Текст книги "Последние каникулы"
Автор книги: Иван Сабило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)
Annotation
Книга о юных спортсменах, о победах действительных и мнимых, о становлении личности, главным образом, в борьбе с самим собой.
Иван Сабило
Степень готовности
Часть первая
1
2
3
4
5
Часть вторая
1
2
3
4
5
Часть третья
1
2
3
Иван Сабило
ПОСЛЕДНИЕ КАНИКУЛЫ
ПОВЕСТЬ
РАССКАЗЫ
Степень готовности
ПОВЕСТЬ
Часть первая
После боя
1
Федор Опалев шел по солнечной стороне улицы. Пахло ночным дождем и сиренью, которую с лотка под матерчатым навесом продавала гигантская женщина в непривычном для глаза голубом халате. На карнизе промтоварного магазина сидели голуби. В широкой луже купались воробьи, за ними из-за угла хищно следил рыжий кот – его нижняя челюсть отвисла и мелко-мелко дрожала.
«Улетай-ка, воробей, на тебя глядит злодей!..»
Федор замахнулся на рыжего сумкой, последил, как он юркнул в приоткрытую дверь парадного, и остановился у газетной витрины: попытался читать, но глаза соскальзывали со строчек, буквы сливались в сплошные серые полосы, он не одолел ни одного слова и пошел дальше.
На другой, затененной стороне улицы возникла из толпы девушка: светлые, вьющиеся волосы на затылке туго схвачены розовой лентой, тоненькое сиреневое платье вьется на ветру. Она шла из булочной, в руке – оранжевая сетка, с которой Аля всегда ходила за хлебом.
С Алей он разговаривал по телефону полчаса назад, она сказала, что собирается к нему на соревнования. Федор не мог ей запретить, но и пригласить не мог: сегодня его ждал трудный противник – Опалев проиграл ему зимой на «Открытом ринге».
– Федя, подожди!
Он пошел Але навстречу, но она уже вскочила на тротуар, вгляделась в его лицо:
– Ой, синяк под глазом! Это там, да?.. Отнесу домой хлеб и приду, ладно?
– Может, лучше в другой раз?
– Не спорь, я и в другой раз приду.
Оглядев Федора, убежденно сказала:
– Ты выиграешь! Посмотри на себя: разве такой парень может проиграть?!
Он улыбнулся, глядя в лицо тоненькой, изящной Але, которой, как говорили учителя и одноклассники, «всегда к лицу» ее наряды – от школьной формы до новогоднего карнавального костюма, – тут же внутренним зрением оглядел собственную рослую, слегка сутулую фигуру, – наверное, рядом с Алей он действительно выглядит внушительно – и подумал, что внешние данные – дело десятое, в боксе уважают технику и волю.
Свернув за угол, он через площадь направился к массивным дубовым дверям, возле которых на красной кирпичной стене чернела квадратная вывеска с золотыми словами: «Дом физкультуры».
Аля посмотрела ему вслед, нервно постучала каблучком и бросилась в противоположную сторону. Пробежала несколько шагов, оглянулась и, не увидев Федьки, припустила еще быстрее. А Федька вернулся, недолго последил, как мчится она по улице, и махнул ей рукой: мол, не обижайся, Алевтина, мне надо настраиваться на поединок, а не переливать из пустого в порожнее.
* * *
Совсем недавно начались их последние летние каникулы. Весь школьный народ наслаждался отдыхом и покоем, только Федору не до покоя: сегодня у него последний бой – финал первенства города по боксу. Он выступает против чемпиона Ленинграда, призера первенства Советского Союза среди юношей Анатолия Митько. Он уже встречался с ним… После боя тренер Федора сказал, что ему, Опалеву, не хватило азарта, «а это такой порох, без которого невозможно одолеть сильного противника».
Федор был согласен, что бой с Митько не удался, но при чем тут азарт? Просто Митько оказался сильнее. Значит, и ему, Опалеву, нужно быть сильнее…
К сегодняшнему бою он начал подготовку еще в январе: кончалась тренировка, ребята снимали шлемы и перчатки, делали заключительные упражнения и уходили в душ, а он, пристроившись возле «груши» или «мешка», продолжал работать. Тренер насильно развязывал ему шнурки и прогонял из зала. Он хвалил своего ученика, ставил в пример другим.
Но Опалеву постоянно казалось, будто чего-то существенного не хватает в нем самом, может быть, какого-то витамина; вечно он чего-то не доделывал, вечно ему не хватало фатального «чуть-чуть», после которого можно радостно вздохнуть и сказать о себе счастливые слова: «Я сделал все, что мог, и даже больше!» Наблюдая по телевизору, как работали на ринге спортсмены с мировыми именами – кубинцы, американцы и наши лучшие боксеры, – он понимал, что все они выходили только победить! И даже тот, кто все-таки проигрывал, мог сказать о себе достойные слова: «Да, я проиграл сопернику, но я сделал все, что мог для победы, и значит, я победил. Победил самого себя!..» И часто Федору казалось, что не им самим нужна была победа, и не тысячам и миллионам зрителей, а кому-то одному, может быть, единственному… Но кто этот «единственный»?
У Опалева не было такого человека. «Может быть, это – я сам? – думал Опалев и тут же отвечал: – Нет, только для себя я не буду стараться изо всех сил». Он был недоволен собой, считал, что такие мысли подрывают веру в себя, в свой характер, боялся, что они приведут к слабости, но и не думать об этом не мог. «Может быть, этот человек – тренер, Виктор Кузьмич? Или мама? Или мой друг – Аля?..»
Однажды он поделился своими мыслями с Виктором Кузьмичом, тот выслушал, но ничего не ответил. И только спустя несколько дней тренер подозвал его после занятий и сказал: «Это хорошо, что тебе не скучно наедине с собой, что ты глубоко в себя забираешься, не по возрасту глубоко… Себя надо беречь, а для этого почаще разбирать на части, это помогает даже стальному механизму, а живому организму – вдвойне. В нашем сложном деле полезно думать о себе так: «Я молод! Я здоров! Я тренирован! Я талантлив! Я люблю жизнь, спорт, борьбу. Я хочу помериться силами с таким же молодым, здоровым, тренированным парнем, который тоже любит жизнь, спорт, борьбу. Но я боксирую лучше. И я его одолею!» Как видишь, немало. Но… Чтобы утолить жажду, наполняя стакан водой, совсем необязательно думать, что эта вода по капелькам-росинкам стекала в ручей, а ручей, звеня и балагуря, прискакал в речку, а речка – в озеро, например в наше, Ладожское, а в озере ее перемешали ветры и бури, снега и дожди, а потом она по Неве пришла в Ленинград… и так далее, до бесконечности. Человек должен мыслить – спору нет, но не так, это уже заумь, потому что думать тут не о чем, особенно всякий раз, когда наполняешь стакан водой. В общем, доверяй солнцу в самом себе!» – улыбнулся напоследок Виктор Кузьмич.
Но и после этого Опалев не перестал думать, тосковать об этом единственном человеке, для которого он постарался бы так, как никогда еще не старался для себя.
* * *
Сегодня он был готов к поединку с лучшим боксером города и мысленно торопил время, чтобы скорее выйти на ринг. Три победы, которые он одержал на пути к финалу, подтвердили его уверенность в собственных силах – все три боя он выиграл ввиду явного преимущества.
«Аля не придет, просто сказала, чтобы подбодрить. И не нужно, чтобы приходила, вдруг проиграю, а такие, как она, любят победителей!.. Нет, не могу проиграть, не имею права!.. Парадокс: не будь Али, я бы не стал боксером!..» – удивился он неожиданному открытию.
– Эй, Опал! – раздался с другой стороны площади басовитый окрик. – Не узнаешь, плебей, старых друзей!
Он увидел маленького сутулого человечка и остановился, не понимая, что нужно этому нескладному, похожему на лягушонка пареньку, и вдруг узнал Арика Александрова – тот направлялся к нему, и в первое мгновение Федор чуть не кинулся наутек. Но тут же рассмеялся: вспомнил, как несколько лет назад отчаянно боялся этого Арика и как мучился оттого, что Арик командовал им как хотел.
– Привет, Опалев! – протянул он руку. – Ну и вымахал!.. Я слышал, ты боксером стал, значит, уважаешь сильных? А как насчет каратэ? – он развернул ладонь ребром и круто рассек воздух.
Федор не верил глазам: перед ним стоял маленький, узкоголовый Арик с широким ртом и круглым подбородком, в кожу которого, будто медные гвоздики без шляпок, были вбиты красноватые щетинки. Короткие иксообразные ноги в новеньких джинсах вставлены в широченные кроссовки – на одной развязан плоский шнурок… «И это его я боялся, у него был на побегушках! Да ведь его щелчком послать в нокаут можно, если прицелиться в крохотный лобик…»
– Что, не узнаешь? Небось думаешь: чего он хилый такой, будто все эти годы его не кормили?.. Хехе… Я, можно сказать, в люди тебя вывел, физическое развитие дал, а ты про меня такие мысли накручиваешь.
Он фальшиво рассмеялся, показав мелкие серенькие зубки.
– Может, пригласишь посмотреть? Кстати, у меня тоже молотобоец есть – Толик Митько, слыхал?
Федор пристально вгляделся в Арика: не провокация ли? Нет, похоже, говорит правду. И улыбается невинно: дескать, прости, если не знаешь знаменитого боксера.
– Я сегодня с ним работаю.
– Правда? – удивился и обрадовался Арик. – Ну, Опал, считай, не повезло: бьет как из пушки! Обязательно приду, раз такое дело. Но болею за него… Как же насчет каратэ, уважаешь?
Федор не знал настоящего каратэ и настоящих каратистов. А то каратэ, что он видел в клубе «Космонавт», уважать не мог… Однажды на тренировке среди боксеров разгорелись страсти: мол, кто бы кому «дал», боксер или каратист? Шумели много, но доказать друг другу ничего не смогли. Обратились к тренеру, и Виктор Кузьмич, чтобы навсегда пресечь эти пустые споры, договорился с другом, тренером по каратэ, и привел боксеров на тренировку каратистов в клуб «Космонавт». Федор впервые увидел настоящее бесконтактное каратэ, ему в общем понравилось, что там делали каратисты, понравилось, но не увлекло, ибо не заметил он в этих занятиях того, что составляло суть любого поединка, – единоборства. Представив себе, как на улице один человек бьет другого ногой в пах или каблуком в горло, он зажмурился. Но окончательно приуныл, когда увидел, что в зале занимались и девушки: все с короткими прическами, все в белых кимоно, подпоясанные черными и красными поясами, они почти не отличались от парней-каратистов, если не считать, что при нападении особенно люто кричали: «Кья!» Среди них выделялась крупная черноволосая девица лет семнадцати: стоя у стены, к которой был наглухо прикреплен черный гимнастический мат с контуром человеческого тела, она резко выбрасывала ногу, разворачивала бедро и стопу и наносила тяжелый удар то в живот, то в сердце. При этом лицо ее было тупо-сосредоточенным, мокрым от пота.
– Представляешь, как поступит она, если ей что-то не понравится в муже или даже в собственном ребенке?! – усмехнулся Володька Дубинский. А сидевший рядом с ним Коля Груднев мрачно пробубнил:
– Когда-нибудь такая дура поймет, что этот ее каждый удар – по самой себе!..
Тренер каратистов – лихой, развеселый человек с пышными усами – подошел к скамейке, на которой сидели боксеры, бросил клич: «Ну, ударнички, кто хочет попробовать с моими?» – «Давай! – вскочив на ноги и приняв боевую стойку, закричали боксеры. – Мы по-своему, а ваши по-своему!..»
К счастью и для каратистов, и для боксеров, клич усатого тренера был только шуткой-проверкой, но и ее оказалось достаточно, чтобы Виктор Кузьмич понял и оценил спортивный дух и боевую готовность своих воспитанников…
Вспомнив это, Федор спросил:
– Уж не стал ли ты каратистом?
– Так, маленечко для себя, – сморщился в улыбке Арик и отступил на шаг. – Или не веришь?
– Почему, туда всякого народа набежало. Только надолго ли?
– Долго там делать нечего, это ж не шахматы, что всю жизнь думать надо. К тому же нас, каратистов, запретили. Испуга-а-лись! – хохотнул Арик и пошел дальше.
«Черт бы тебя побрал, не вовремя встретил. Сколько лет не виделись? И хоть бы что-нибудь изменилось в Арике – даже странно, будто все эти годы он пролежал в мерзлом грунте…»
* * *
Открыв дубовую дверь, он поднялся по широкой лестнице на второй этаж и вошел в фойе. Впереди к фигурной двери единственной кнопкой приколот белый лист. У листа скопилось несколько парней, внимательно вглядываются, напряженно молчат.
Федор встал рядом с ними. Всякий раз при взгляде на этот лист он чувствовал свое сердце: оно будто падало с привычного места, холодело и медленно поднималось назад… Точно по середине листа напечатано черными буквами: «Состав пар». Слева, под красной широкой полосой, – «Красный угол», справа, под синей, – «Синий угол».
Свою фамилию он увидел в девятой строчке: «Ф. Опалев» – синий угол. До этой минуты он еще надеялся на чудо – вдруг бой не состоится? Может, Митько травмировался и снялся с соревнований, или его не допустил врач, или тренер посчитал, что последний бой Митько не нужен… Нет, все как положено, и через час с небольшим Федору предстояла встреча на ринге с Митько.
Что могло случиться, если утром на взвешивании были оба? Даже потолковали с Митько, поспрашивали друг друга: «Что ты ешь в день соревнований?» и «Любишь ли смотреть поединки перед своим боем?..» Не мог же Митько отказаться от финала!
Мимо пробежал Коля Труднее, крикнул на ходу:
– Я выиграл! Теперь – точно, работаю с поляками!
Федор хотел остановить его, но тот закричал, что ему некогда: батя из Антарктиды возвращается – он бежит его встречать.
– Мне из-за этого даже бой из шестой пары перенесли на первую! – счастливым голосом заорал Груднев и скрылся в раздевалке.
Федор вошел в зрительный зал – народу много, но есть и свободные места. На сцене, в разных углах ринга – боксеры. Судья в ослепительно белом костюме быстро идет в нейтральный угол, повернул голову, что-то сказал хронометристу за столом жюри – тот улыбнулся, как Вронский, «сплошными зубами», и посмотрел на секундомер. Один из боксеров легонько подскакивал, другой, положив руки в коричневых перчатках на канат, тщательно втирал канифоль в подошвы боксерок. Все тут было обыденным, привычным для глаза, и только инородными телами казались застывшая возле сцены телекамера и прильнувший к ней длинноногий оператор с наушниками на голове.
Тренера Федор увидел сразу – Виктор Кузьмич с полотенцем в руке стоял у стены и, заметив Опалева, махнул ему, чтобы подошел.
– Как настроение?
– Я готов, – сдержанно ответил Федор.
– Две пары посмотри, потом иди в раздевалку. Разминку проведешь сам, а перед боем я возьму тебя на «лапу». Надо выиграть, Федя. Выиграешь – ты первый номер в сборной города, значит, именно ты работаешь с поляками!
«…Батя из Антарктиды возвращается», – неожиданно вспомнил Федор. Было что-то непостижимое в этих словах. И дело не в Антарктиде, а в том, что у Кольки Груднева был «батя» и он бежал его встречать. У Федора тоже был отец, и он когда-то бегал встречать его с работы, еще совсем малышом, детсадовцем…
– Пошли сядем, – позвал Виктор Кузьмич, заметив два свободных места.
– Первый раунд! – объявил судья-хронометрист и ударил в гонг.
Несколько секунд тренер и ученик следили за боксерами. Федор думал о том, что сегодня он готов как никогда. Осталось победить только одного, только Митько. Мысленно он представлял его на ринге – в красной шерстяной майке и кремовых атласных трусах, – он почти не передвигался по рингу, держал перчатки на уровне живота, открыв голову и почти все туловище для ударов противника. Говорили, что так когда-то работал олимпийский чемпион Енгибарян: вроде бы все просто для соперника – только попадай, а попасть невозможно; вроде бы все открыто, протяни руку и достанешь, а достать невозможно. Потому что со всех сторон сыплются удары, словно у Енгибаряна-Митько не две руки, а целых четыре!
«Сегодня я знаю, как с ним работать, – на отходах! Пусть он идет, а я встречу. В третьем раунде сам пойду, я бегал по утрам, у меня дыхания хватит… «Батя из Антарктиды возвращается…» Я же знал, что у него батя ходит в Антарктиду, но почему именно сегодня укусила меня эта фраза? Что в ней особенного?..»
– Слабоват трудовичок, – сказал тренер о боксере из «Трудовых резервов», – оба слабоваты, как им удалось проскочить в финал?
Повернулся к Федору, чуть слышно заговорил:
– Давно хочу спросить: как твои отношения с отцом?
– Никак. Я его целую жизнь не видел, – весело отозвался Федор, зная, что Виктор Кузьмич перед боем всегда задавал какие-нибудь «не те» вопросы – снимал напряжение.
– Плохо, брат, у отцов есть нечто такое, что передается сыну незаметно и не вдруг, а годами, десятками лет. А потом это незаметное становится необходимым стержнем…
– Знаю, знаю! – засмеялся Федор, обнимая Виктора Кузьмича за плечи. – Вы специально придумали тему, чтобы я не мандражировал, верно?
– Помню, я был еще пацаном, – не обратив внимания на его слова, продолжал Виктор Кузьмич, – отец уехал за Урал – искал там полезные ископаемые, а я с матерью и младшим братом Эдиком жил в Пушкине, рядом с парком. Старшие пацаны стали учить меня бросать камень не «по-девчоночьи», как я бросал, а «по-мужски». Долго учили, показывали, как размахиваться, как руку сгибать, как ноги ставить, – ничего не выходило. Я жутко переживал, что такой неумеха. Приехал отец, пошли мы с ним в парк, я там начал шишки бросать, а он посмотрел и говорит:
– Не так, сынок, нужно с захлестом!..
Только одно слово сказал, а затем бросил шишку. И все. И у меня получилось. До сих пор чувствую, будто весь он в ту легкую минуту передался мне.
Виктор Кузьмич посмотрел на Федора – понимает ли? Но тот сидел не шелохнувшись, смотрел на ринг. Моргнул и как бы между прочим сказал:
– Отец – это хорошо… Коля Груднев побежал своего встречать. Но это хорошо, когда он есть. А мне безразлично, мама рассталась с отцом, когда мне было семь лет. Потом они пытались наладить, вернее, отец пытался, но ничего не получилось. Даже теперь я толком не знаю, почему они расстались… Вскоре мама замуж вышла за военного летчика, и отец даже писем не присылал. А когда отчим разбился, он приехал.
– Ты разговаривал с ним?
– Нет. Я ушел из дому. Может, даже месть была, не знаю.
– Месть отцу?
– Я ведь помню, как завидовал пацанам, у которых были отцы… В школе один гаденыш издевался, был старше меня и вечно – со своими «мальчиками». Я ничего не мог сделать, я превратился в жалкое существо, в самого несчастного школьника на свете. Потом он бросил школу и куда-то исчез – говорили, подался на стройку, где-то под Ленинградом. Я долго его не видел. А сегодня встретились – маленький, хилый, без слез не взглянешь…
– Ты считаешь, отец мог вступиться за тебя?
– В том-то и дело, что не мог, он мне был нужен для другого…
К ним подбежал Володя Дубинский, попросил тренера, чтобы тот разрешил ему посекундировать Бардина, но Виктор Кузьмич отказал – у Бардина сложный противник.
– Все, пора, – сказал он Федору. Перекинул полотенце через плечо и пошел по проходу. Федор двинулся за ним и неожиданно увидел Митько, а рядом с ним – кто бы мог подумать! – пристроился Арик. Оба молчали, смотрели на сцену.
– Твой Митько! – шепнул Дубинский.
Федор хотел пройти мимо, не собираясь разговаривать с противником до боя, – все слова в такую минуту покажутся фальшивыми, кроме того, Митько – признанный лидер, и, разговаривая с ним, ты себя почувствуешь так, будто просишь в долг. Но Митько сам повернул голову и посмотрел на Федора. Его продолжительный взгляд был внимательным и чуть-чуть насмешливым. Легонечко задел коленом Арика, тот встрепенулся и тоже посмотрел на Федора. И сострадательно произнес:
– Шел бы ты домой, Федя, а то мне страшно за тебя.
Митько смотрел на него, потом переводил глаза на Федора, и было видно, как в этих глазах вспыхивали радостные огоньки. В Опалеве росла ненависть к Арику: раньше этот удалец сам расправлялся с теми, кто послабее, а теперь находил самых сильных и грозил уже не своими кулаками.
– Ринг покажет, – сказал Федор и сразу возненавидел себя за эти слова, потому что все-таки поддался на провокацию.
– Можно и вне ринга попробовать, – засмеялся Митько.
– Вне ринга попробовать, ох-хо! – бесстыдно веселился Арик, восхищенный ответом своего кумира.
– Вне ринга пробуют только петушки и хулиганы, – сказал Федор. – Особенно когда кучей на одного.
– Неужели? – сделав серьезную мину, поинтересовался Митько. Арик высокомерно вскинул глаза, и Опалев почувствовал, что этот посторонний в одно мгновение разрушил их с Митько товарищеские отношения.
«Надо выиграть! Только так можно заставить поджать хвост этого подлипалу. Если проиграю, то проиграю уже не одному, а сразу двоим: и Митько, и Арику».
Федор взглянул на ринг и двинулся к раздевалке. До боя оставалось пять пар, надо начинать разминку. В левую дверь с коричневой сумкой через плечо вошел Митько. Его и сюда сопровождал Арик.
2
Переодеваясь, Федор замечал, что на него поминутно взглядывает Арик, будто шпионит, стараясь не пропустить ни одного движения своего подопечного. Каждый раз при этом он делился своими наблюдениями с Толиком Митько, пока тому не надоело, и он, небрежно взмахнув рукой, оттолкнул Арика.
Федор усмехнулся, поняв, как сложна роль у подлипалы, и отошел в дальний угол. Он готовился к своему очередному бою, он верил в успех, в свою победу. Шуточное ли дело – он готов выйти против одного из сильнейших боксеров страны! А ведь совсем недавно, каких-нибудь три года назад, он думал о себе, что родился неумехой и трусом. Этому было много подтверждений: в ясельном возрасте любой карапуз мог отнять у Феди погремушку, в детском саду не только мальчишки, но и девчонки частенько поколачивали Федю за то, что он всегда один: ни с кем не играет, не бегает, не дерется, сидит в уголочке и дрожит, будто замерзает, а если не дрожит, то держится за руку воспитательницы и ходит с ней, как привязанный.
Его бы с шестилетнего возраста, когда он с матерью и отцом, с бабушкой Анной и дедушкой Максимом жил на Ладоге, в спорт отдать, чтобы научился там управлять телом и мыслями, а мама – солистка Ленконцерта, выступающая в ленинградских кинотеатрах перед началом вечерних сеансов, – скрипку приобрела, в поселковую музыкальную школу направила. Пригрозила: «Если не будешь заниматься, то, во-первых, каждый день станешь мыть грязную посуду, а во-вторых, два раза в день подметать и убирать квартиру!»
Отец пробовал защитить сына, даже поговорил с тренером по гребле, чтобы тот взял Федю Опалева в секцию, но мама для начала устроила скандал минут на сорок, а затем пригрозила: «Или ребенок будет заниматься скрипкой, или развод!»
Федя пошел в музыкальную школу. Но не прошло месяца, как он забросил скрипку под кровать, отправился на кухню, встал к раковине и взялся за тарелку… Мать страдала. Мать пыталась вразумить его: «Ну представь, представь, сынок, такую картину: собрались гости – красивые, умные, интеллигентные… Праздник, смех, веселье, и вдруг кто-нибудь скажет: «А ведь Федор у нас музыкант, давайте попросим его сыграть…» И ты встаешь, берешь инструмент и… все затихают, все внимание тебе – а там и молодые люди, и девушки!.. И вот ты берешь скрипку и… Представляешь, как это возвышенно и прекрасно: звучит музыка!..» – «А если не попросят?» – тусклым голосом спрашивал сын. «Что не попросят?» – «Ну, сыграть не попросят, что тогда?..»
Мать рыдала.
«Пойми, Тоня, многие взрослеющие люди боятся своей незаметности, но страдают не оттого, что не умеют играть на скрипках, а оттого, что к восемнадцати – двадцати годам ни черта не умеют своими руками, а значит, ничем в себе не дорожат, – пытался разговаривать с женой отец Федора. – Годы и годы кладут на то, чтоб одолеть сольфеджио и выучить пару «чижиков-пыжиков», а эти годы отпущены для другого, для того, чтобы сделать характер, чтобы научиться колоть дрова, класть кирпичи, сработать своими руками яхту или хотя бы лодку, посадить десяток деревьев, чтобы, проходя мимо, радоваться, глядя, как они поднимаются и крепнут вместе с тобой, жалеть их и оберегать!.. Потому-то многие норовят в дефицит обрядиться, чтобы уж если ни черта не иметь в себе, то хоть – на себе…»
В музыке ли было дело или в чем-то другом, более сложном, что недоступно для Фединого понимания, но родители развелись той же осенью. Так с музыкой, а заодно и с поселком на Ладоге, было покончено раз и навсегда. Но переезд с мамой в город, к сожалению, ничего не изменил в Федином характере. В школе любой из мальчишек, даже самый хилый, но обладавший хотя бы миллиграммом нахальства, мог в два счета расправиться с Опалевым.
Другой бы на месте Опалева то и дело проливал слезы и бегал жаловаться, но никто не припомнит случая, чтобы Федя хоть однажды рассказал о своих обидах учителям или матери. Он ясными глазами смотрел в будущее и верил, что со временем каждый поймет, сколь он терпеливый, не мстительный человек. И какой фантазер! Во всех своих фантазиях он был смелым и сильным: один выходил против десяти львов и пятнадцати тигров и мгновенно побеждал их; в темном переулке, заслышав крик о помощи, один бросался на пятерых вооруженных бандитов и ловко с ними расправлялся… Но в самый разгар его фантазии в буфете от проехавшей по улице машины брякала посуда или с табуретки на пол прыгала проснувшаяся кошка Соня, и Федя вздрагивал и бледнел от страха.
«Напора мне не хватает, – сокрушался Федя. – Где бы взять напор?..»
Оставалось надеяться, что когда-нибудь он все же обретет «напор». А желанная пора не наступала. И в четвертом классе, и в пятом… В шестом вообще жизни не стало: в класс, где учился Опалев, из другой школы перевелся Арик Александров, коренастый такой, сутулый, настоящий злодей. Рассказывали, что он мог наложить небольших булыжничков в мешок для спортивной обуви и треснуть любого по голове этим мешочком; рассказывали, что в кармане он носит кривое сапожное шило, и Федя однажды сам слышал, как он пригрозил здоровенному восьмикласснику: «Проткну трахею!»
Иногда во время уроков к школе подходили его «мальчики» с химкомбината, стояли на углу, курили. Арик ерзал за партой, выглядывал в окно и, стоило прозвенеть звонку, мчался на улицу и больше в тот день в школе не появлялся. Если добавить, что Арик был на два года старше Федора – он из-за болезни явился в первый класс на десятом году жизни – и что у него под носом уже росли хорошо заметные медно-красные усики, то можно и не говорить, что самым страшным человеком для Опалева стал именно он, Арик Александров!..
«Стал, но не остался!» – радостно думал теперь Опалев. Он закончил бег по залу и перешел на скакалку. Митько перед зеркалом имитировал боковые удары. Арик сидел рядом и восхищенно следил, как мягко делает уклоны и сайстепы его кумир. «Где же Виктор Кузьмич, пора бинтовать руки, а его нет…»
Бросив скакалку, Федор присел и сделал глубокий выдох. Затем перешел на легкий бой с тенью. И тут же увидел Виктора Кузьмича, тот подошел к нему, прикоснулся рукой к щеке:
– Слабовато, не согрелся. Подвигайся, поработай в темпе!
С приходом тренера Федор почувствовал себя легче – будто отворили окна и в зал хлынул свежий воздух…
…Федю Арик обнаружил мгновенно. В первый же день сентября он скинул с парты своего соседа Мишу Дранкова и позвал Федю. Заметив, что тот не решается, сдвинул брови: «Садись, карандаш!» Федя собрал портфель и послушно зашагал к Арику. Тот обнял его за шею: «Не бойсь, в обиду тебя никому не дам, оберегу от всякой нечисти, понял?!»
В тот же день Федя дважды ходил в буфет за пирожками с капустой для Арика. Назавтра – вычистил ему носовым платком башмаки. И пошло-поехало, пока не стало ясно, что Арик обзавелся личным слугой. Ему бы повежливей, поделикатней, но человек он был маловоспитанный, как все хозяева и слуговладельцы, а потому скоро совсем перестал считаться с Фединым самолюбием. Дошло до того, что он и карманы иногда проверял и отбирал последние деньги…
Федя переживал свою судьбу, плакал, приходя домой, а по утрам силой заставлял себя идти в школу… Будь у него отец, может быть, он рассказал бы ему о своей унизительной жизни, но отца не было, и даже летчик Славка еще не появился!..
– Бинтуй руки, – сказал Виктор Кузьмич.
В конце зала бинтовал руки Митько, возле него с перчатками в руках стоял тренер, высокий грузный человек в красном костюме. Озабоченный Арик что-то искал в сумке Митько.
«Что я прицепился к этому Арику, я о нем думаю больше, чем о сопернике? Пусть живет. Хорошо бы теперь вместо Митько – с Ариком на ринг, для смеха! Не положено, разные весовые категории, к тому же он не боксер… А тогда, в шестом, ему было положено?..»
– Почему не бинтуешь руки? – строго спросил Виктор Кузьмич. – Федор, соберись. Ты боишься Митько?
– Нет, молодость вспоминаю, – взглянул в глаза тренеру Опалев.
– Нашел время! Надо на бой настраиваться, а ты пустяками занят.
Федор тщательно обернул руки широкими эластическими бинтами, попробовал сжать кисти – выходило хорошо.
Арик наконец выудил из сумки темную коробочку, в которой лежала капа Митько, снял крышку и помчался в туалет набрать воды.
Федор подставил руки, и Виктор Кузьмич надел ему перчатки. Завязывая шнурки, он жестко говорил:
– Работай активно, больше левой. А правой – вразрез, когда он атакует!..
«Приготовиться девятой паре: Митько – Опалев!» – раздалось по радио.
Виктор Кузьмич надел на руки «лапы», резко открыл их перед учеником:
– Дай двойку: раз-два!.. Точнее!..
Федор наносил удары и поглядывал в открытую дверь – ждал Арика. Митько тоже работал на «лапе», вот он закончил и, нырнув под широкое махровое полотенце, присел на скамейку.
– Ну, еще парочку!
Федор нанес эту «парочку» и опустил руки. В зале раздался удар гонга – пошел последний раунд: когда он кончится и судьи объявят победителя, на ринг выйдет Опалев.
«Пусть бы Аля пришла, я бы знал, что она здесь, думал о ней… Или нет, не нужно, вдруг не одолею Митько…»
– Вперед! – скомандовал Виктор Кузьмич. – Нужна последняя победа, и ты работаешь в первом международном матче с поляками. На сборе тебя оставят, даже если проиграешь, но вторым номером, только вторым. А это уменьшит твои шансы на первую международную встречу.
Он повел Федора к дверям. У выхода на них налетел Арик – торопился с коробкой, расплескал воду, толкнул Виктора Кузьмича, машинально попросил извинения и проскочил мимо.
* * *
Федор вошел в ринг, тщательно втер канифоль в подметки боксерок, показал судье перчатки и брови, взял ртом из руки Виктора Кузьмича капу, сжав зубами, тщательно высосал воздух, так что она плотно «приросла» к верхней челюсти.
– Работай активно, сам веди бой: встречай левой, и правой – вразрез!..
– Боксеры на середину! – скомандовал рефери. – Пожмите перчатки. Прошу вас бой вести корректно и технично, покажите настоящий бокс. Желаю успеха… По углам!
Митько внимательно слушал судью, а когда тот кончил, он низко наклонил голову в знак понимания и даже почтения к наставлениям рефери.
«Он уверен в победе, он выиграл у меня зимой…»
Федор пришел в свой угол, подняв обе перчатки, поправил шлем и вдруг в первом ряду зала увидел Алю. Сложив руки на коленях, она смотрела на него и улыбалась как-то особенно мило и просто, и эта улыбка на миг освободила его от Арика и даже от Митько, он почувствовал, что она пришла и села именно в первом ряду не столько для себя, не столько из любопытства, сколько для него, для его большей уверенности и силы.
