Текст книги "Варяг III (СИ)"
Автор книги: Иван Ладыгин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Открывшийся вид перехватил дыхание и заставил на мгновение забыть о боли. Весь Буянборг лежал как на ладони. С одной стороны – синяя, бескрайняя, усыпанная белыми барашками волн морская гладь. С другой – желтеющие осенние леса, рыжие вересковые пустоши, холмы, уходящие в лиловую дымку на горизонте. А в центре, в чаше бухты – наш город. Черные ребра сгоревших домов торчали к небу, но вокруг уже кипела жизнь: люди, словно муравьи в разоренном муравейнике, сновали среди стройплощадок, со склонов доносился стук топоров, с пастбищ – спокойное мычание скота. Это было полное противоречий зрелище – смерть и возрождение, отчаяние и надежда, хаос и зарождающийся порядок.
– Красиво, – прошептала Астрид, глядя вдаль. Ее рыжие волосы, распущенные по ветру, трепались, как живое пламя, а глаза отражали высокое осеннее небо.
– Да, – согласился я, глядя на нее. На тонкий силуэт, на упрямый подбородок, на полные губы. – Очень красиво.
Я повернул ее к себе. Сердце заколотилось где-то в горле, напрочь заглушая боль, и усталость.
– Астрид, – робко начал я. – У меня нет ничего, что полагается иметь мужу, когда он делает такое предложение. Ни богатого хутора с полными закромами, ни полных амбаров, которые гарантировали бы сытую жизнь, ни гор золота и серебра, чтобы осыпать тебя подарками. У меня есть только этот разрушенный город, куча нерешенных проблем, рана в ноге, которая, кажется, никогда не заживет, и… темное прошлое, о котором никто, кроме тебя, не должен знать.
В ее глазах светилось что-то безмерно теплое, терпеливое и сильное.
– Но у меня также есть одна безумная мечта, – продолжил я, и слова полились сами, будто я наконец-то нашел нужную речь. – Мечта отстроить все это заново. Сделать лучше. Сильнее. Справедливее. Чтобы никакой Харальд не смел сюда сунуться. Чтобы дети могли спокойно играть на этих улицах. И я хочу, чтобы ты была со мной. Не позади, не впереди, а рядом. Всегда! Астрид, стань моей женой. Дай мне право называть тебя своей, перед людьми и перед богами.
Я не стал опускаться на колено. Это было бы не по-здешнему, это был бы жест чужака. Я просто стоял перед ней и смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд все, что было у меня на душе – всю свою неуверенность, всю свою надежду, всю свою любовь.
Девушка какое-то время помедлила с ответом. Затем ее губы дрогнули, в сапфировых глазах сверкнули счастливые искорки.
– Я думала, ты никогда уже и не спросишь, – выдохнула она и кинулась в объятия, крепко обхватив меня за шею. – Конечно, да! Тысячу раз да! Я буду с тобой. В горе и в радости. В разрухе и в созидании. Всегда!
Я обнял ее, прижал к себе и поцеловал. Долго и нежно, чувствуя, как ее губы отвечают мне с той же страстью, что таилась под слоем усталости и печали. Ветер свистел вокруг нас, забираясь под одежду, а внизу, у наших ног, лежал город, который нам предстояло отстроить вместе. Наша общая судьба.
– Я объявлю об этом на тинге, – сказал я, когда наши губы наконец разомкнулись. – Перед всем народом. Пусть все знают, что у их будущего ярла есть не только долг, но и сердце.
Она улыбнулась, сияя, как само солнце, пробивающееся сквозь тучи.
– Я буду ждать. И готовить свой лучший наряд…
Мы спускались с холма, держась за руки. Мир вокруг казался чуть менее жестоким, а будущее – не таким уж беспросветным. Но иллюзии, как это часто бывает, развеялись быстро, едва мы ступили на первую, еще не расчищенную улицу Буянборга.
Возле одного из полуразрушенных домов стоял сам Берр. Он был окружен кучкой своих дружинников – сытых, хорошо вооруженных парней с надменными лицами. Рядом с ним толпились несколько бондов, выглядевших нерешительными и запуганными. Берр, улыбаясь своей масляной, самодовольной улыбкой, что-то говорил им, похлопывая одного по плечу, словно старший добрый родственник. Затем один из его людей, грузный детина с бычьей шеей, всучил бонду небольшой, но явно тяжелый кожаный мешочек. Тот, не глядя, быстро сунул его за пазуху, кивнул, испуганно оглянулся и поспешно ретировался в сторону своих развалин.
– Видишь? – тихо сказала Астрид, сжимая мою руку. – Он не теряет времени даром. Скупает голоса за серебро и пугает тех, кого не может купить. Он уже не скрывает своих намерений.
– Вижу… – процедил я сквозь зубы. Меня это откровенно бесило, вызывая в душе холодную, ядовитую волну гнева. Пока я ратовал за благополучие народа, один неприятный тип пытался обеспечить себе место на теплом троне…
Мы вернулись в дом Бьёрна, и я немедленно послал гонцов за своими людьми. Вскоре в большой горнице, пахнущей дымом и прокопченным деревом, собрались Эйвинд, Лейф, Торгрим и Асгейр. Я кратко, без прикрас, описал им ситуацию.
– Наш уважаемый сосед Берр ведет то, что на моей прежней родине называлось «предвыборной кампанией», – сказал я, используя знакомый мне термин. – Он не полагается на волю богов или мудрость старейшин. Он покупает лояльность, как покупают скот. Мы должны действовать тоньше. Мы должны играть на его поле, но по нашим правилам.
Я повернулся к Эйвинду.
– Братец, мне нужно, чтобы ты отправился Гранборг и в его окрестные хутора. Собери всех бондов и свободных людей, которым я когда-то помог – лечил их детей, выручал в спорах, защищал от голода своим провиантом. Напомни им об этом. Скажи, что их голос нужен мне лично. Уговори, упроси, заклинай – но добейся, чтобы они пришли на тинг и отдали свои голоса за нас.
Лицо Эйвинда растянулось в хитрой ухмылке.
– Что ж, тогда слежка отменяется. Я все равно ничего не успел выведать… Отправлюсь на рассвете на своем самом быстром скакуне. Что до уговоров… Не переживай. Они тебя помнят, Рюрик. Помнят твою доброту и помощь. Для многих ты – не просто чужак.
– Твои слова – бальзам на душу. – сказал я другу и перевел взгляд на кузнеца. – Торгрим, твоя сфера – ремесленники. Кузнецы, плотники, кожевники. Поговори с ними. Ты свой, тебе доверяют. Объясни, что при Берре, чьи интересы – исключительно торговля и скот, кузнечное, плотницкое и иное ремесло будет не в почете. Будет, в лучшем случае, придатком. А при мне… – я сделал паузу, глядя ему в глаза, – будут новые технологии. Новые виды оружия, новые инструменты, новые укрепления. Будет уважение, развитие, выгодные заказы. Пусть они влияют на свои семьи, на соседей, на всех, с кем водят дела.
– Они и так в большинстве своем за тебя, Рюрик, – уверенно сказал Торгрим, скрестив могучие руки на груди. – Твоя бездымная печь и ножной молот говорят лучше любой речи. Но я повторю. Пройдусь по всем мастерским. Напомню. На всякий случай.
– Спасибо, друг. – кивнул я и обратился к Асгейру.
– А на тебе, старина, бонды и хёвдинги, не связанные напрямую с Берром. Ты уважаемый и почетный житель этого места. Тебе доверяют безоговорочно. Поговори с ними на их языке – языке чести, долга и простой выгоды. Напомни, что Берр, наверняка, отсиживался в своем укрепленном имении, пока они проливали кровь на скалах и причалах. А я был с ними в самой гуще. Наша победа – это и их победа тоже. Пусть проголосуют за того, кто делил с ними опасность, а не за того, кто отсиживался в тылу.
– Конечно, скажу! – буркнул Асгейр. – И про «долг чести» напомню, и про то, что ты не бросил раненых, и сам чуть не отдал концы ради них. Многие это видели. Многие обязаны тебе жизнью. Стыдно будет отказать.
– Вот и славно! – улыбнулся я и посмотрел на Лейфа.
– Твои воины – наш главный козырь. Их авторитет после недавней битвы высок, как никогда. Пусть они, просто находясь среди людей на тинге, своим видом, своей выправкой, своими краткими, весомыми словами дают понять, на чьей стороне Альфборг. Но – и это важно – без угроз! Только уважение, уверенность и спокойная сила. Они должны быть живым воплощением нашего будущего союза.
– Мои воины прикроют тебя. – сказал Лейф. – Их молчание будет услышано громче, чем крики подкупленной толпы.
Мы разошлись. И теперь оставалось только ждать и надеяться, что наша «агитация» окажется сильнее берровского серебра.
Тинг был назначен через три дня. За это время Эйвинд успел вернуться из Гранборга, приведя с собой целую толпу бондов – людей суровых, независимых, с мозолистыми руками и ясным, цепким взглядом, с которыми я когда-то имел дело. Лагерь вокруг Буянборга разросся до размеров небольшой деревни. Воздух гудел от споров.
Место для тинга выбрали на традиционном, освященном веками месте – на большом ровном поле у Священной Рощи, где старые дубы и ясени перешептывались пожелтевшими листьями. В центре поля лежал огромный, поросший зеленым мхом валун. Вокруг него столпились сотни людей – воины в кольчугах и со щитами, бонды в практичных одеждах, ремесленники, женщины, старики, даже дети. Шум стоял, как в огромном улье накануне роения.
Первыми выступили Вёльва и Ставр. Они поднялись на камень, и народ, как по команде, затих, впиваясь в них взглядами.
– Боги говорили с нами в пламени и дыму! – провозгласила Вёльва. – Древо Иггдрасиль содрогалось, когда пал старый могучий корень! Но из пепла и крови пробился новый побег! Дважды-рожденный прошел через смерть и пепел и явил свою силу! Боги наблюдают за этим полем! Они ждут вашего выбора! Пусть он будет мудрым!
Колючий, как терновник, взгляд Ставра скользнул по толпе, задерживаясь на самых важных лицах, а затем устремился ко мне.
– Вопрос, который я задал тебе у погребального костра, остается в силе, Рюрик. Готов ли ты принести себя в жертву? Не на алтаре из камня, а на алтаре власти? Свою душу, свои идеалы, свою «истину»? Ради них? – он обвел рукой всех собравшихся.
Я молча кивнул, глядя ему прямо в глаза. Ответ был не в словах, а в той крови, что я пролил за этих людей.
Затем слово взял годи, старый жрец с длинной белой бородой. Он ударил посохом о камень.
– Кто из достойных, чья кровь горяча, а дух крепок, жаждет взять на себя бремя власти? Кто поведет народ Буяна в грядущую зиму и в будущее, что лежит за ней? Кто осмелится?
Я сделал шаг вперед из первого ряда. Мои раны горели, но я держался прямо, чувствуя на пристальные взгляды.
– Я, Рюрик, претендую на эту честь и на это бремя! – мой голос прозвучал громко и четко.
Следом, как и ожидалось, раздвигая людей, тяжелой уверенной поступью, вышел Берр. Он был в дорогих мехах рысей, поверх которых была накинута роскошная синяя накидка, испещренная сложной серебряной вышивкой. Его лицо сияло самодовольством и непоколебимой уверенностью в своей победе.
– Я, Берр, владелец восточных земель и стад, чьи корабли бороздят все моря, тоже не откажусь от этой чести! Буян нуждается в сильной и опытной руке!
Годи кивнул, его старые глаза были непроницаемы.
– Пусть народ решит! Пусть каждый свободный человек, чья грудь дышит свободно, положит свой камень к ногам того, кого он желает видеть своим правителем! Камень за Рюрика – в правую корзину! Камень за Берра – в левую! Да свершится воля народа и богов!
Началось голосование. Это был медленный, торжественный, почти священный процесс. Люди, один за другим, подходили к двум большим плетеным корзинам, поставленным перед Берром и мной, и бросали в них камни. Маленький, гладкий, подобранный в ручье камушек – голос за меня, за новое, за неизвестное будущее. Грубый, необработанный кругляш – голос за Берра, за стабильность, за богатство, за известное прошлое. Я стоял, стараясь не показывать волнения, и наблюдал.
Подходили бонды, приведенные Эйвиндом – их гладкие камушки доброй музыкой падали в мою корзину. Шли ремесленники во главе с Торгримом – их выбор был очевиден. Проходили воины Лейфа и Асгейра, бросая свои камни с твердыми, решительными лицами. Но и к корзине Берра шел нескончаемый поток грубой гальки – его торговые партнеры, зависимые от него арендаторы, те, кого он купил или запугал своими дружинниками.
Корзины наполнялись почти равномерно. Напряжение росло, становясь почти осязаемым. Подсчет голосов был долгим, публичным и прозрачным. Старейшины и жрецы пересчитывали камни, откладывая их в отдельные, растущие кучки. Шепот пробегал по толпе.
Наконец, годи поднялся, ударил посохом о камень, и наступила мертвая тишина.
– По воле свободного народа, по соизволению богов… Рюрик набирает большинство голосов!
По толпе пронесся гул. Крики одобрения, радостные возгласы моих сторонников смешались с возгласами недовольства, с ропотом тех, кто ставил на Берра. Я позволил себе выдохнуть, почувствовав, как дрожь в коленях сменяется приливом странной, оглушающей радости. Моя стратегия сработала. Подготовка, агитация, личные связи – все это дало свой результат. Я был всего в шаге от формальной власти.
Но Берр не собирался сдаваться. Его лицо, еще секунду назад сияющее уверенностью, превратилось в багровую, перекошенную яростью маску. Он резко, грубо оттолкнул стоящего рядом старейшину и шагнул вперед.
– Я не признаю это голосование! – гаркнул он. – Голоса за Рюрика куплены ложью, посулами и страхом! Есть только один суд, который я признаю! Самый древний! Самый честный! Суд богов! Суд железа и крови! Я требую хольмганг! Поединок насмерть!
Толпа затихла, а потом взорвалась – одни возмущенными криками, другие – ликующими. Хольмганг! Поединок насмерть за право власти. Самый простой, самый жестокий и, по мнению многих, самый справедливый способ разрешения любого спора.
– Ты теперь ярл, Рюрик! – крикнул мне Эйвинд, пробиваясь ко мне сквозь толпу. – По закону, ты можешь отказаться! Это твое право! Тебе не нужно доказывать ничего этому жирному торгашу!
Я понимал это. Разумом понимал. Но я также видел глаза людей. Тех, кто только что отдал за меня свой голос. Я видел в них сомнение, ожидание, вопрос. Они ждали моего решения. Даже те, кто голосовал за меня, на каком-то глубинном, животном уровне хотели увидеть, достоин ли я. Способен ли я не только считать запасы и строить планы, но и взять в руки топор и отстоять свое право в кровавой сече.
Меня снова била лихорадка. Озноб пробирал до костей. Рана в ноге пульсировала, словно второе сердце. Но я сделал шаг вперед, навстречу Берру.
– Я принимаю твой вызов, Берр. Пусть боги решают, кому править Буяном. Пусть мое право будет выковано в стали, а не в речных камнях.
Берр ухмыльнулся, его жирное, потное лицо исказилось в злобной, торжествующей гримасе. Он добился своего.
– Честно и правильно! Боги любят смелых! – провозгласил он. – Но я, как ты видишь, уже не молод, и мои кости стары для таких игр. Я выставляю вместо себя своего поединщика! Самого достойного!
Он отступил в сторону, и из толпы его людей, раздвигая воинов, как тростник, вышел… гигант. Настоящий горный тролль из саг. Ростом под два метра, плечи – как у быка, лысый череп блестел на солнце, а из-под мощной челюсти росла огромная, густая, спутанная в колтуны борода. Его тело было покрыто буграми мышц, а в маленьких, свиных, тупых глазках светилась первобытная жестокость. Он был вооружен огромным, тяжелым боевым топором, который он держал одной рукой, как тростинку. Увидев меня, он мерзко, по-хамски ухмыльнулся, обнажив кривые, желтые зубы.
Лейф, стоявший за моей спиной, наклонился ко мне, его голос прозвучал как громовой раскат прямо у уха.
– Рюрик, это Альмод Наковалья. Не знаю, где Берр на него вышел, но это один из самых опасных наемников Севера. Берсерк. Почти животное, чует кровь за версту. Сила – нечеловеческая. Отдай мне его. Ты ранен и нездоров. Это будет честно.
Я покачал головой, не отрывая взгляда от гиганта. Я видел его уверенность, его презрение. Чувствовал исходящую от него волну скрытой мощи.
– Нет, Лейф. Спасибо. Я ценю это. Но я должен сделать это сам.
В голове крутилась одна, простая и жестокая мысль. Если я, больной, раненый, но использующий свой ум и ярость, убью этого монстра, никто и никогда – ни Берр, ни кто другой – не усомнится в моем праве на власть. Мой авторитет будет закален в стали и крови. Если же я погибну… что ж, значит, боги действительно были не на моей стороне. И мне не нужен трон, дарованный ими.
Я чувствовал, как дрожь в теле сменяется холодной, стальной решимостью. Я повернулся к своему немому противнику и к ликующему Берру.
– Готовь своего бойца, – тихо, но так, чтобы слышали в первых рядах, сказал я. – Мы начинаем. Прямо здесь. Прямо сейчас…
Глава 4
Вокруг нас сомкнулся густой и плотный круг. Он дышал азартной злобой и первобытным любопытством. Воздух трещал от напряжения, словно перед грозой. Толпа ревела, и этот рев был живым существом – многоголовой гидрой, жаждущей хлеба и зрелищ.
– Ставлю на Рюрика! Давно хотел посмотреть, на что он способен! – выкрикнул какой-то сморщенный дед.
– Ты-то и ставишь? – буркнул молодой викинг старику. – У тебя портки… И те в долг взяты! Ха-ха!
– Альмод его раздавит! Раскроши кости этому выскочке! – орала какая-то пышная женщина.
– Пусть боги решают! Пусть Один оставит нам лучшего!
Я стоял в центре этого гомона, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух будто нафаршировали свинцом. Он потяжелел и теперь обжигал легкие раскаленными гирьками. Лихорадка отплясывала сальсу на зубах. Нога кричала от боли, будто в нее вставили зазубренный клинок и забыли его там навеки. Рука опухла и нервно пульсировала, угрожая взорваться. Я чувствовал каждый удар собственного сердца – оно штурмовало кадык…
В десяти шагах от меня на пне восседал мой противник. Чудовище, рожденное в самых мрачных сагах, которые я когда-либо читал в другой жизни. Его лысый череп блестел на солнце, как отполированный булыжник. Грудь, покрытая паутиной шрамов и грубыми татуировками с молотами Тора, медленно вздымалась. Он смотрел на меня свиными, тупыми глазками, и в них таилось спокойное, почти скучающее ожидание. Обычно, так мясники смотрят на скотину, которую вот-вот поведут на убой. Неприятный взгляд…
Берр стоял чуть поодаль, скрестив руки на жирной груди. Его потное лицо сияло самодовольством. Он уже мысленно подсчитывал выгоды от своей победы. Он видел мою хромоту, мою смертельную бледность, предательскую дрожь в руках. Он видел, как мне трудно просто стоять, – не то что сражаться.
Но сквозь гул толпы ко мне прорвалась Астрид. Лучик солнца…
Она грубо оттолкнула дружинника Берра, не обращая внимания на его ворчание. Затем подбежала ко мне и, прежде чем я успел что-либо сказать, вцепилась пальцами в края моей кольчуги и поцеловала.
Её губы были сухими и горячими, как раскаленные угли. В этом поцелуе был вкус крови, пота, горькой полыни и непреклонной решимости. Она вложила в него всю свою душу.
Она оторвалась, её сапфировые глаза горели так близко от моих, что я видел в них только два синих пламени, два бездонных океана, готовых поглотить меня.
– Не смей умирать, Рюрик! – её шёпот полыхнул искрой. – Слышишь меня? Не смей! Клянусь своей матерью и всеми богами, что сидят в Асгарде! Если ты умрешь, я последую за тобой! В Хель, в Нифльхейм, в самую глубокую яму преисподней! Ты не уйдешь один! Я везде найду тебя!
Она отступила на шаг. Её рыжие волосы мелькнули закатом в ласке ветров. Эта страшная клятва, прозвучавшая перед всем народом, ударила по мне сильнее, чем любая булава. Ставки взлетели до небес. Теперь на кону была не только моя жизнь, не только власть, не только будущее Буяна. На кону была Астрид…
Годи поднял свой резной посох. Толпа затихла, затаив дыхание. Было слышно, как где-то каркает ворон.
– Вызов принят! – рявкнул жрец. – Да свершится воля богов на этом поле! Поединок насмерть. Хольмганг. Право выбора оружия за оскорбленной стороной. За Рюриком!
Все взгляды устремились на меня. Меч и щит. Топор. Копье. Секира. Боевой молот. Голова гудела, мысли путались, проносились обрывками воспоминаний – лекционные залы, пыльные фолианты, схемы сражений… и окровавленные лица павших друзей. Что выбрать против этой горы мышц и ярости? Что даст мне хоть какой-то призрачный шанс? Секира? Нет, она слишком тяжела для моей поврежденной руки. Копье? Это дистанция, но в круге ему негде будет развернуться.
– Меч, – выдавил я, заставляя свои связки работать. – И щит.
Альмод фыркнул.
– И я возьму то же самое, – просипел он. – Чтобы было не скучно тебя ломать. Хочу посмотреть, как ты запоешь, когда я буду отрубать тебе пальцы по одному.
Годи кивнул, его старческие, выцветшие глаза были непроницаемы.
– Правила просты и вечны, как камни на этом поле. Поединок ведется до смерти одного из участников. Выход за круг – поражение. Бросить оружие – поражение. Боги видят вас. Предки видят вас. Пусть Один примет достойного в свои чертоги!
Мне подали меч – хороший и сбалансированный клинок. А, чуть погодя, вручили круглый деревянный щит, обитый по краю плотной кожей, с массивным стальным умбоном посередине. Он показался мне невероятно тяжелым, будто его отлили из чугуна.
Альмод же довольствовался огромным двуручным мечом, который казался в его руке коротким гладиусом. Был у него и щит… Да такой, что им можно было бы вышибать крепостные ворота.
Мы сошлись в центре круга. Земля под ногами была утоптана, но она скрывалась под скользкой желтизной листвы.
Я едва держался на ногах. Казалось, еще мгновение – и я рухну наземь, и все кончится, даже не начавшись. Но странное дело – глядя в пустые, бездушные глаза Альмода, слушая ровное, тяжелое дыхание Астрид за спиной, я почувствовал холодную ярость. Ярость загнанного зверя, у которого за спиной зиял обрыв. Ярость человека, которому некуда отступать.
«Он сильнее. Он здоров, – начал я лихорадочно рассуждать. – Но он медленный. Однообразный. Он привык давить, а не фехтовать. Его щит – это таран. Его меч – дубина. Его голова… его голова занята только одним – как раздавить. Надо использовать это. Надо быть умнее…»
Но Альмод не стал ждать моих придумок. Он был не из тех, кто церемонится…
Он двинулся на меня тяжелой и властной поступью хозяина положения. Его массивная туша скрывалась за щитом, меч он держал легко, почти небрежно, но я видел, как играли мышцы на его обнаженных плечах.
Я отступил, заходя ему в бок, стараясь держаться на своей здоровой ноге, волоча за собой раненую, как мешок с камнями. Круг сузился. Я чувствовал на себе горячее дыхание толпы, ее дикий, голодный интерес. Чувствовал взгляд Берра – жаждущий и алчный, как у самого заправского купчины. Чувствовал взгляд Астрид – полный мольбы и веры.
– Бегай… – сипло проворчал Альмод. – Бе-е-е-гай. Я люблю, когда дичь бегает. От этого мясо становится только вкуснее!
Он сделал внезапный, на удивление резкий выпад. Его меч со свистом рассек воздух, и я едва успел подставить щит. Удар был сокрушительным. Это было землетрясение. Дерево щита треснуло. Острая, жгучая боль пронзила и без того мою поврежденную руку, прошла по всему телу, вонзилась в мозг. Меня отбросило на два шага назад.
Толпа взревела, почуяв предпосылки для первой крови. Им нужна была зрелищность. И я развлекал их…
Я отскочил в сторону, меняя позицию, заставляя мышцы работать через боль. Моя нога горела, но адреналин, этот верный друг обреченных, начинал глушить самые острые сигналы. Я вспомнил все, чему когда-то учился в 21-ом веке. Все, что я видел в боях и в кромешном аду бухты Буянборга. Все, что читал в трактатах Вегеция и в сагах о древних героях.
Альмод снова атаковал. Тот же мощный, рубящий удар сверху, словно он рубил дерево. Я не стал принимать его на щит, зная, что он просто разнесет его в щепки. Я сделал короткий, резкий шаг в сторону, позволил тяжелому клинку пройти в сантиметре от моего плеча, и сам нанес быстрый, колющий удар, целясь в его открытый, ничем не защищенный бок.
Мой меч скользнул по мышцам, рассекая мясо в кровь. Но берсерк лишь усмехнулся, обнажив желтые зубы, и, используя инерцию своего промаха, ударил меня в грудь своим массивным щитом.
В меня будто влетел болид. Я отлетел, кувыркнулся по грязной земле, едва удерживая меч в руке. Воздух вырвался из легких с противным, хриплым звуком. Я встал на колено, откашлялся. Во рту был солоноватый, медный вкус крови. Я прикусил щеку.
– Слабо! – проревел он, и его голос прокатился по толпе, вызывая одобрительный гул. – Ты царапаешься, как девчонка! Иди сюда, ублюдок, и я насажу тебя на свой меч.
Этот урод выставил свой клинок между ног и изобразил характерные движения бедрами.
Я не поддался на провокацию, и он пошел на меня снова. Его тень саваном легла на мою макушку.
Я поднялся. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Но я видел его. Видел его уверенную, тяжелую поступь. Видел, как он держит щит – слишком низко, прикрываясь им, как стеной, но оставляя открытой верхнюю часть головы и шею. Миг. Всего миг. Одно неверное движение. И я преуспею!
Он занес меч для очередного сокрушительного удара. Я сделал вид, что подставляю щит, но в последнее мгновение, собрав все свои силы, рванулся вперед, входя под его руку. Мой меч блеснул на солнце, целясь в шею, в сонную артерию…
Но Альмод был не так прост, как я надеялся. Инстинкты заставили его резко отклониться, и мой клинок лишь скользнул по его щеке, оставив неглубокую, но кровоточащую полосу.
Он взревел от ярости и оскорбления. Его, Альмода Наковальню, вновь тронуло это жалкое насекомое! Кровь сочилась по его грязной, загорелой коже, капала густыми каплями на алую листву.
– Выродок! Я разорву тебя на части и сожру твою печень!
Его атаки стали более яростными, но и более беспорядочными. Он рубил, не целясь, полагаясь на грубую силу, пытаясь просто смести меня с лица земли. Я уворачивался, отскакивал, подставлял щит, который трещал и разлетался на куски под его ударами. Осколки дерева и металла впивались мне в лицо, в шею. Я чувствовал, как теплая кровь течет из пореза на лбу, заливая правый глаз. Мир стал красным и расплывчатым.
Я отступил к самому краю круга. Дышал, как загнанный зверь, рот был открыт, слюна смешивалась с кровью. Левая рука онемела от постоянных, сокрушительных ударов по щиту. Правая дрожала, но всё еще удерживала рукоять меча. Я был на грани.
Альмод стоял в центре, тяжело дыша. Пот струился с его лысого черепа. На его лице застыла тупая, звериная злоба. Он тоже устал. Я видел это. Его движения стали чуть более медленными, чуть более тяжелыми. Он привык, что его жертвы не держатся так долго. Я стал для него неприятным сюрпризом.
– Кончай его, Альмод! – кричал Берр, его голос срывался от нетерпения и проступающего страха. – Хватит играть с ним! Добей его!
Альмод посмотрел на своего хозяина, потом на меня. В его глазах что-то изменилось. Исчезло скучающее ожидание. Появилось мрачное, сосредоточенное решение. Он понял, что я не рядовой воин. Я был опасен. Я изматывал его. Я заставлял его тратить силы.
Он сменил тактику. Он перестал рубить с размаху и начал работать своим двуручником, как дубиной, нанося короткие, мощные, точно рассчитанные удары по моей защите, выбивая из меня последние силы. Он методично ломал меня. Мой щит развалился окончательно, от него осталась лишь рукоять и жалкий обломок дерева с умбоном. Я отбросил его с глухим стуком.
Я остался с одним мечом против его меча и его целого, массивного щита.
Он кровожадно улыбнулся. И это была улыбка человека, который знал, что игра окончена.
– Всё, мальчик. Пора спать. Валькирии тебя уже заждались…
Он пошел на решающий бросок. Он знал, что я ранен, знал, что я у края, знал, что у меня нет щита. Он сделал широкий, финальный замах, чтобы отсечь мне голову одним красивым, эффектным ударом. Чтобы угодить толпе. Чтобы угодить Берру.
И это была его роковая ошибка. Та самая, которую я ждал все это время. Та самая, на которую подсознательно надеялся. Он открылся. Вся его мощная шея, вся гортань, вся ключица были как на ладони. Все его внимание, вся его ярость, вся его мощь были сосредоточены на этом одном, сокрушительном ударе.
Я вложил в свои ноги всю оставшуюся силу, всю свою ярость, всю свою боль, все свое отчаяние и всю любовь к Астрид, которая горела во мне, как последний огонек в стуже. Я рванулся вперед. Прямо на него. Навстречу смерти.
Его меч со свистом прошел у меня над головой, я почувствовал, как ветер от клинка раздувает мои мокрые от пота волосы.
А мой меч вошел ему в горло.
Я всадил его по самую рукоять. Чувствуя, как сталь пробивает плоть, хрящи, трахею, вены. Теплая, липкая, алая кровь хлынула мне на руку, залила лицо, ослепила мой единственный зрячий глаз. Я почувствовал ее соленый вкус на губах.
Альмод замер. Его маленькие, глубоко посаженные глаза внезапно стали огромными и стеклянными. В них билось тупое, животное непонимание. Из его пробитого горла с шипением вырвался пузырящийся клокочущий звук. Он выпустил меч, и тот с тяжелым стуком упал на утоптанную землю.
Я попытался дернуть свой клинок на себя, ожидая, что он рухнет. Но сил не хватило. И этот гад не упал!
Вместо этого его рука, толстая, как бревно, молниеносно взметнулась и впилась мне в горло. Пальцы, сильные как тиски, сдавили глотку, перекрывая воздух. Я задохнулся, пытаясь вырваться, но его хватка была мертвой.
Он грозно ухнул и поднял меня.
Это было невозможно, немыслимо! Он поднял меня одной рукой, как щенка. Кровь хлестала из его раны, заливая мне лицо и грудь горячим липким потоком. Он занес другую руку, схватил меня за пояс и, с низким, булькающим рыком, швырнул в сторону.
Я пролетел по воздуху и врезался в первый ряд зрителей. Мы рухнули кучей, я – на них, они – на меня. Крики, ругань, хруст. Я лежал, оглушенный, не в силах вздохнуть, слыша, как кто-то хрипит подо мной.
Подняв голову, я увидел Альмода. Он все еще стоял, колыхаясь, как дерево под ударом топора. Из его горла торчала рукоять моего меча. Он сделал шаг, потом второй, прошел почти половину круга, оставляя за собой широкую, алую дорожку. Его взгляд был пуст и устремлен в никуда.
Потом его колени подкосились. Он осел сначала на одно колено, затем на другое. Постоял так мгновение, как молящийся идол, и тяжело, с глухим стуком, повалился набок. Его тело вытянулось в судороге, могучие ноги дернулись, брыкая желтую листву, и он, наконец-таки, замер.
Из горла у него по-прежнему торчал мой меч. Круглая площадка была тиха, если не считать моего хриплого, судорожного вдоха.
Я неуклюже встал и, пошатываясь, подошел к поверженному противнику.
Гробовая тишина повисла над опушкой леса. Даже ветер стих.
Никто не кричал. Никто не шевелился. Все в шоке смотрели на рубиновое озеро, растекавшееся на желтой листве возле тела Альмода.
Я стоял, пытаясь поймать дыхание, но вместо воздуха в легкие врывался только запах крови и смерти. Каждый мускул, каждая кость в моем теле кричала от боли и истощения. Лихорадка вернулась, затуманивая сознание, делая мир нереальным, плывущим. Еще мгновение – и я рухну рядом с ним, побежденный не врагом, а собственной немощью.
Я медленно, с нечеловеческим усилием, поднял голову. Мой взгляд, сквозь пелену крови и пота, нашел Берра. Он стоял во втором ряду, вцепившись пальцами в плечи своих дружинников. Его лицо, еще секунду назад сияющее уверенностью, было белым, как свежевыпавший снег. Его глаза были выпучены от чистого, неприкрытого ужаса и неверия.
