Текст книги "Варяг III (СИ)"
Автор книги: Иван Ладыгин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
– Поскорее бы это случилось, – прошептал Лейф, и в его голосе прозвучала несвойственная ему тоска, почти мольба. – Мне будет нужна твоя помощь. Настоящая. Военная. Не два десятка воинов, а настоящая дружина.
– И я окажу тебе ее, друг. Я дал слово. Но у меня неспокойно на душе, – я понизил голос, переводя разговор в практическое русло. – Думаю, будет лучше, если ты отправишь парочку своих самых верных, самых незаметных и хитрых людей в Альфборг. Нам нужно понять, что замышляет твой брат. Вдруг он решит, что сейчас – идеальный момент напасть на нас. Если бы я был на его месте, с его амбициями и его обидой… я бы не упустил такого шанса.
Лейф замер, его синие глаза впились в меня с новой долей уважения.
– А ты опасный человек, Рюрик…
– Нет, – устало покачал я головой, глядя на дым, поднимающийся над городом. – Просто стараюсь думать наперед. На несколько ходов. Это не делает человека опасным. Это делает его живым. А я очень хочу жить. И я хочу, чтобы жили те, кто мне дорог.
– Хорошо, – кивнул Лейф, его лицо вновь стало решительным и твердым. – Я займусь этим сегодня же. Отправлю пару своих соколов. Но помни свое обещание. После того, как ты станешь конунгом, мне будут нужны твои воины, чтобы вернуть то, что мое по праву крови и закона.
– Для Буяна ты – самый выгодный и надежный сосед, Лейф. Ведь мы друзья. А Торгнир… Торгнир возненавидел меня с первой же нашей встречи. Так что этот вопрос для меня решенный. Я предпочту видеть в Альфборге тебя, а не его.
Лейф одобрительно, с силой хлопнул меня по плечу, от чего я едва не потерял равновесие, а затем обнял меня, сковав в своих медвежьих, стальных объятиях.
– Договорились, будущий конунг!
Я ковылял обратно к дому Бьёрна, к тому месту, что стало для меня и крепостью, и судилищем, и домом скорби. Каждый шаг отдавался в мозгу ослепительной вспышкой боли. Рана на икре горела адским, пульсирующим огнем, боль в распухшем, поврежденном запястье ныла тупой, изматывающей, неотступной агонией. Но в голове, поверх физических страданий, была лишь одна простая мысль: работать. Пока не отключишься. Пока тело не откажет. Пока не кончатся раненые или твои силы.
И я работал. Часы слились в одно сплошное кровавое и липкое пятно. Я промывал раны кипяченной водой. Готовил отвары в большом котле над очагом – ромашку для снятия воспалений, тысячелистник, чтобы остановить кровь, кору дуба, чтобы стянуть и обеззаразить.
Я прижигал культи и обрубки каленым железом, и едкий, сладковатый запах горелой плоти стал для меня таким же привычным, как запах хлеба или дождя.
Я отрезал почерневшие, безжизненные конечности, выбрасывая их в растущую за домом кучу. Уже не было отвращения. Не было страха, не было даже острого сострадания. Была лишь холодная, отточенная, почти механическая точность. Я был инструментом. Всего лишь инструментом. Руками, которые штопали разорванную плоть этого мира, пытаясь залатать дыры, через которые утекала жизнь.
Под утро, когда последний из раненых был перевязан, я выполз на крыльцо. Тело было пустым, выжатым досуха. Каждая мышца кричала от перенапряжения, веки слипались. В руке я бессознательно сжимал тяжелый резной рог, полный янтарного меда. Он, наверное, принадлежал Бьёрну. Я сделал все, что смог. Поэтому заслужил передышку.
Воздух серебрился осенней тяжелой чистотой. Осень гуляла по своим полноправным владениям. Она продолжала раскрашивать деревья в неистовые прощальные цвета: в багрянец ярости, в золото надежды, в серость увядания.
Листья, словно окровавленные монеты, выплавленные в кузнеце богов, медленно, величаво кружились в своем последнем танце, ложась на почерневшую, израненную землю. Это было невероятно красиво и бесконечно горько.
Как сама жизнь…
Вспыхнешь ярко, как кленовый лист, ослепишь на мгновение всех вокруг и погаснешь, сметенный первым же серьезным ветром перемен…
С высоты холма, на котором стоял дом Бьёрна, был виден весь Буянборг. Картина разрушения представала во всей своей мифической полноте. Но не все было потеряно.
На окраинах, в стороне от эпицентра боя, уцелело несколько амбаров, торчали остовы домов с обугленными, но еще державшимися стропилами. Слышалось знакомое, успокаивающее мычание скота – значит, большую часть стад успели угнать вглубь острова, они уцелели. Это давало слабый, но реальный лучик надежды. Зиму, если все организовать, если распределить запасы, мы переживем.
Но сердце Буянборга – его порт, его набережная, его торговые ряды – были мертвы. Причалы представляли собой груды почерневших, искореженных обломков. Зловещие тени драккаров, наших и вражеских, торчали из темной воды, как надгробия в гигантском, братском кладбище. Дома на побережье были стерты с лица земли: лишь черные, дымящиеся пятна да груды золы и щепок указывали на то, что здесь когда-то кипела жизнь, звучали детские голоса, звенели кузнечные молоты.
Я повернул голову и посмотрел на длинный ряд тел, уложенных в стороне, под навесом. Тех, кого мне не удалось спасти этой ночью. Они лежали, накрытые грубыми холстинами, и в предрассветных сизых сумерках казались просто спящими, уставшими после тяжелой битвы.
– Вальхаллы вам, друзья… – хрипло прошептал я. Затем поднес рог к губам и сделал большой, обжигающий глоток. Сладость смешалась с горечью на губах, с горечью в душе. – Когда-нибудь мы обязательно встретимся. В золотых палатах Всеотца или в тенистых рощах Фолькванга. Но не сейчас… Мне слишком многое еще нужно сделать…
На периферии зрения что-то мелькнуло. Я отвернулся от трупов. На дороге, ведущей к дому, показалась пыль. Затем – четкий, неумолимый стук копыт. И силуэт всадника. Астрид скакала на своем вороном жеребце, ее распущенные рыжие волосы развевались за ней, как пламенное живое знамя. Она подскакала ко мне, резко, почти жестоко осадив коня прямо у крыльца. Клубы пыли окутали нас, заставив меня закашляться. Ее лицо было бледным, исчерченным сажей, пылью и усталостью.
Она соскочила с седла, не дожидаясь помощи, и бросилась ко мне, обвив мою шею руками с такой силой, словно боялась, что я исчезну.
– Я так устала, Рюрик… – ее голос был сдавленным, надтреснутым, в нем не осталось ни капли сил. – Так устала от этой смерти… От этих тел, которые не кончаются… От этих слез… Я помогала женщинам опознавать их… В общем, не всех нашли… Не всех…
Я обнял ее в ответ и прижал к себе. На миг я утонул в знакомом аромате. Она пахла, как сам воздух на рассвете, когда летнее солнце только касается верхушек сосен, а в ложбинах еще дремлет ночная прохлада. Это был запах луговых трав, собранных в полдень на самом краю леса – не просто мяты и ромашки, а чего-то большего: сухой пыльцы тысячелистника, терпкого донника, чабреца, что цепляется за подол платья, и тонкой, едва уловимой горчинки полыни.
Она была измотана до предела, испачкана. Ее неземная красота была опалена огнем и горем. Но для меня она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видел в обеих своих жизнях.
– Все кончено, самая страшная часть, – прошептал я ей в волосы, целуя макушку. – Позади. Мы выстояли.
– До сих пор не могу поверить… – она отстранилась. В ее сапфировых глазах стояли слезы. – Что ты вернулся ко мне. Я думала… я видела, как ты падаешь с того утеса…
– Меня не так-то просто убить, – я попытался улыбнуться, но получилась лишь усталая, кривая гримаса. Я наклонился и поцеловал ее. Сначала мягко, почти нежно. Затем с большей страстью, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами – страх потери, радость возвращения, надежду на будущее, обещание быть рядом. Она ответила мне с тем же пылом.
– Я больше никуда тебя не отпущу, – сказала она, прижимаясь лицом к моей груди. – Никогда и никуда.
– Ты ж, мое солнце… – я гладил ее по волосам, по спине, чувствуя, как дрожит ее тело. – Все, что я делаю, я делаю ради того, чтобы у нас было «завтра».
Мы замолчали. Солнце начало медленно подниматься из-за пепелищ, окрашивая небо в сумасшедшие, пронзительные тона: багровые, как кровь, золотые, как Вальхалла, и синие, как ее глаза…
* * *
Он лениво, с чувством собственного достоинства развалился на массивном дубовом троне. В Альфборгском пиршественном зале стоял сдержанный, но довольный гул. Шум пира. Запах жареной свинины, свежего хлеба и крепкого меда щекотал ноздри.
Торгнир позволил себе расслабиться, откинувшись на спинку. Небольшое празднество для ключевых хёвдингов и верных дружинников было необходимо. Нужно было смазывать лояльность, подогревать амбиции и напоминать, кто здесь источник милостей и даров.
К нему приблизилась молодая рабыня. У нее были большие, как у испуганной лани, глаза. Она поднесла ему массивный серебряный кубок. Торгнир принял чару, но его сальный взгляд задержался на девушке: скользнул по гибкому стану, оценивающе остановился на длинной беззащитной шее, на родинке у правой ключицы.
Пожалуй, ночь он проведет именно с ней. Нужно же как-то снимать давящее бремя власти. Мысль о том, чтобы сломать эту хрупкую волю и согреть ею свою холодную постель – была сладкой и неотступной.
В этот момент один из его хускарлов наклонился к его уху, нарушив сладостные планы.
– Ярл… ваш отец… – прошептал он. – Ему стало значительно лучше. Слишком хорошо. Сегодня днем, когда меняли стражу, он попытался бежать. Уговорил двух молодых стражников, сулил им золото, земли и милость Лейфа, если те помогут ему добраться до Буяна.
Торгнир поморщился, словно от внезапной боли под ложечкой.
– И что? – спросил он тихо, чтобы не слышали сидящие рядом подвыпившие хёвдинги.
– Один из наших парней, новый, с горячим нравом… он не стал церемониться. Сильно ударил старого ярла. В лицо. Сломан нос, я думаю. Зубов, наверное, лишился. Сейчас оба стражника в яме, а старик под замком, под усиленной охраной. Ведет себя тихо. Смотрит в стену.
Торгнир медленно поставил кубок на резной подлокотник трона. Гнев подступил к горлу, требуя выхода. Но он сдержал его. Вдавил обратно, вглубь, превратив в ледяную глыбу.
– После пира, – сквозь стиснутые зубы произнес он, – приведи ко мне этого ретивого стражника. Я поговорю с ним лично. Объясню, чем чревата излишняя… самодеятельность. Мой отец – не обычный пленник. С ним нужно обращаться… бережно. Он все еще ярл Альфборга по крови. И мой отец!
– Будет исполнено, ярл.
Хускарл отступил, растворившись в тени колонн. Торгнир снова взял кубок, но вкус меда стал отдавать желчью и пеплом. Мысль об отце, старом и сломанном, но все еще опасном, все еще способном влиять на умы даже из заточения, отравляла все удовольствие от пира. Он уже собрался было грубым жестом подозвать к себе дрожащую рабыню, чтобы забыться в ее молодой плоти, как вдруг тяжелая дубовая дверь в зал с грохотом распахнулась, ударившись о каменный косяк.
На пороге возник запыхавшийся человек. Его одежда была в грязи и порвана в клочья, волосы слиплись от пота и дорожной пыли, но глаза горели лихорадочным, торжествующим возбуждением. Разведчик. Лучший из тех, кого Торгнир отправил следить за буянскими берегами.
Гул в зале стих, сменившись настороженной тишиной. Все взгляды устремились на вошедшего.
Торгнир медленно, с подчеркнутой, почти ритуальной величественностью, поднялся с трона. В его позе была театральная мощь, рассчитанная на публику, на будущие саги.
– Говори! – его голос властно разнесся под закопченными сводами и вызвал легкое, угрожающее эхо.
Разведчик, тяжело дыша, склонил голову в почтительном поклоне.
– Ярл! У меня прекрасные новости! Вести с Буяна! Бьёрн Веселый пал! Весь его род вырезан под корень! Харальд Прекрасноволосый, потрепанный и битый, бежал с остатками своего флота на запад! Буянборг победил, но полегло там викингов – не счесть! Город лежит в руинах, раненых – больше, чем здоровых! Они едва держатся на ногах от усталости и горя!
Торгнир замер на мгновение. Затем на его лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Он поднял свой кубок высоко над головой.
– Друзья мои! Братья! Альфборгцы! – его голос загремел неподдельным ликованием. – Слышите⁈ Слышите эту музыку, что нам принесли⁈ Это значит, что наше время пришло! Бьёрн, который зарился на наши земли, который считал себя хозяином этих вод, – мертв! Харальд, который мечтал склонить нас на колени, – бежал, как побитая собака, поджав хвост! Их силы сломлены! Перемолоты в крошку! И это – наш шанс! Наш великий шанс!
Он обвел взглядом зал, встретившись глазами с каждым хёвдингом, с каждым воином. В его глазах мелькнула уверенность и обещание добычи и славы.
– Это шанс взять под контроль весь остров! Шанс стать по-настоящему сильными! Свободными! Не быть ничьими вассалами! Не платить никому дань! Надеюсь, никто из вас больше не сомневается в моей проницательности⁈ Все, что я делал – мой переворот, моя твердая рука – все это было ради величия Альфборга! Ради вас! Ради ваших детей!
Он сделал паузу, набирая воздуха для финального, решающего удара. Зал замер в напряженном ожидании. Даже пламя факелов, казалось, перестало колыхаться.
– И завтра… С ПЕРВЫМИ ЛУЧАМИ СОЛНЦА, МЫ НАЧНЕМ ПОДГОТОВКУ К ВОЙНЕ!!! И ВСКОРЕ ОТПРАВИМСЯ ЗА ДОБЫЧЕЙ! ЗА СЛАВОЙ! ЗА ВЛАСТЬЮ! ЗА ВЕЛИКИМ АЛЬФБОРГОМ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ДЕРЖАТЬ В СТРАХЕ ВСЕ ПОБЕРЕЖЬЕ! СКОЛ!!!
Пиршественный зал взорвался. Сотня глоток выкрикнула в унисон. Кубки с размаху бились о дубовые столы, мед и пиво лились рекой, заливая дерево, одежды и соломенный настил. Грохот был оглушительным, своды дрожали, с потолка сыпалась пыль.
– СКОЛ! СКОЛ! СКОЛ! СЛАВА ТОРГНИРУ! СЛАВА ЯРЛУ АЛЬФБОРГА!
Торгнир стоял, впитывая эту прекрасную музыку. Он смотрел на ликующие, искаженные жадностью и хмелем лица, на поднятые кубки, на сверкающие глаза своих воинов. Он был на вершине. Все складывалось так, как он и планировал. Путь к трону всего острова был открыт. И он первым, пока другие зализывали раны, сделает этот решительный шаг. Он улыбался. Широко и победоносно. Вскоре Альфборг обязательно возьмет свое, и отец будет гордиться им!
Глава 3
Сознание возвращалось нехотя, словно выныривало из древесной смолы. Первым пришло чувство глухой и размытой ломоты во всем теле. Затем – холодный липкий пот на затылке и огненная нить боли в ноге.
Я лежал на широком ложе в покоях Бьёрна. Полуденные лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, били мне прямо в глаза и заставляли жмуриться.
Я проспал целые сутки. Цикл дня и ночи. И никто не посмел меня потревожить. Не посмел или… понял. Понял, что чаша переполнена, что ресурсы даже «Дважды-рожденного» не безграничны.
С трудом усевшись с краю, я почувствовал, как боль вонзилась в виски. Слабый, но противный озноб пробежал мурашками под кожей. Меня лихорадило… Слабенько, но предупреждающе…
Я принялся осматривать свои раны. Повязка на икре сочилась желтовато-кровянистым пятном. Запястье, поврежденное в схватке с воином Харальда, распухло и горело, как раскаленный уголь.
Я размотал пропитавшиеся потом и сукровицей тряпки и сморщился от противного запаха. Промыл раны остатками кипяченной воды из глиняного кувшина, стоявшего на табурете. Потом достал из-под подушки маленький, тщательно завернутый в ткань сверточек – мой личный неприкосновенный запас полезностей: мед, смешанный с толчеными травами, ивовая кора и клюквенная кашица.
Я сдобрил раны медом и клюквой, затем перевязал их свежими лоскутами, сорванными с края простыни. Движения были выверенными, автоматическими. Уже давно успел набить руку.
А когда я принялся старательно пережевывать ивовую кору, скрипнула дверь. В проеме, окутанный утренним полумраком коридора, возник Эйвинд. На его лице играла знакомая ухмылка, а в руке он держал большой резной рог.
– На, вот выпей, конунг! – протянул он мне рог, шагнув в комнату. – Сладкий сон и хворь отгонит. Гарантирую!
Я поморщился, пытаясь встать. Каждая мышца в теле отзывалась пронзительной болью.
– Пить с самого утра? – хрипло проворчал я. – Не самая лучшая затея, знаешь ли…
– Ну, если ты не хочешь… – Эйвинд сделал театральное движение, будто отводя рог, но в его глазах прыгали чертики. Он знал, что я не откажусь.
– Давай сюда… – я сдался, взял тяжелый рог и сделал несколько долгих глотков. Янтарная бражка обожгла горло, но тут же по телу разлилось блаженное обманчивое тепло, на миг отогнав озноб. Так себе панацея, но сейчас ничего лучшего под рукой не было.
Положив рог на сундук, я подошел к большой деревянной бадье с водой, щедро зачерпнул и начал умывать лицо, шею, грудь, смывать с себя остатки сна и болезненного пота. Холод обжег кожу, заставив вздрогнуть и прочихаться, но голова прояснилась.
Из открытого окна, выходящего во внутренний двор, донеслись приглушенные голоса. Я выглянул. Астрид, моя красавица, стояла рядом с Вёльвой. Они о чем-то тихо, но оживленно беседовали. Астрид оживленно жестикулировала, ее лицо было серьезным, Вёльва внимательно слушала и периодически кивала.
Мое сердце сжалось от странной смеси грусти и нежности. Мы не спали эту ночь вместе. Она осталась с другими женщинами, помогая готовить тела к погребению, омывая их, облачая в чистые рубахи, а я рухнул здесь, в одиночестве, как подкошенный. И что удивительно – я не спешил торопить события. Не рвался в ее объятия, как изголодавшийся зверь. Сейчас мне было достаточно просто знать, что она здесь, рядом. Что она жива.
Девушка, словно почуяв мой взгляд, повернула голову. Ее лицо озарилось слабой, но желанной улыбкой.
– Рюрик! Наконец-то ты проснулся! Мы уж думали, ты заболел.
Я вышел к ним на крыльцо, опираясь на косяк, стараясь не хромать слишком явно. Благо Эйвинд не пытался мне помочь. Я не хотел выглядеть слабым в глазах любимой женщины, и мой друг это прекрасно понимал.
– Так и есть. Но это мелочи…
Астрид нахмурилась, ее тонкие брови сдвинулись, в сапфировых глазах мелькнула тревога.
– Что случилось?
– Ерунда… – махнул я рукой, стараясь, чтобы это выглядело убедительно, – Просто раны ноют. Ничего страшного. Пройдет.
Вёльва медленно перевела на меня свой мутный белесый взгляд.
– Я могу осмотреть тебя, Рюрик. Правда, не сейчас. – бросила она. – Души не могут ждать. Им нужен путь. Нам нужно идти к побережью и провести обряд.
Эйвинд, стоявший поодаль, кивнул, и его лицо стало серьезным.
– Да-да! Пока ты спал, мы всех своих выволокли на берег и подготовили погребальные плоты с ладьями. Бьёрна, Ингвильд, мальчишек, Сигурда… всех, кого смогли опознать. Нам нужно попрощаться с героями. Проводить их до врат Вальхаллы.
Мне ничего не оставалось, как молча кивнуть и последовать за ними. Спускаться к побережью пришлось, преодолевая каждый шаг. Нога горела, словно в нее вставили раскаленное лезвие, но я стиснул зубы и шел, опираясь на посох, который мне любезно подсунул Эйвинд.
Берег представлял собой душераздирающее и одновременно величественное зрелище. Десятки плотов и несколько настоящих ладей, уцелевших в бою или поднятых со дна бухты, стояли на отмели, готовые к своему последнему плаванию. Они были убраны еловыми и сосновыми ветвями, а на них, уложенные на щиты, покрытые лучшими плащами, шкурами и кольчугами, лежали тела павших. Воздух был густым и тяжелым от запаха смолы, хвои, морской соли и смерти. Сотни людей столпились на берегу – бледные, закопченные, с пустыми от горя или застывшими в суровой решимости глазами. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь мерным плеском волн, криком чаек и сдержанными всхлипами.
Вёльва, поднявшись на большой валун, поросший скользким зеленым мхом, воздела руки к небу, где медленно плыли рваные, свинцовые тучи. Ее голос ритуальным ножом вспорол эту тишину.
– Один! Всеотец! Прими в свои чертоги могучих воинов! Они пали с мечом в руках, их кровь оросила эту землю, а ярость ослепляла врагов! Пусть валькирии проводят их в золотые палаты Вальхаллы, где их ждут бесконечные пиры, песни скальдов и вечная слава! Фрейя! Богиня любви и битвы! Возьми к себе тех, кто пал с честью! Чьи сердца были чисты, а руки крепки! Пусть их души найдут покой в твоих зеленых, тенистых лугах Фолькванга! Духи земли, моря и ветра! Примите их тела, верните плоть кругу бытия, а дух – великому потоку, что течет через Мидгард!
Она говорила долго, обращаясь к богам, к стихиям, к самой судьбе – Урдр. Люди слушали, затаив дыхание, их лица были обращены к ней, словно к источнику последней надежды. Затем она повернулась ко мне, и ее палец, костлявый и прямой, указал на меня.
– Рюрик, Дважды-рожденный! Наследник дела павших! Скажи свое слово. Они шли за тобой. Они видели в тебе будущее. Проводи их с честью.
Все взгляды устремились на меня. Комок подкатил к горлу. Я подошел к самому краю воды, к тому месту, где на огромном, почерневшем от крови и гари драккаре, убранном щитами и рваными знаменами, лежали Бьёрн, Ингвильд, их сыновья и Сигурд. Я видел их лица, будто заснувшие, но не обретшие покоя, и не находил слов. Все, что я знал – заученные речи из учебников, пафосные цитаты из саг, сухие строчки летописей – казалось мелким, ничтожным, картонным перед лицом этой подлинной, всесокрушающей трагедии.
Но молчание было бы предательством…
– Они не умерли! – мой голос сорвался на хриплый, надрывный крик, но его было слышно до самого конца берега, до самых скал. – Они ушли в легенду! Бьёрн Веселый, чей топор пел песню ярости! Сигурд Крепкая Рука, чья честь оказалась крепче стали! Ингвильд, чья любовь согревала очаг этого города! Аксель и Олаф, чья кровь была невинна, а смелость – велика! И многие другие! Наши братья, сестры, мужья, жены и дети! Их имена будут петь скальды, пока стоят эти скалы и шумят эти моря! Пока потомки наших потомков будут рождаться под этим небом! Они защищали свой дом, свой очаг, свою честь! Они показали нам, что такое настоящая ярость и настоящая верность! Они пали, но их дело живет! В каждом из нас! В каждой поставленной стене, в каждом поднятом мече, в каждом вздохе свободного человека! Мы будем помнить! Мы будем строить! Мы будем жить! И каждый раз, поднимая рог с медом, мы будем вспоминать их! Мы будем говорить: «За них!» Пусть огонь очистит их души, пусть вода унесет их к берегам вечности, пусть ветер развеет их прах в звездной пыли! Вальхалла ждет! Фолькванг ждет! Они уходят в бессмертие!
Я схватил горящий факел, который протянул мне Эйвинд. Рука дрожала. Я шагнул в ледяную, обжигающую воду и поднес огонь к смоляной пакле, густо уложенной под бортом драккара Бьёрна. Пламя с сухим, жадным треском схватилось, поползло вверх по потемневшему дереву. Вслед за мной десятки и сотни других факелов коснулись погребальных костров.
Вскоре весь берег озарился очищающим заревом. Жар бил в лицо, заставляя отступать, дым щипал глаза и застилал горизонт. Ладьи и плоты, подхваченные течением и попутным ветром, медленно поплыли в сторону открытого моря, превращаясь в плавучие погребальные костры. Это было и ужасно, и прекрасно. Смерть и возрождение. Конец и начало.
Астрид стояла рядом, беззвучно плача, ее плечи мелко дрожали. Я обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее слезы просачиваются сквозь ткань моей рубахи. Она прильнула ко мне, и мы молча смотрели, как уплывают в последний путь те, кто был нам семьей, опорой и прошлым.
Люди вокруг начали тихо, на низких нотах, напевать древнюю погребальную песнь. Голоса сливались в единый гул, полный скорби, тоски и торжественной силы. Я чувствовал их поддержку, их общую боль и их молчаливое согласие нести это бремя вместе…
Когда последняя горящая ладья скрылась в утренней морской дымке, а пепел начал оседать на воду, наступила пора возвращения к жизни. Которая, как оказалось, никуда не делась и требовала к себе немедленного, сурового внимания.
Я собрал вокруг себя тех, на кого мог положиться. Их оказалось немного.
– Ладно, – начал я, переводя дух и чувствуя, как лихорадочная дрожь снова пробивается сквозь усталость. – Почести мертвым отдали, а теперь надо позаботиться о живых. Все наши люди должны быть сыты, одеты и ночевать в теплых домах, не переживая, что враг нагрянет в любой момент. План такой…
Я повернулся к коренастому и крепкому Торгриму.
– Дружище, на тебе – все, что связано с деревом и камнем. Это основа нашего выживания. Возьми пленных, раздели их на группы под присмотром наших людей. Первая пусть валит лес на северных склонах. Нам нужны бревна для новых домов. Вторая пусть таскает камни с восточного карьера. Мы усилим основание стен, наберем снарядов для рогаток. Третья пусть расчищает завалы в порту, разбирает обломки драккаров. Нам нужны хоть какие-то временные причалы, чтобы хоть какая-то ладья могла пришвартоваться. Смотри за ними в оба. За малейшую провинность, за саботаж жестоко наказывай, но без фанатизма. Труд должен быть тяжелым, каторжным, но не смертельным. Они – наш ресурс. Вот пусть и отрабатывают свою жизнь.
Торгрим, погладив свою темную смоляную бороду, кивнул.
– Будет сделано, Рюрик. У меня уже есть кое-какие мысли по новым укреплениям. И земляной вал не помешает. Поставлю своих, самых злых и беспристрастных парней надсмотрщиками. Сделаем из этих выродков работяг.
– Асгейр, – мой взгляд перешел на рыжего великана. – Твоя забота – скот и продовольствие. Полный живот – основа духа. Обойди все уцелевшие загоны, пересчитай каждую корову, каждую овцу, каждую свинью. Организуй охрану для пастбищ. Мало ли, голодные волки или… другие «охотники» объявятся. Найди тех, кто разбирается в копчении и засолке мяса, в вязке вяленой рыбы. Зима близко, нужно делать запасы, пока не ударили морозы. И сгоняй на рыбалку всех, кто может держать весло и сеть – стариков, пацанов, женщин. Рыба сейчас – наше все.
Асгейр улыбнулся и щелкнул пальцами.
– Не переживай. Мой собственный хутор почти уцелел, а скот невредим. Поделюсь со всеми, без лишних слов. И рыбаков соберу – старики знают лучшие места, а молодежи силы некуда девать. К зиме будем с запасом, клянусь бородой Тора!
– Благодарю! – бросил я.
– А что мне делать? – недоуменно спросил меня Лейф.
– А твоя задача прежняя, мой друг. И это безопасность. Организуй постоянное дежурство на всех подступах к Буянборгу. На этот раз – по широкому периметру. Выставь дозоры на холмах, чтобы ни один враг не подошел незамеченным. И присматривай за пленными вместе с Торгримом. Если кто-то вздумает поднять мятеж или бежать – действуй быстро и жестоко. Твои воины пусть будут костяком охраны, ее стальным хребтом.
Лейф мрачно кивнул.
– Мои воины уже на позициях. Ни одна ворона без моего ведома не пролетит. А что касается пленных… – он сжал кулак. – Будут послушны, как овцы.
– Вот и отлично! Эйвинд! – я повернулся к своему другу, к его худощавой, жилистой фигуре и вечно насмешливому взгляду. – Ты – мои глаза и уши. Моя тень и мой голос. Ходи среди людей, слушай, о чем говорят у колодцев, у костров, в новых землянках. Узнай, кто в чем нуждается, у кого болит душа, кого гложет обида. Любые слухи, любое недовольство, любой шепоток – сразу мне. И присмотри за нашим «другом» Берром и его свитой. Мне очень интересно, чем он дышит, куда смотрит и какие монеты пересчитывает в своем уцелевшем доме.
Эйвинд усмехнулся, и в его глазах блеснули знакомые озорные огоньки.
– Будет тебе полный отчет, конунг! Разнесу уши во все стороны. Стану тенью каждого, от последнего бонда до самого жирного Берра. Все тайное станет явным.
Они разошлись, каждый по своему делу, а я остался стоять на берегу, глядя, как кипит работа. Пленных уже вели в лес. Слышались мерные удары топоров, скрежет волокуш по камню, отрывистые команды. Буянборг потихоньку, с болью и скрипом, словно тяжелораненый зверь, начинал шевелиться, подавать признаки жизни.
Следующей моей задачей была точная и беспристрастная оценка наших ресурсов. Голодная холодная зима могла добить тех, кого пощадили топоры Харальда. Я нашел Астрид, которая как раз заканчивала распределять последние запасы зерна из полуразрушенного амбара.
– Пойдем со мной, – сказал я ей, беря ее за руку. Ее пальцы были холодными и шершавыми от работы. – Нужно понять, на что мы можем рассчитывать.
Она кивнула, вытерла руки о грубый передник, и мы отправились в обход уцелевших амбаров и кладовых на окраине поселения. Картина была пестрой, как лоскутное одеяло. Один амбар, принадлежавший одному из верных хёвдингов Бьёрна, был полон наполовину – ячмень, рожь, овес лежали в крепких бочках и мешках. Другой, поменьше, оказался почти пуст, лишь на дне зияли жалкие горстки зерна. Мы обошли все уцелевшие хранилища, и Астрид, знавшая, как свои пять пальцев, каждую семью, каждое хозяйство, тихо комментировала:
– Это закрома Асвальда. Он всегда держал самые большие запасы, торговал с южанами и ботландцами. Вон те бочки с рожью – с его восточных полей. А это – амбар старого Вермунда. Он беден, земли у него каменистые, ему самому на зиму едва хватит. Отбирать у него – все равно что убивать.
Затем мы осмотрели загоны со скотом, разбросанные по защищенным долинам вглубь острова. Большую часть стад, как я и надеялся, успели угнать от греха подальше. Мычали коровы, блеяли овцы, хрюкали свиньи. Их было меньше, чем до набега, много меньше, но все же стадо было внушительным. Это вселяло надежду.
Вернувшись в дом Бьёрна, я сел за грубо сколоченный стол, взял заостренную палочку и начал наносить на бересту черточки, зарубки и римские цифры – все, что помнил. Складывал, вычитал, делил. Астрид сидела рядом, наблюдая за моей работой с тихим изумлением.
– Итак, – подвел я итог, отложив палочку, – зерна, если распределить строго по-минимуму и ввести твердые нормы, хватит, возможно, до середины зимы. Мяса – дольше, особенно если будем активно ловить рыбу и не будем брезговать дичью. Но это – идеальный расчет. Без учета порчи, воровства, без учета того, что Берр и ему подобные могут отказаться делиться своими личными запасами. И без учета возможного падежа скота.
Астрид смотрела на мои закорючки с любопытством и легкой улыбкой.
– Ты считаешь, как самый жадный сборщик податей из саг о конунгах-тиранах, – сказала она.
– Выживание – это всегда расчеты, моя любовь, – вздохнул я, потирая переносицу. – Грубые, беспощадные и очень скучные. Никакой романтики. Но вывод таков: мы выживем. Если будем действовать сообща и если нам хоть немного улыбнется удача.
Астрид молча встала, обошла стол и взяла меня за руку.
– Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. Нужно отвлечься от этой скуки, иначе сойдешь с ума.
Мы вышли из дома и стали подниматься по узкой, известной лишь местным тропе на один из высоких холмов, что кольцом окружали Буянборг. Подъем давался мне тяжело. Рана в икре горела адским огнем, и я несколько раз вынужден был останавливаться, чтобы перевести дух. Астрид терпеливо ждала, ее рука была моей опорой. Наконец мы вышли на вершину.
