Текст книги "Последние каникулы"
Автор книги: Иван Сабило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Подкатив к своему гаражу, Григорий плавно затормозил:
– Иди покажись нашим дамочкам, чтоб не переживали, а я – мигом!
Федор поднялся по лестнице и позвонил, но ему не открыли. Когда появился Григорий с ключами и они вошли в квартиру, то увидели на столе записку, написанную рукой Таисьи Максимовны:
«Феденька и Гриша, мы не дождались вас, ушли к Опалевым. А вы, когда накатаетесь, или туда приходите, или дома ждите нас. Вернемся, когда сможем».
4
Федор давно понял, что Григорий – это человек, который прожил сто лет на необитаемом острове, лишенный человеческого общения, потому что он говорил, говорил, говорил, не слушая возражений, не стараясь понять, интересны ли собеседнику его речи, не замечая зевков собеседника и его слезящихся от скуки глаз. Он говорил о машине и бензине, о мозолях и помидорах, о гаражах и виражах, о манной каше и простокваше, и все ему казалось складно, «все путем».
Федор даже вздремнул под его слова, как под журчащий ручеек, и Григорий видел, что Федор дремлет, но продолжал говорить и говорить, и, проснувшись, Федор услыхал:
– Мужик-то я ничего, только болтун большой, не обращай внимания, слушай дальше… Поначалу я в этой комнате спал. А зимой дверь на входе заменили: ветер дует и дует, а она скрипит и скрипит – несколько раз вставал, закрывал плотнее, а жильцы идут, опять не закроют, опять скрипит…
От его нескончаемых речей Федор почувствовал себя плохо. К тому же он все время помнил, что его приглашала Наденька, и, не выдержав более, он встал с дивана, с хрустом потянулся:
– Пойду проветрюсь.
– Что ж, пойди, – рассмеялся Григорий. – Остальное я тебе потом доскажу.
Федор спустился во двор, не зная, куда идти, и, вспомнив, что Надя жила в шестнадцатой квартире, вошел в парадное, поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. Дверь открылась – на пороге стоял высокий светловолосый парень лет двадцати пяти.
– Тебе кого?
– Надежду.
– Неплохо для начала, а мечту не нужно?.. Входи.
Из комнаты выскочила Надя, на ней был голубой халат и желтые шлепанцы. Волосы она держала обеими руками над головой, пытаясь обуздать их черной лентой. Наконец ей это удалось, она бросила их за спину и, подбоченясь, произнесла:
– Часы бегут, и дорого мне время – я здесь тебе назначила свиданье не для того, чтоб слушать нежны речи…
В этот миг из-за двери высунулась голова в большущих очках – Федор увидел высокую, тощую девицу в бледно-сером платье.
«Это и есть Мечта!» – мысленно улыбнулся он и обратился к Наде:
– А дальше?
Надя рассмеялась:
– Молодец, что пришел! Знакомься: это – Александр, он же Саня, он же Лжедмитрий, который всем говорит, что я – его невеста, и все этому верят. К сожалению, я тоже. А вообще он начинающий писатель и переводчик, то есть пишет мало и плохо, но зато, бумаги Переводит!.. Не обижайся, голубчик, я шутя. Кстати, он же заядлый парусник и занимается в секции под руководством твоего папы. Они уже не раз ходили по Ладоге, даже на Валааме были, и собираются снова… Это моя подруга Сонечка, она художница, учится в Мухинском училище и мечтает после окончания поехать в Алма-Ату на киностудию «Казахфильм». А это, – показала на Федора, – мой двоюродный брат, и он у нас не был… сколько ты у нас не был?
– Девять лет.
– Вот, он не был у нас девять лет, представляете, сколько мы потеряли?!..
Саня протянул руку и повел Федора в Комнату. Сюда пришла и Сонечка, остановилась посреди комнаты, внимательно разглядывая гостя, и села на диван.
* * *
В комнате был большой стол, на нем лежали книги и листы с напечатанным на машинке текстом. Поверх листов – две шариковые ручки; на окне – голубые шторы, свисавшие до пола; на стене – два портрета: на одном – седовласый человек в пенсне, на другом – молодая женщина с тонкими чертами лица и глубокими темными глазами.
– Наденька завтра в Ялту едет, может, плавать научится, или что, – тихо начала Сонечка.
– Учиться плавать нужно в детстве, когда страх чего-то не уметь выше страха помереть, – произнес Саня.
Вошла Надя, она уже успела переодеться: теперь на ней были черные вельветовые брюки и черная кофта с длинными широкими рукавами. Присела на краешек стула, отчего-то вздохнула и обратилась к Федору:
– Пожалуйста, расскажи нам о себе.
Федор пожал плечами, испуганно взглянул на Сонечку, будто просил помощи.
– Ну, ты в школе учился, или что? – спросила она. – В какой класс перешел, в десятый? А кроме школы чем-нибудь занимался, может, рисованием, пением, или что?
– Спортом.
– Вот, уже интересно. И какие-то результаты есть?
– Недавно стал вторым призером первенства Ленинграда по боксу.
– Я так и знала! – трагическим голосом произнесла Сонечка и забилась в угол дивана. – Чудеса в гостиной!
Федору показалось, будто она смеется над ним, но, взглянув в ее лицо, почти половину которого занимали очки, на ее длинные руки с тонкими пальцами, вспомнив ее такое необычное и постоянное «или что», он понял, что она дружески помогает ему войти в новую для него компанию.
– У меня еще вопрос: скажите, Федя, и вы могли бы, например, на улице победить хулигана?
– Мог бы, только…
– Понимаю, – остановила Сонечка. – И все же объясните, пожалуйста, для чего занимаются спортом? Для чего эти рекорды, гонки, турниры, или что?
Федор опустил глаза. Действительно, для чего все это, если не иметь главного результата, не спортивного, нет, а главного… какого он не добился тогда, в магазине?
– Я скажу! – встрепенулся Саня. – Для того, чтобы у человека все оставалось на месте: голова, руки, ноги – и все нормально действовало, работало. А если серьезно, то чемпионы и рекордсмены показывают обывателям, что можно сделать с собой, чего можно достичь…
– А если не покажут, то все, да? Вот, например, сколько бы кто-то ни прыгал в высоту – два метра или даже три, – я как прыгала в школе восемьдесят сантиметров, так и теперь прыгну, а то и меньше. Ведь оттого, что кто-то прыгает на два метра, я же свою высоту не увеличу? Зачем он тогда прыгает?
– Но ведь оттого, что ты прекрасно рисуешь, я же все равно рисовать не умею, или что? – передразнил ее Саня.
– Не груби, – вступила в разговор Надя. – Я хочу понять другое… Для меня человеческое лицо священно, а по нему так бьют, так бьют!.. Я видела по телевизору…
– Значит, есть что-то важнее, чем лицо, – усмехнулся Саня.
Федору захотелось объяснить, для чего приходят в спорт, для чего он сам занимается боксом; он еще не знал, о чем будет говорить, но и остановиться уже не мог. И неожиданно для себя вдруг сказал то, чего на самом деле не было, но что должно было быть:
– Недавно я с Алей зашел в магазин… там ее пытались обидеть, но я заступился. Теперь я благодарен боксу за то, что не оказался трусом…
Он еле выговорил последние слова, но увидел, что ему поверили, и теперь не нужно спорить, для чего люди занимаются спортом, – конечно, для того, чтобы быть людьми, и уж если иметь лицо, то настоящее, человеческое… Не для себя, не для собственной славы сказал он неправду, а для славы бокса, для спорта вообще, и пусть они его простят!..
* * *
Некоторое время все четверо молчали. Но вот Сонечка поднялась, отошла к дверям. Вскинув голову, вдохновенно произнесла:
– Это замечательно! Это самое большое удовлетворение – увидеть, как при тебе наказан твой обидчик!
И вдруг глаза ее наполнились слезами, она поднесла руки к лицу и отвернулась к стене.
– Соня, голубчик мой! – встревожилась Надя, бросаясь к ней. Обняла за плечи, усадила на диван. – Тебя расстроил этот мальчишка? Не слушай, он чепуху несет, не стоит расстраиваться из-за чепухи.
– Нет, он прав, – сказала Сонечка. – Помнишь, я зимой ходила с огромным синяком? Так стыдно было… Я всем говорила, будто упала со стула, вворачивая лампочку. Даже себе не признавалась, как это было на самом деле. И тем более никому другому. Боялась…
– Да что же с тобой было? – спросила Надя, улыбаясь, но уже начиная переживать вместе с Сонечкой.
Сонечка поправила очки, снова села на диван. И стала рассказывать, как прошлой зимой ей часто приходилось ездить в Гатчину к заболевшей сестре. Однажды вернулась поздно, сошла с электрички – темно, снег под фонарями блестит, на улице – ни души. Сначала хорошо было: тихо, ясно, звезды на небе сияют. Уже магазин миновала, почти к дому подошла, и тут сзади – шаги. Слышно, не один человек, а несколько. И снег поскрипывает царапающим стеклянным скрипом. Она быстрей – и шаги быстрей, уже бежать стала, а тут сзади – хвать ее за плечо. Повернулась – здоровенный парень держит за руку. Стала соображать, что на разбойника не похож: модный полушубок, шапка из бобра. За ним – еще двое, чуть поотстали, наблюдают издали. Парень спросил, куда она бежит. Ответила как можно дружелюбнее и сумочку за спину спрятала, будто в сумочке кроме носового платка, проездного билета, туши для ресниц и двух рублей с мелочью спрятаны невесть какие драгоценности. «А что ты сумочку прячешь?» – спросил – и вдруг коротко, без замаха ударил в лицо: очки – в одну сторону, сама она – в другую и поползла на коленях, сумку оставила, руками шарит в снегу – очки ищет, хотя не нужны ей в эту страшную минуту очки.
– Какой ужас! – сказала Надя.
– Ой, как плохо тогда было, даже показалось, что это и есть война, или что?.. А он – мой палач и убийца… думаю, почему он меня ногами не бьет, ему так удобно подфутболить мою голову. И тут слышу: «Держи, ангел». И протягивает очки и сумку. А когда я, шатаясь, встала, он пальто начал отряхивать, под руку взял и к дому ведет. Крикнуть бы, позвать на помощь, а чувствую, не крикну, не позову, потому что соображать перестала…
– А я бы кричала, – сказала Надя. – Такой бы крик подняла!
– Я же говорю, что после этого удара будто окаменела, будто кукла: ноги переставляю, а кругом и внутри все пусто и слепо. Он подводит меня к самому дому, к парадному, в подъезд входим, следом те двое плетутся – по шагам слышно. Он останавливает: «Ну, врезать еще разок?..» Я хочу сказать, что меня еще никогда не били, что я в школе хорошо училась, стенгазету делала и что меня все любят, хоть я и некрасивая, и что рисовать умею… В общем, все-все, только чтобы он понял меня и пощадил. А вместо этого вдруг говорю ему: «Как хотите, мне безразлично – бейте, раз это вам просто…»
– Как страшно, Соня…
– А он вместо того, чтобы ударить, говорит: «Видать, ты ничего, ангел, вижу, что зря тебя наказал. Ну, иди, больше тебя никто не обидит».
– Ты видела его после этого?
– Да, сам подошел. Подходит недавно – рубашечка оранжевая, джинсы – и спрашивает: мол, узнаешь, ангел? Я сразу узнала, но вида не подаю. «Крестный я твой, помнишь, зимой очки помог найти, которые ты случайно уронила?» Смотрит в глаза и улыбается – здоровый такой и даже красивый парень… А ты, Наденька, говоришь – лицо!.. Голову опустил и говорит: «Не поверишь, ангел, а я после этого много думал. Даже встретиться хотел, извинения попросить…»
Снова наступила тишина. Саня из угла скатерти сворачивал трубочку. Надя, съежившись на диване, обхватив себя руками за плечи, испуганно смотрела на Сонечку. И Федор смотрел на Сонечку, но думал не о ней. Он вспомнил слова отца про дедушку Максима: «Своя линия!..» А в чем эта «своя линия» для Сонечки? Что она может, если даже у нее будет «своя линия»?.. А моя «линия» – в чем?..»
Сонечка посмотрела Федору в глаза, чуть слышно проговорила:
– Пожалуй, теперь я знаю, для чего занимаются боксом…
Саня бросил закручивать скатерть. Мрачно спросил:
– Кто этот человек?
Но Федор не дал ей ничего ответить, он встал из-за стола, шагнул к ней:
– Хотите, Соня, я буду каждый вечер провожать вас домой? Не с вами, нет, я буду идти за вами на расстоянии, и когда подойдет к вам этот человек, подойду и я. И тогда посмотрим!
Она вскинула голову и удивленно, продолжительно смотрела на него.
– Зачем?.. Я никому не жаловалась и не пыталась свести счеты. По-моему, не важно – победить или потерпеть поражение, важно – каким образом распорядиться своим поражением или своей победой…
Она взглянула на часы:
– Мне пора, мама ложится рано, придется будить. Прими, Наденька, еще раз мое соболезнование, какие-то глупости я тут развела вместо того, чтобы поговорить о твоем дедушке.
Они порывисто обнялись.
– Можно, я вас провожу? – спросил Федор.
Она обернулась, не зная, что ответить, а Надя поторопилась сказать:
– Конечно, Феденька, проводи.
* * *
На улице Сонечка спросила, умеет ли он рисовать. Федор сказал, что у него не хватало терпения, всегда что-то мешало, отрывало, всегда было что-то важнее, чем рисование; а если он все-таки рисовал, то это были какие-то монстры, какие-то бронемашины, танки, самолеты, ракеты, и все это било, стреляло, взрывало… Мама говорила, что в нем свило гнездо примитивное мышление, ибо только примитивный человек может постоянно мыслить о войне, изображать войну и драку.
– А на уроках рисования в школе?
Рисование у них преподавал человек, который приезжал в школу на велосипеде, и этого было достаточно, чтобы ребята относились к нему снисходительно, как к мальчику. А при таком отношении чему они могли научиться? Многие мотали с его уроков, а если не мотали, то ничего не делали, в то время как сам учитель, не обращая ни малейшего внимания на постоянный шум и нерабочую обстановку в классе, увлеченно создавал мелом на доске какие-то особые, ни на что не похожие рисунки.
– Например! – поинтересовалась Сонечка.
Федор поднял с дороги камешек, сошел на обочину и стал рисовать.
– Я… КУБ… КОЛОС… – произносила она вслух то, что он рисовал на земле.
– Ну, да, – сказал он. – Оказывается, именно так, графически можно записать имя белорусского поэта – Якуб Колас.
Сонечка рассмеялась и похвалила учителя рисования:
– Он вас думать учил, а вы…
Тут она умолкла и, повернув голову, посмотрела мимо своего собеседника.
Федор оглянулся: к ним направлялись двое парней, с ними его познакомил Григорий на берегу. По тому, как напряженно вглядывалась в них Сонечка, Федор понял, что она их знает и ничего хорошего не ждет.
Первым подходил Судаков. Казалось, он не замечал Сонечки, а видел только Федора.
– А ты шустрый мальчик, не успел похоронить дедушку, а уж с местными девочками гуляешь! – говорил он будто весело, но глаза его по-прежнему смотрели холодно, неподвижно. И вновь Федору сделалось не по себе, но он резко спросил:
– Что это значит?
– Не пугайся, я тебя сегодня бить не буду. В день похорон…
– Это я тебя сегодня бить не буду! – сказал Федор.
– Ого, это уже интересно… Сонечка, иди домой, мы объясним приезжему…
– Нет, – сказала Сонечка, – мы шли вместе и дальше пойдем вместе. И хватит уже вам распускать руки.
Обернувшись к своему спутнику, Судаков что-то спросил, но тот чуть заметно крутнул головой:
– Ну их, пускай идут.
– Слыхали? Мой друг вас отпускает, не забывайте его доброту, но!.. Чтоб вместе я вас больше не видел, мне это не нравится.
«Вот минута, когда нужно быть решительным», – с дикой радостью и чувством свободы подумал Федор, понимая, что он в это мгновение навсегда освобождается от рабского страха. Он чуть сдвинул левую ногу и стоял, готовый к бою.
Но Сонечка взяла его за руку и, не оглядываясь, пошла с ним по улице.
Федор ждал, что парни бросятся вдогонку, но сзади было тихо.
– Это он?
– Нет-нет, – поспешно ответила Сонечка, будто ждала этого вопроса. – Его сейчас в поселке нет.
– Неправда, это он!
На этот раз Сонечка ничего не ответила, но когда они подошли к ее дому, она низким голосом, похожим на голос Федора, произнесла:
– «Это я тебя сегодня бить не буду!» – и тут же рассмеялась. – Вы настоящий парень, Федя, и я желаю вам всегда оставаться таким.
Федор чувствовал, что краска заливает его щеки, уши, он не понимал, за что его хвалит эта высокая, нескладная девушка в огромных очках.
– Вы тоже уезжаете? – спросил он.
Она не ответила, лишь подала на прощание руку и стала подниматься по лестнице, но тут же сбежала вниз и попросила:
– Не возвращайтесь прежней дорогой, идите здесь, мимо этого забора и сада, и как раз выйдете к Надиному дому, только с другой стороны.
– Хорошо, – сказал он и вначале направился туда, куда она показала. А затем вернулся и пошел прежним путем – по дороге.
«Если он там, мы поговорим, – думал он. – Если он там, мы попробуем договориться…»
Но улица была пустынна.
5
Проснувшись, Федор открыл глаза и увидел, как солнце краешком входило в окно, серебрились цветы на обоях. На перилах балкона, прикрыв глазки розоватыми веками, дремали два воробья.
В соседней комнате разговаривали мама и Тая. Мама рассказывала, как погиб Вячеслав Александрович. Федор приподнялся на локте, прислушался.
– Ему эскадрилью дали, счастливый был, все не мог нахвалиться своим подразделением. И тут же приступили к каким-то сложным полетам… Как мальчишка, все про свои секунды, про метры, про какие-то самописцы рассказывал – после этих самописцев им отметки выставляли: то «пятерку» принесет, радуется, то мрачный вернется – летали плохо. И вот добился-таки: эскадрилью объявили отличной!.. Все Федю на аэродром возил, хотел, чтоб к самолетам привыкал. А тут подошло время отпуска, ему подошло, а мне еще нет. Ну и поехал он к своей матери один. Мама его далеко живет, за Уралом. И случился в деревне пожар – как в точности было, не знаю, только бросился он в горящий дом спасать малышей, всех спас, а сам…
Она замолчала, а Федор, словно продолжая ее рассказ в своей памяти, вспомнил, как поздним вечером у них дома раздался телефонный звонок – резкие короткие сигналы. Мама сняла трубку, сказала «слушаю» и вдруг закричала: «Кто это?.. Кто со мной говорит?.. Когда это случилось?.. Да, еду!..»
Положив трубку, повернулась к сыну. Хотела что-то сказать, но уронила лицо на руки и зарыдала…
Так не стало у него самого большого друга – летчика Вячеслава Александровича…
– Что делать, что делать, что делать, хорошие люди не щадят себя, не щадят. Он других спасал, а сам погиб, бедный, – всхлипнула Тая. – Всех жалко, мне и тебя, Тонечка, жалко, потому как вижу, что любила ты своего летчика, любила и любишь… И Рудольфа жалко, маетесь врозь, а сошлись бы снова, то, может, и счастливы были… Ты не обижайся на меня, я по-своему думаю, как лучше…
Федор перестал дышать, ожидая, что ответит мама, но так и не дождался: в прихожей стукнула дверь, раздались новые голоса, и он понял, что пришел отец, а потом по голосу узнал и Надиного жениха, «писателя и переводчика» Саню.
Они там недолго поговорили и вчетвером – мама, Тая, отец и Саня – вошли к Федору.
– Мы стараемся как можно тише, а он не спит! – обрадовалась Тая и протянула Федору огромную морковку: – На, похрумкай, полезно натощак.
Мама поправила ему волосы, спросила:
– Что снилось, ты ночью бормотал во сне, когда мы вернулись… Вот папа пришел, на берег тебя приглашает.
– Спустим на воду катамаран, – сказал отец.
«Как хорошо они говорят, как хорошо сказала мама: «Папа пришел, на берег тебя приглашает!..» И кто говорит, это же мама: «Папа пришел!..»
От этих простых, ясных слов Федор засмеялся, вскочил с кровати, вернул Тае морковку и в одно мгновение оделся.
– Идем, что ли? – обратился к отцу.
Все рассмеялись от такой прыти, а Тая позвала его на кухню, налила чаю, подала кусок пирога:
– Ешь, мотолет!
Он ел пирог и прихлебывал чай, а в это время отец звонил Григорию. Григория долго не давали, потом дали, и отец закричал:
– Да ты что? Не может быть! Ну, чудеса!
Положив трубку, вошел на кухню и сказал, что спускать катамаран на воду придется после обеда, так как автокранщика вместе с автокраном включили в состав комиссии, которая должна детально изучить укладку плит на канале.
– «Детально изучить», – угрюмо повторил он чьи-то слова. – Отца не стало, теперь они будут «детально изучать». А где раньше были?.. Комиссию создали! Там без комиссии видно, что головотяпы клали плиты.
Федор отставил чашку, поднял глаза на отца:
– Что, не пойдем на берег?
– Обязательно пойдем! И маму пригласим, покажем наше плавсредство, может, и она захочет прогуляться по озеру.
Но мама отказалась – побоялась жары. Вечером она уезжала домой. Федор посмотрел на отца. Рудольф Максимович осторожно улыбнулся и сказал-спросил:
– Пусть он поживет у нас, Тоня, все будет хорошо.
Антонина Сергеевна медленно и, как показалось Федору, с облегчением произнесла:
– Пускай, если хочет, я не возражаю.
* * *
Они вышли из дому и двинулись по дороге к лесу. Было жарко, солнечно, посвистывали птицы. Где-то совсем близко пели дети. Справа от дороги на ветку березы уселась сорока, затрещала, а что, не разобрать.
– О чем твоя книга? – спросил Рудольф Максимович у Сани, и Федор догадался, что они продолжают прерванный разговор.
– Там много всего, там и про вас есть, Рудольф Максимович, как вы команду создавали, как меня и Вовку Игнатенко на пляже с картами захватили и привели к себе. А там уже человек пять таких, как я, вас дожидаются. Вы тогда рассказали, что собираетесь катамаран строить: мол, живем в знаменитом месте, а ни разу в Ладогу не выходили.
– Уголек помнишь?
– А то как же! Для постройки судна требовались деньги, и немалые, – объяснил Саня Федору, – а где их взять? Договорились с хлебозаводом, что будем вагоны с углем и торфом разгружать… Ох, и дался нам уголек! Ноги, руки, шея, спина – все болело. Но привыкли, втянулись, и ничего, пошло потихоньку. Разгружать вагоны с углем было трудно, зато и платили нам немало, так и начали строить катамаран «Гардарику»… Про это и написал и в издательство снес. Думал, там смеяться будут, а редактор заинтересовался и сказал, что вполне может выйти книга. Только ждать долго, лет пять.
– Почему?
– Много рукописей. Страна думает, пишет.
В разговорах они не заметили, как подошли к старой водокачке – низкому, плотно сбитому зданию из красного кирпича. За редким сосняком блеснула водная гладь бухты, а на ней – пять-шесть рыбацких лодок.
Возле водокачки Федор увидел странное сооружение из двух корпусов, необычайно широкое, похожее на вездеход. С палубы в самое небо упиралась высоченная дюралевая мачта.
«Интересно: как поплывет такое чудовище? – усмехнулся про себя Федор. – Сколько силы надо, Чтобы сдвинуть на воде этот спаренный утюг?!»
Он обошел катамаран, на белом борту прочитал свежее, только что нанесенное голубой краской название «Гардарика». Хотел спросить у отца, что оно означает, и не успел – на палубу катамарана выскочил Егорка в спортивных брюках, испачканных голубой и белой краской. Он шумно радовался приходу Рудольфа Максимовича, Федора и Сани, спрашивал, когда подойдет техника, чтобы спустить на воду «Гардарику».
– Егор, что означает название вашего судна?
– «Гардарика» – это по-скандинавски, – озарился Егор. – А по-русски – «Страна Городов»! Так в древние времена варяги называли Приладожье, северо-запад Руси и даже всю нашу Русь. Красивое название, верно?
– И гордое, – добавил Федор.
Они услышали, как возле водокачки что-то звякнуло, – трое мужчин выходили со двора, и у каждого из них было по аквалангу.
– Эй, вы куда? – крикнул им Рудольф Максимович.
– В Орешек, – откликнулся гигантского роста человек с огромной, совершенно лысой головой. – Попробуем у берега с левой протоки опуститься под воду. Давай с нами, пора уж тебе Ладогу на глубине повидать, а не только по ее поверхности плавать.
Рудольф Максимович повернулся к сыну:
– Хочешь крепость посмотреть?
– Конечно!
– Я тоже, – вскочил Егор.
Рудольф Максимович взглянул на Саню, приглашая и его в Орешек, но тот махнул рукой:
– Поезжайте, Федору будет интересно. Сейчас придут ребята и, пока вы будете в крепости, мы докрасим «Гардарику».
– Эй, нас возьмите! – крикнул Рудольф Максимович лысому гиганту и выставил три пальца.
Втроем они спрыгнули на землю и направились к берегу вслед за аквалангистами.
Часть третья
Подвиг
1
Легкий глиссирующий катер мчался по фарватеру посреди белых и красных бакенов. От скорости и ветра у Федора закружилась голова, было непривычно, жутко сидеть в этой похожей на ракету посудине: казалось, она вот-вот оторвется от зеркальной водной глади и взлетит в голубое небо. Ревел мотор. Федор боком прислонился к борту и разглядывал мчавшуюся на них крепость. Прямо перед ним – башня с черными квадратными бойницами в серокаменной, похожей на скалу стене. Темная, вздыбленная крыша напоминала остроконечный шлем русского воина, только с флажком на макушке. Влево от башни шла стена, и заканчивалась она другой башней, но уже без крыши. Справа от башни под «шлемом» виднелась темно-красная полуразрушенная стена, а над ней, будто огромные надолбы, возвышались другие башни. Одна из них походила на церковную колокольню. Еще правее высилась странная, не похожая на другие башня, переплетенная тонкими белыми линиями. Приглядевшись, Федор понял, что это строительные леса: башню реставрировали. Против нее у черного причала стоял бело-голубой теплоход с красной звездой на носу… Покачивалась, переливалась, играла на солнце водная стихия – правый проток Невы. А слева к крепости подходил темно-зеленый берег с красными навигационными знаками-маяками, невысокими строениями из белого и красного кирпича, заводскими трубами, похожими отсюда на телеграфные столбы, – там был город Петрокрепость.
Катер стал забирать в сторону острова, и вдруг открылся левый проток Невы, оказавшийся не таким широким, как правый. Теперь Федор видел, что крепость стояла на острове.
– Твоя родина! – крикнул ему на ухо отец.
– Прямо здесь? – не поверил Федор.
– Прямо здесь! – широко повел рукой отец и засмеялся.
– Я рад!..
Что знал Федор об этом важном для истории России месте? Прочитал воспоминания Веры Фигнер – мама читала, и он не утерпел, раскрыл книгу, которая называлась красиво: «Запечатленный труд». По молодости лет и слабому знанию истории не все он понял в той книге, но главное, кажется, понял – какая тяжкая работа и борьба сплотили лучших людей России задолго до революции, как все не просто было в той работе и борьбе, сколько смелых людей погибло еще на дальних подступах к семнадцатому году.
«Запечатленный труд» хотя и взволновал его, вскоре истерся из памяти, забылся, как забылись и другие книги, в которых упоминалась Шлиссельбургская крепость.
«Жаль, мало моих знаний про эти места, про Орешек… Столько всего тут было, столько истории… Моя родина!..»
Обогнули мысок и вошли в крохотную бухточку – неожиданно здесь оказалось безветренно, тихо. Федор вышел на берег, огляделся. Из-за остренького мыска, вздуваясь и пенясь, неслись высокие волны. Их мощным потоком гнало в Неву, на миг они приостанавливались, отбрасывая назад белые пенистые гребни, будто хотели удержаться, зацепиться за каменный остров, чтобы вернуться в родную Ладогу, но нет, не вернуться им, как ни старайся: течение с водоворотами, с бурунами уносило их дальше и дальше. Вода здесь была похожа на ртуть – холодная, тяжелая, резко блестевшая на солнце. Федор вздохнул и поежился от пронизывающего ветра.
– Замерз? – спросил отец и бережно обнял его за плечи. – Запомни: ты стоишь на месте, с которого твой дед Максим осенью сорок второго года в составе батальона десантников ходил в атаку на Петрокрепость, занятую фашистами. Они долго готовились к броску на тот берег, скрыто от врага переправили сюда лодки…
– Но пошли не с этого места, а слева, со стороны озера, – подсказал Егор. – Лодки с десантниками в большом секрете ночью вышли из-за крепости и стали пересекать левую протоку. И только выплыли на середину, а немцы как осветят их ракетами, как откроют огонь… Мне сам дедушка рассказывал, мы с ним часто здесь бывали.
Рудольф Максимович кивнул, соглашаясь с племянником.
Федору захотелось побыть минуту-другую на краешке островной земли, подумать о себе и о тех, кто бился тут насмерть военной порой. Ему всегда казалось, что все самое лучшее, самое значительное происходило давным-давно, когда его еще не было на свете, а ему теперь оставалось лишь представлять, как бы это было при нем, если бы и он жил в то время.
– Можно, я постою? – спросил он тихо, будто обращался не к отцу и Егору, а к самой крепости.
– Постой себе, если надо, – сказал отец, замедляя шаги.
Федор вгляделся в ладожскую воду, поднял глаза на другой, петрокрепостной берег: там широко, разнообразно теснились дома, деревья, мелкий заводишко с высокой железной трубой – все неброское, будничное, будто самой природой сотворенное в этом ныне тихом уголке российской земли.
«Сплавать бы туда, поглядеть на город, где в войну были немцы… Что их к нам принесло?» – подумал он и в этом «принесло» ощутил холод неизвестного ему, враждебного мира. «Теперь там нет фашистов, их прогнали. А тогда они лупили из пушек и минометов сюда, где я стою…» Он легко представил, как на землю надвинулась мгла, опустилась ночь… послышался притаенный шелест лодки по песку, нешумные всплески весел – будто на прибрежную траву набежала мелкая волна… Федор в лодке вместе с другими бойцами переплывает бурную невскую протоку, чтобы выйти на берег, где затаился враг. В одной лодке с ним – дедушка Максим, отец, Егор… Короткие шлепки волн о лодочные борта, дедушкин шепот: «Держись, Федя, скоро доплывем!.. Прогоним немца от наших древних стен!..» – «Держусь, дедушка… Прогоним!..» – шепчет Федор, пугаясь, что враг услышит его ответный шепот… Что-то грозное стукнуло впереди, затрещало, зашипело – и черное ночное небо рассекли сразу три кинжала света. Огонь метнулся над водой, выхватывая из темноты лодки с бойцами. Ударили вражеские пулеметы…
«Мне сам дедушка рассказывал, я помню…»
– Ну что, ребята, пойдем дальше? – услыхал Федор голос отца.
С его голосом вернулось солнце, старая крепость, невская синяя вода…
Егор и Федор взбежали на крутой берег к крепостной стене. Аквалангисты за ними не пошли, они уже были увлечены работой – доставали из катера маски и ласты и все это весело раскладывали на песке.
2
Егор на правах хозяина шел немного впереди, сосредоточенно молчал, и Федору все время казалось, будто он хочет что-то спросить, но стесняется. Когда Егор поднял с тропы круглый серый камешек и молча метнул в воду, Федор спросил:
– Как живешь, как успехи?
– Ну, в общем, неплохо, сам видишь, – покивал он головой. И, преодолевая стеснение, спросил: – Федя, у тебя девушка есть?
Вопрос был неожиданный, но не трудный. Федор положил руку брату на плечо, просто ответил:
– Да… Алей зовут. Это – человек, Егор, честное слово!
Слетев с высоты, на тропе подрались два воробья. Тут же вспорхнули и скрылись за серой стеной.
– Жаль, что она не приехала, тут столько всего, правда? – Егор окинул взглядом стену и ладожский простор. И, мельком взглянув брату в глаза, весело добавил: – У меня тоже есть, Галей звать… Похожие имена, правда? Давай как-нибудь их познакомим?
