой силой. А этот… этот будет изворачиваться, подкупать, посылать лазутчиков и строить козни. Я бы так и делал на его месте…
– Зато в честном бою мы порвем его, как тухлую, вонючую селедку! – уверенно, с привычным задором заявил Эйвинд, и в его налитых кровью глазах вспыхнул знакомый, боевой огонек. – Наши парни злы, голодны до славы и по-настоящему верят тебе. А его орда – это же просто сброд, собранный на скорую руку из обозных воришек, голодранцев и всякого отребья. Коренные Альфборгцы все равно больше ценят Ульрика Старого, нежели его самого.
– Не обольщайся, друг мой, не обольщайся, – сурово предостерег я его, с силой вкладывая нож в ножны. – Сброд, ведомый умным, харизматичным и по-своему отчаянным предводителем, порой куда опаснее самой что ни на есть дисциплинированной, но равнодушной армии. Они будут драться с диким остервенением, за свою долю, за свою единственную призрачную надежду выжить и поживиться. А это, поверь мне, один из самых сильных мотивов в мире. Сильнее любого долга и самой громкой чести.
Спустя какое-то время, под громкие крики дружинников и недовольное ворчание, на площади собралась большая пестрая толпа Гранборгцев. Они стояли тесными нервными кучками. В их запавших глазах читалась усталость и скорбь по родной земле.
Разумеется, прибыл и сам Берр со своей неизменной свитой из двух приземистых молчаливых здоровяков. Он неспешно подошел и без тени раболепия склонил голову в почтительном поклоне. Его умные и цепкие глаза забегали по моему лицу, выискивая хоть какой-то намек на предстоящие задачи… Он с плохо скрываемой опаской поглядывал на меня, уже подсчитывая в ужасе, сколько золотых колец, мешков с зерном и бочонков с медом потеряет сегодня из-за моих новых безумных авантюр.
Мой опыт публичных выступлений за все те долгие годы, что я провел, стоя перед скучающими студентами, сейчас сослужил мне поистине бесценную службу. Я уверенной походкой вышел на середину площади, взобрался на импровизированную трибуну – обычную опрокинутую бочку из-под соленой сельди – и медленно обвел взглядом собравшихся, стараясь встретиться глазами с каждым человеком…
– Здравствуйте, добрые люди! – начал я, и мой голос набатом разлетелся по всей площади. – Я – ваш конунг Рюрик! Вы прибыли сюда, на Буян, по моему личному приказу, чтобы не пасть под мечами узурпатора Торгнира и его приспешников. И сейчас я хочу узнать обо всех ваших нуждах и проблемах! Я хочу сделать ваше пребывание в нашем городе максимально сносным и безопасным, пока эта проклятая война не закончится. Так говорите же! Не таите в сердце обиду и гнев!
Люди неуверенно переглядывались, перешептывались, но никто не решался начать, боясь быть первым, боясь навлечь на себя гнев правителя. Но в какой-то момент из самой гущи толпы, грубо расталкивая людей, вышел рослый широкоплечий викинг. Он держал на могучей руке маленького спящего ребенка.
– Ты по что наши дома спалил, изверг⁈ – гневно выкрикнул он. – Весь наш город, всю нашу жизнь сжег дотла! Мой дом… Лавка моего покойного отца… Все, что мы с семьей строили и обустраивали долгими годами, все, ради чего жили и трудились! Один лишь пепел остался!
– Да! Зачем ты это сделал⁈ – грозно, как эхо, подхватила толпа, и по площади зашелестел нарастающий ропот. – Где нам теперь жить⁈ На что надеяться⁈
Эйвинд, Берр и мои дружинники невольно схватились за рукоятки боевых топоров, с тревогой глядя на это зрелище. Но я лишь спокойно поднял руку, властно требуя тишины. И дождался, пока нестройный ропот не стих, сменившись напряженным молчанием.
– А вы бы предпочли, чтобы ваши дома, ваши теплые очаги, остались целыми и невредимыми для Торгнира из Альфборга? – спросил я, и в моем голосе зазвенела холодная, неумолимая сталь. Я обводил их взглядом, одного за другим, стараясь пронзить каждого до самого сердца сутью своего страшного вопроса. – Вы бы лучше приютили у себя на пороге его голодных, озлобленных воинов? Да? Уверяю вас, они доставили бы вам массу куда более серьезных неудобств, чем просто потерянное жилище… Они подчистую съели бы все ваши последние запасы. Переспали бы с вашими женами, даже не спросив разрешения. А тех, кто посмел бы возмутиться, кто поднял бы голос в защиту своего крова и своей чести, попросту убили бы. Без всякой строгой дисциплины, а откуда ей взяться, если Торгнир взял свою власть совсем недавно и правит в основном страхом и жестокостью? Впрочем, как и я… – я позволил себе короткую, горькую усмешку. – Разница лишь в том, братья и сестры, что мой страх – это страх за вас. А его страх – это страх за свой, шаткий трон.
Тут люди крепко призадумались. Они были викингами. Они рождались, жили и умирали с оружием в руках. Они прекрасно понимали, что такое «голодная», озверевшая от долгого и тяжелого похода армия мужчин, выпущенная на просторы мирного, беззащитного города – грабежи, беспредел, воровство, бессмысленное насилие и полное, тотальное беззаконие были бы гарантированы в таком случае. Они видели это не раз, бывало, и сами в подобном участвовали.
Воспользовавшись их минутным смятением и нерешительностью, я сменил интонацию и продолжил задушевным голосом, как если бы я говорил с самыми близкими друзьями у горящего домашнего очага:
– Молчите… Значит, в глубине души вы понимаете, зачем я это сделал… Я лишил Торгнира укрепленной базы, теплого крова и обильного пропитания в этой войне. Я заставил его армию голодать и мерзнуть в открытом, сыром поле, под осенними дождями и ветрами, пока мы с вами сидим за крепкими, надежными стенами, у горящих, щедрых очагов. К тому же, помните! Это он решил на нас напасть! Слепая и ненасытная жажда власти ведет его к нашим стенам! Я же хочу лишь одного – мира для всего нашего острова! Мира и процветания для всех нас!
Я сделал небольшую, но выразительную паузу…
– И я даю вам слово! Клянусь своим будущим местом в Вальхалле, клянусь светлой памятью всех павших героев! Мир будет! Мы обязательно отстроим ваш Гранборг заново! Вместе! Он станет еще лучше, еще краше и еще сильнее, чем был прежде! Ваши новые дома будут больше, прочнее и просторнее! Мы не бросили вас на произвол судьбы сейчас. И не бросим – после нашей общей победы! Мы – один народ, дети одних и тех же суровых богов и одной земли! И мы разделим все тяготы и лишения вместе! Я обещаю вам, что очень скоро, жизнь на Буяне круто изменится к лучшему! Мы построим такие города, такие быстрые и надежные корабли, такие теплые и чистые бани, что всем нашим морским соседям станет завидно! Но для этого! Нам нужно сначала победить Торгнира из Альфборга! Для этого! Мы должны стать настоящими героями, о которых скальды потом сложат самые прекрасные, самые долгие и славные песни!
Я выкрикивал эти последние слова, вкладывая в них всю свою страсть, всю веру, всю ярость и надежду, что клокотали в моей груди…
– И мне нужно знать, что вы со мной в этом начинании! Что мы смотрим в одном направлении! Что в грядущей битве, когда сталь сцепится со сталью, мы сможем опереться друг на друга, как родные братья!
Из толпы снова вышел тот самый викинг. Ребенок на его руке уже проснулся и тихо, испуганно хныкал, уткнувшись личиком в отцовскую шею.
– Наши старики… наши отцы и деды… все они погибли, – сказал он. – Сражаясь с Торгниром на том холме… Они сделали свой последний, сознательный выбор в твою пользу, Рюрик! Они предпочли славную, достойную смерть в бою позору бегства и рабства. Они купили нам, живым, драгоценное время своей старой, но еще горячей кровью. И кто мы такие теперь, чтобы нарушать последнюю волю наших отцов и матерей⁈ Я, так точно, пойду за тобой! Не опозорю светлую память моих родичей! Моя секира будет биться рядом с твоей! Я буду рядом до последнего вздоха, пока в моих жилах течет кровь!
Эти слова стали той самой искрой, что упала в бочку с порохом. Толпа взорвалась ликующим одобрением. Люди сжимали кулаки, трясли в воздухе своим оружием, поднимали маленьких детей на плечи, чтобы и они видели своего конунга.
– Да! Мы с тобой, Рюрик! Встанем в один строй! Как скажешь, так и будет!
– За Гранборг! За наших павших стариков! За жизнь!
Я слушал эти оглушительные крики и чувствовал, как по моей спине бегут крупные мурашки. Это было настоящее рождение чего-то нового и большого. Общей судьбы. Единого народа.
– Отлично! – крикнул я, перекрывая общий шум, и снова высоко поднял руку, призывая к порядку. – Я бесконечно рад вашему решению! Но, увы, у меня сейчас совсем мало времени… Мне нужно срочно готовить город к обороне, ковать новое оружие и укреплять стены. Поэтому мой дорогой друг и уважаемый человек… – тут я чуть усмехнулся и повернулся к Берру, который стоял чуть в стороне, бесстрастно наблюдая за всем происходящим, словно хищник, оценивающий огромное, непуганое стадо. – Добрый и невероятно щедрый человек Берр выслушает все ваши жалобы, все ваши нужды и постарается решить все ваши насущные проблемы в кратчайший срок. Он поможет вам и с жильем, и с дровами, и с оружием, и с едой для всех остальных. У него для этого есть и необходимые ресурсы, и умная, расчетливая голова на плечах. Верно же, Берр⁈
