Текст книги "Последние каникулы"
Автор книги: Иван Сабило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
– Ваш боксер готов? – спросил судья у секунданта.
– Готов!
«Первый раунд!» – громко произнес в микрофон судья-хронометрист и ударил в гонг.
3
Аля сразу увидела, сколь различны эти двое на ринге. Федор высокий, широкоплечий, с длинными руками и ногами; он легко передвигался по рингу, немного наклонив голову и глядя на противника; в каждом его движении – изящество и строгость, он словно бы не ведет бой, а только имитирует его. Соперник – абсолютная противоположность: ниже ростом, плотно сбитый, весь какой-то округлый – от головы до колен; он почти не передвигался по рингу, лишь отклонялся корпусом влево и вправо. Перчатки опустил низко, до самого пояса, но ударов не наносил, лишь продолжал отклоняться в стороны, будто пламя свечи на ветру.
«Это же только попасть, ну что ему стоит? Противник топчется на месте, наверное, готовится атаковать, и тут бы Федя…»
Но Федор не мог попасть, она видела. И подбирался близко, и удары наносил часто, но все они мимо, мимо, будто голова и туловище Митько заколдованы, и потому его большое круглое лицо не казалось сосредоточенным, а скорее бесстрашным, и уж совершенно бесстрашными и даже веселыми казались ей маленькие круглые глазки Фединого соперника.
«Феденька, ты сильный, ты можешь! Ты высокий, ты ему попади хорошенько, это же бокс… Тренер переживает, с места встал, к стене отошел».
– Толик, сам работай! – крикнули из зала.
– Федя, правой!
Эти два голоса столь громко прозвучали в тишине, что Аля испуганно обернулась и сразу за собой увидела Арика – они узнали друг друга, Арик спросил:
– За кого болеешь?
– Странный вопрос!
– Напрасно, сейчас твоего Опалева вынесут!
– Смотри, чтоб не наоборот.
В том, что теперь Федор выступал на ринге, была и ее заслуга. Хотя он ей об этом никогда не говорил, она хвалила себя, что когда-то помогла ему прийти в бокс.
Раздался удар гонга – боксеры разошлись по углам.
«В красном углу ринга отдыхает чемпион Ленинграда среди юношей, представитель общества «Динамо», перворазрядник Анатолий Митько. Ему семнадцать лет, боксом занимается три года, провел шестьдесят боев, в пятидесяти шести одержал победу. Тренируется под руководством…»
«Всего четыре боя проиграл! – удивилась Аля. – Как же сегодня? Неужели к четырем поражениям добавится пятое?..»
Число побед и поражений изменили для нее Митько: из круглого одутловатого парня он превратился в узловатого, словно бы перетянутого стальными тросами противника. Его бугристые плечи, круглая толстая шея и крохотные, чуть заметные ушки, казалось, отлиты из металла, не знающего усталости. В груди заныло, под левым глазом задергалась крохотная жилка. Но когда взглянула на Федора, то поняла, что она волнуется напрасно: тот сидел на табурете, положив руки на канаты, слушал тренера и улыбался. Аля вздохнула и вытерла о платочек мокрые руки.
Снова звучит гонг.
«Неужели Митько и теперь будет стоять как вкопанный? Этак непонятно, кому присуждать победу?!»
Федор наступал активнее, часто наносил удары левой рукой, теснил противника к канатам. Митько отступал, но Аля видела, что глаза его оставались прежними – круглыми и чуть насмешливыми. Казалось, он даже не моргал, настолько безразличной была для него каждая атака Федора… И тут случилось неожиданное: Митько уклонился влево, а затем, выпрямляясь, ударил Федора в солнечное сплетение; Федор остановился, будто напоролся на шпагу, и стал оседать на ринг. Митько вырастал, увеличивался, пока Федор не оказался на полу.
– Стоп! – скомандовал судья и, показав Митько, чтобы он шел в угол, стал считать: – Раз!.. Два!..
Аля вскрикнула, будто ударили не Федора, а ее. Она смотрела на Опалева и не могла понять, как это он, такой высокий, сильный, и такой беспомощный.
– Что я говорил! – счастливым голосом взвизгнул Арик. – Надобно знать, за кого болеть, тогда с победой другого побеждаешь и ты!
– Замолчи! – повернула к нему красное, растерянное лицо Аля. – Если смелый, то почему ты здесь, а не на ринге?
– Каждому – свое, – обнажил он серенькие зубки.
На счет «семь» Опалев встал, принял боевое положение, но в тот же миг его тренер поднял вверх полотенце.
– По углам! – бесстрастно развел руки в стороны судья.
Аля вышла в фойе, прислонилась к прохладной стене, где стройными рядами расположились фотографии чемпионов и рекордсменов, губы ее задрожали, и вдруг она заплакала от жалости к Федору, к его беспомощности на ринге. Чувствуя слезы на губах, чуть слышно шептала:
– Жалко Федю, больно.
На Алю поглядывали несколько парней, пока еще не решаясь подойти и спросить, отчего она плачет, а она не ждала утешения, вытерла слезы, присела к столу. Расправив на коленях платье, подняла мокрые глаза и посмотрела на дверь, из которой должен был выйти Федор…
4
– Зачем вы сняли меня? По правилам соревнований, в нашей возрастной группе боксер снимается после второго нокдауна, а вы?..
Виктор Кузьмич молчал, хотя прекрасно понимал состояние ученика.
Сейчас бесполезно говорить, что тренеру здоровье спортсмена дороже любой победы, что за легким нокдауном мог последовать тяжелый нокаут, а только этого и недоставало Опалеву на семнадцатом году жизни.
– Пока что он сильнее тебя, – сказал Виктор Кузьмич, когда Федору вручили Диплом второй степени и жетон за второе место. – Но я поздравляю тебя: первый раунд ты выиграл.
– Меня оставят на сборе к полякам?
Теперь для тренера начиналось самое трудное: как сказать ученику, что ему нужен перерыв в тренировках? Как объяснить, что он устал, что его могут просто-напросто «разбить», и тогда мальчишка навсегда потерян для бокса, как убедить, что нагрузки на растущий организм должны соответствовать его возможностям, но не превышать их. Одно дело – поражение в гимнастике, легкой атлетике или футболе, и совсем другое – в боксе. Все это знал тренер, но не знал и не хотел знать ученик. Теперь он ждал ответа.
– В принципе, да! Ты – второй номер в команде, но…
Виктор Кузьмич уловил в глазах ученика вспыхнувшую искорку недоверия.
– Но сегодня я понял, что тебе не следует оставаться на сборе. Ты много тренировался, ты устал. Я попрошу, чтобы тебя не включали в команду.
– Почему? – резко спросил Федор.
– Митько сформирован физически, он готов к большим нагрузкам, а ты продолжаешь расти. Ты еще сырой, неокрепший.
– Виктор Кузьмич, – болезненно улыбнулся Федор, – что вы вокруг да около, скажите, я бездарный, так проще.
– Нет! Ты одареннее, умнее его, ты глубже…
– Ладно, все ясно, – махнул рукой Опалев и направился в раздевалку.
Тренер двинулся за ним, мучительно подыскивая простые и убедительные слова, чтобы в эту сложную для обоих минуту он, тренер, не проиграл своему ученику.
– Пойми, Федя, если тебя оставить на сборе, ты потеряешь вкус к тренировкам. Тебе нужен активный отдых: все что угодно, кроме перчаток. Чтобы не думать о боксе, чтобы соскучиться по нему. Плавай, играй в футбол, ходи на танцы, в походы… На сборе ты будешь для Митько живой «грушей».
Федор повернул к тренеру бледное лицо:
– Все, спасибо. Мне ничего не нужно. Я бросаю бокс.
– Значит, он в тебе не глубоко…
– А в вас он глубоко? Какой тренер, такой и ученик!.. Митько почему-то не проиграл! Почему он не проиграл?
Виктор Кузьмич выпрямился, глухо произнес:
– Успокойся, Федя, надо сохранять мужество, особенно после поражения. Ты – спортсмен!
– Никакой я не спортсмен, хватит! Три года тренировок, и что? Все впустую. Митько меньше меня занимается, а выигрывает! Почему он выигрывает? Почему?!
Виктор Кузьмич прикрыл глаза, опустил голову. Казалось, еще мгновение – и он не выдержит, накричит на ученика, оттолкнет его, чтобы не слышать, не терпеть оскорбительных слов потерявшего над собой власть, сломленного поражением мальчишки.
Он пересилил себя. Он заговорил так, как будто до этого между ними не было сказано ни слова:
– Бокс – это не институт, где пять лет прошло и ты – инженер. В боксе, бывает, и пять лет ждут победы, и десять лет ждут, а она не приходит. А потом вдруг откуда что возьмется, и пойдут победы одна краше другой! Только нужно много и осмысленно работать. И уметь ждать. И вот что… Помнишь, ты мне говорил, будто бы тебе не хватает взгляда со стороны?.. Я думаю, тебе нужно повидать отца. В тебе нарушена система жизнеобеспечения – порвана какая-то артерия… Если я неправ, прости.
Федор уже не слушал тренера, он разделся и, шлепая босыми ногами, отправился в душ.
– Зайди ко мне завтра, поговорим еще раз, – попросил тренер.
* * *
Холодные струи ударили по коже, обожгли ее. В душевой никого не было, и Федор долго стоял, будто оцепенел. В голове тупо толклось одно-единственное слово: «Проиграл!» Оно не давало сосредоточиться ни на себе, ни на ком-либо другом. И все-таки он снова начинал думать о ринге, о радостной улыбке Митько и насмешливом взгляде Арика, когда Федору вручали Диплом, – Арик подмигнул и небрежно ударил в ладоши: дескать, смотри, я щедрый, даже тебе, слабак, аплодисментов не жалею.
«Там была Аля! – поморщился он. – Где она? Осталась сидеть? Ушла? Или ждет?..»
Выключил воду, вытерся. Чувствовал он себя бодрым, не уставшим, и голова не болела, как это случалось почти всякий раз после тяжелого поединка.
«Что я тороплюсь, куда спешить? Если Аля смотрит бокс, пускай смотрит. Если ушла, тем лучше, не нужно ничего объяснять, пойду один, а вечером встречу маму… И надо же такому случиться: два человека, из-за которых я пришел в бокс – Аля и Арик, – оба здесь. И оба – свидетели моего «триумфа». Стыдно и противно. Стыдно, потому что оказался слабее, а противно, потому что радуется Арик, – все-таки он предсказал исход боя! Теперь счастлив, будто лично он одолел меня… А сам ты, Опалев, не нашел ничего лучшего, как сводить счеты с прошлым, с этими Ариками!..»
Но своди счеты с прошлым или не своди, а оно остается прошлым и всегда неизменным. Теперь в своей памяти Федор снова был там, в шестом-седьмом классе… В школе – Арик! Дома – всегда занятая собой мама распевает новые песни, наполняя квартиру «вечной» музыкой. Она считала, что если сын успешно учится, то дела его хороши. Она никогда не интересовалась, что у него на душе, будто он был не человек, а растение, только сама изредка жаловалась сыну: «Трудно петь, мой дорогой, если у тебя обыкновенные данные…» – «Ну, почему, ты хорошо поешь, мама, у тебя красивый голос, а таким тембром, как у тебя, никто не обладает», – ободрял он ее, но она не соглашалась. «Ах, мой дорогой, спасибо тебе, но петь – это значит петь по-своему, а я не пою, я только подражаю тем, кто поет!..»
Приходило ли к ней прозрение, или это была спасительная маска, которая помогала ей «работать на сцене», Федор не знал. Однако никогда больше мама не заговаривала о музыкальных занятиях сына, не сокрушалась о том, что он не полюбил скрипку.
Сосед со второго этажа, машинист тепловоза дядя Боря, встречая Федю после школы, говорил: «Вырастешь – дуй в машинисты, они самый качественный и развитой народ, весь мир у них на виду…» Другой сосед со второго этажа, молодой ученый Женя Вишняков, при встрече с Федором только здоровался и никогда не пускался в рассуждения. Он тратил лучшие годы жизни на изобретение средства от облысения – забот много, удач мало, и потому вид у молодого ученого был нервный, задумчивый. Но однажды он сказал Федору: «Послушай, Феденька, вчера вечером я несколько часов кряду наблюдал тебя из окна, все это время ты простоял у кучи с мусором. У тебя что, голова болела?..» – «Не ваше дело», – буркнул Федя и прошел мимо. Не мог же он признаться Вишнякову, что все это время думал об отце, который никак не соберется приехать к ним с матерью в гости.
К маме изредка заходила соседка с четвертого этажа, Варвара Тимофеевна, пенсионерка. Она почти не замечала Федю, как, впрочем, и других соседей, кроме тех, кто мог на высоком профессиональном уровне поговорить с ней о мастерстве хоккеистов. Чаще всего она беседовала с Василием Петровичем Прокудиным, спортивным психологом, большим специалистом в области отрицательных эмоций. Он, когда разговаривал с ней, вечно что-то записывал – говорили, что на ее примере он собирается писать книгу о том, как спортивная терминология проникает в массы.
Было у Феди в доме несколько ровесников, и прежде всего сын машиниста дяди Бори Витька, вечно жующий, толстый и веселый парень. Он собирал почтовые марки и, вероятно, поэтому смотрел на Федю с презрением; его сестра Нинка ходила в пятый класс, училась плохо, и мать вечно кричала в окно: «Нина, иди уроки делать!..»
Были и другие соседи, взрослые и дети, но Федору часто казалось, что в их доме кого-то недостает, будто еще не все въехали сюда и какая-то квартира продолжает пустовать. Иногда он ходил по этажам в поисках этой квартиры, но так и не находил ее, а все казалось, что она есть и что ее вот-вот заселят. Там у него обязательно появится друг, с которым всегда будет весело, и тогда он перестанет думать о школе, об Арике, который в последнее время совершенно обнаглел: выводил Федю во двор, доставал из кармана теннисный мяч и заставлял набрасывать ему на ногу, после этого бил куда попало, мяч летел на улицу, в школьный сад, за забор, а то и на крышу школы. И Федя всю перемену бегал за мячом как собачонка. «Хор-роший ударчик, хоть сейчас – в сборную мира!» – хвалил себя Арик и улыбался очаровательной бандитской улыбкой.
Федя понимал, что уже давно стал посмешищем, за него никто не собирается заступаться и что нужно что-то делать, может, бросить все, уехать к отцу на Ладогу и жить у него.
Кто знает, чем бы все это кончилось, если бы однажды…
* * *
Как-то, возвращаясь из школы, Федя увидел во дворе мебельный гарнитур, книги в пачках, торшер, чемоданы, стулья – все это грузили на машину, суетились, кричали, бегали в дом и выносили оставшиеся вещи. Потом машина ушла, а к вечеру пришла другая, из нее вылезла беленькая девочка с черным щенком на руках, остановилась спиной к ветру, заслонив собой щенка. Вслед за ней из кабины вышла женщина в коричневом пальто, и тут же на такси подъехал высокий мужчина в кожаной куртке. Вместе с шофером грузовика они сгрузили мебель, холодильник, другие вещи и стали носить их в дом, в освободившуюся квартиру. Федор недолго постоял и начал им помогать. Увидев, как он старательно тащит на крыльцо сразу два стула, девочка рассмеялась и кивнула ему – то ли здоровалась, то ли благодарила…
На следующий день та же девочка появилась в классе, где учился Опалев. Звали ее Аля Константинова. Несколько дней Аля молчала, и было видно по всему, что она внимательно наблюдает жизнь класса.
Вскоре Федя обнаружил в своем портфеле письмо – на конверте вместо обратного адреса стояли две буквы: «А. К.».
В классе было несколько человек с такими инициалами: Арбузов Кирилл, Алексей Кислицын, Армен Казарян, и Федя не знал, кто послал ему этот конверт. Он вскрыл и прочитал: «Федя! (Феденька-дурачок!) Как тебе не стыдно, Опалев? Неужели в тебе совсем нет гордости? Ты же мальчишка! Одумайся, пока не поздно, и не позволяй этому монстру издеваться над собой. Иначе проживешь не человеком, а преступником, ибо так относиться к самому себе, как ты относишься, тоже преступление!..»
Федя рассмеялся и положил письмо в портфель. Он догадывался, что написать могла только новенькая, и совершенно не обиделся на свою корреспондентку. Даже согласился, что роль у него действительно неприглядная. Но и корреспондентка поступила не так уж храбро: подпольно написала, незаметно сунула в портфель и даже не указала полностью имя и фамилию.
«Что это, как не трусость, сама призывает к освобождению и сама же боится… Нет, уж если звать других вперед, то полным голосом!»
Утром проснулся от шелеста бумаги, открыл глаза и похолодел: мама держит в руках письмо. Сбросил одеяло, выхватил листок из маминых рук, сунул под подушку. Обиженно сказал:
– Некрасиво лазать по чужим портфелям.
– Ты не чужой мне, а если обиделся, то извини. Я носовой платок искала, чтобы постирать. Я ведь не знала, что тебе плохо. Всегда молчишь, не рассказываешь, а если я сама спрошу, то в ответ лишь вечное «нормально»… Нужно же что-то делать?.. Кто это написал? Почему в письме такая тревога? Кто за тебя тревожится? Девочка?.. Сегодня зайду к вам и побеседую с учительницей и Директором…
– Я вообще перестану ходить в школу, – перебил ее Федя.
Такое заявление испугало маму, она присела на диван возле сына, по щекам ее покатились слезы.
– Сынок, умоляю, скажи матери: в чем дело? Откуда это письмо? Я знаю, написала девочка. Написать «Федя!», а в скобках – «Феденька-дурачок!» могла только девочка. Не мучай меня, я же твоя мама.
И Федя не выдержал, рассказал.
Мама вытерла слезы, вздохнула. В том, что открыл ей сын, она не усмотрела ничего катастрофического, ей вообще всякие детские «взаимоотношения» казались временными, преходящими; она считала, что дети – это дети, они растут, они вырастут и все их детские треволнения останутся в далеком детстве, а во взрослую жизнь не перейдут. И, погладив сына по голове, строго спросила:
– У этого Арика родители есть?
– Я сам! – выкрикнул он и отвернулся к стене. «Вот куда зашло, уже мама знает. Скоро весь народ знать будет, что я трус и холоп… Может, перевестись в другую школу? А если и там свой Арик?..»
Утром у перекрестка его догнала Аля.
– Здравствуй, Опалев! Мне нужно с тобой поговорить. Хочешь, после уроков пойдем вместе?
– Да, – ответил он.
В тот день Арик в школу не пришел. Федя отдыхал в одиночестве. Боязливо поглядывая на Алю, он думал о том, что после уроков им придется пойти вместе. Смеяться будут, горланить: «Тили-тили тесто!..»
Перед последним уроком он ей сказал:
– Выйдешь позднее меня, я буду ждать у мостика.
* * *
Был яркий сентябрьский день. Светило солнце. На березах, липах и кленах проступили золотисто-оранжевые пятна. Изредка на асфальт падал желтый лист, и Аля поднимала его.
Федя впервые шел по городу с девочкой. Затаив дыхание, слушал Алю, которая рассказывала, что переехали они сюда с Васильевского острова. Ее отец – строитель, а мама – воспитательница в детском саду. Щенок, с которым он ее видел много раз, – эрдельтерьер, и зовут его Норд.
Нужно было поддерживать разговор, он спросил:
– Какие собаки самые умные?
– Не понимаю?..
– Ну, какие породы самые умные: овчарки, боксеры, пудели или как твой?
– А какие, по-твоему, из людей самые умные: блондины, брюнеты, рыжие или, как ты, шатены?
– Не знаю… Ум от цвета не зависит.
– Ум собак тоже не зависит от породы, просто одни делают лучше одно, а другие – другое: одна хорошо несет караульную службу, а другая прекрасно помогает охотнику. Все, как у людей, только по-своему, по-собачьи.
Федя смотрел на свою спутницу и улыбался, ему было радостно слушать ее. Ему хотелось, чтобы их путь продолжался бесконечно долго, до самого вечера. И завтра, послезавтра, весь седьмой класс, всю школу. Ему было странно и радостно сознавать, что она, девчонка, умнее его, больше знает, больше разбирается в сложных вопросах. «А сам я что? Можно ли мне при ней оставаться прежним, жалким?.. Нет, только не это, ей будет неловко, стыдно за меня!..»
– У тебя есть любимая книга? – спросила она.
– Что значит «любимая»?
– Ну, которую ты постоянно перечитываешь.
– Не знаю… Нет…
Она вздохнула:
– У меня тоже. Сейчас я читаю «Спартака» Джованьоли, и, кажется, она у меня будет самая любимая. Правда, когда я читала «Овод», тоже думала, что она будет самая любимая. А любимая цифра у тебя есть? У меня – семь. Даже не знаю, почему семь, может, потому, что дней недели столько?.. Вообще у тебя есть что-нибудь самое любимое?
Федя задумался: выходило так, что у него не было «самого любимого».
– Вот причина твоей слабости: тебе нечего защищать!
– У меня есть самое нелюбимое – это школа.
Аля подивилась неожиданному повороту в разговоре, долго молчала и вдруг горячо заговорила:
– А ты думал, в школу нужно только ходить? Думал, к тебе обязаны приставить милиционера, чтобы он тебя защищал от обидчиков? Нет, Феденька, в школе нужно работать, жить, а иногда и драться за свое достоинство. Но ты этого не делаешь. Почему ты не подерешься с Ариком?..
Не успела она это сказать, как в конце аллеи появился Арик. Шел он со своими «мальчиками» и, заметив Федю, подскочил от радости.
– Федяра, ко мне!
Федя остановился, посмотрел на Алю, губы его сжались и побелели.
– Не ходи, пусть сам подойдет.
Арик не заставил себя ждать, вобрав голову в плечи, медленно направился к ним.
– Зря ты, – дрогнувшим голосом проговорил Федя, – он может и с тобой не посчитаться. Вон их сколько!
– А ты меня защитишь!
Услышав это, Федя отпрянул и вдруг сделал два шага вперед – теперь Аля стояла позади.
Арик подошел к Феде, взял двумя пальцами за ухо, повернул к Але и приказал:
– Плюнь на эту выдрочку! Ну!.. – Он закрутил ухо.
– Иди, Аля, уходи, – попросил Федя.
Она, чтобы не быть виновницей большего унижения Опалева, бросилась назад, а Федя опустил голову и поплелся за Ариком. Через минуту он уже мчался к табачному магазину за сигаретами для Арика и его «мальчиков». Вбежал в отдел, попросил какого-то полупьяного человека взять ему сигареты и, выходя из магазина, подумал: «Сейчас подойду и брошу пачку Арику в морду. И будь что будет!..»
Но как только он очутился на улице, побежал обратно, отдал сигареты Арику и, кусая губы от обиды и беспомощности, поплелся рядом с ним.
Когда на прощание Арик дернул его за нос и дал пинка, Федя повернул к дому. По его щекам катились крупные слезы, он их не вытирал, и прохожие с жалостью смотрели на него.
«Все, – думал он, – больше я жить не буду, покончу с собой. Бултых с моста – и поминай как звали!.. Неужели я родился только для того, чтобы терпеть и терпеть? Зачем тогда жизнь, если одно унижение?.. Даже девчонки воспитывают!.. Сначала выдохну из груди весь воздух, а затем вдохну воду и – конец!..»
– Федя, ты здесь? – услыхал он голос в открытую дверь. – Тебя девушка ждет, поторопись.
– Хорошо, Виктор Кузьмич, спасибо, – сказал он и сунул полотенце в спортивную сумку. Проходя мимо тренера, остановился, поднял глаза:
– Виктор Кузьмич, в нашем разговоре я был неправ…
* * *
Аля встала ему навстречу, и они вместе спустились на улицу.
– Жаль, – сказала она. – Так хотелось, чтобы ты выиграл, но сегодня я поняла, как это непросто… Ты проиграл, а больно мне.
– Не переживай. Обещаю, что я у него когда-нибудь выиграю!
Она рассмеялась и показала на промтоварный магазин.
– Заглянем на минутку? Мама просила ей материал на юбку посмотреть.
Они вошли в магазин. Слева по всей его длине – окна, справа – прилавки со скучающими продавщицами: мало народу.
– Иди, я тут постою.
Аля направилась к прилавку с тканями, а Федор прислонился к высокому подоконнику и смотрел, как медленно, задумчиво ходили женщины по магазину.
Продавщица подала Але рулон, обе склонились над ним, разглядывают ткань.
«Слабак ты, Федя, – подумал он о себе. Ради нее одной ты обязан был выиграть… Арик преследует всю жизнь. Теперь вьется возле Митько, лупит себя хвостом по животу и кричит, что был уверен в его победе. Черт с ним, на этом жизнь не кончилась…»
Продавщица повела Алю к другому рулону, а Федор повернулся и стал смотреть в окно. По улице, разомлевшие от жары, слонялись горожане. В троллейбус входили пассажиры, водитель закуривал папиросу и долго махал горящей спичкой, стараясь ее погасить…
После случая в парке Аля долго не разговаривала с Федором, лишь здоровались. Но однажды зимой, встретив ее на улице, Федор просто предложил: «А не сходить ли нам в кино?»
Аля, склонив голову к плечу, рассмеялась: «С удовольствием, если приглашаешь!..»
В кино они тогда не попали, целый вечер ходили по городу, замерзли, потом на катальной горке разогрелись и пошли по домам. На следующий день Аля рассказала ему, что ее двоюродный брат Коля Груднев занимается боксом и, если Опалев хочет, она может их познакомить… А еще через несколько дней он уже мчался в магазин спорттоваров покупать сумку…
Федор услышал сбоку громкие голоса и увидел, что в магазин вошли Арик и Митько. Постояли у входа, словно бы решая, с какого отдела начать осмотр, и двинулись дальше. Поравнявшись с Алей, вдруг заметили ее, изменили направление и подошли к прилавку; было видно, что инициативу проявил Арик. И тут же он ухватил Алю за плечо, повернул к себе.
Она выпрямилась, оттолкнула его и перешла на другую сторону прилавка.
– Я тебе что говорил? – захохотал Арик. – Разве нужно было переживать за Опалева? Вот кто истинный чемпион! – показал на Митько. – И он мой друг!
– Молодые люди, не приставайте к девушке! – закричала продавщица.
– Ладно, не шуми, друзья мы с ней со школьных лет, – махнул рукой Арик.
– А вот я те покажу «ладно»! – раздался голос из кассы. – Милицию позовем!
Митько дернул головой, приглашая Арика к выходу, но тот не торопился покинуть магазин.
Федор продолжал стоять у подоконника. Лицо его покрылось красными пятнами. Спортивная сумка, которую он держал за ремень, безвольно свисала до самого пола. Нужно было заступиться за Алю, но он будто оцепенел.
Аля сама подошла к нему, дернула за рукав:
– Идем отсюда, мне на него противно смотреть.
Арик и Митько, заметив Опалева, остановились и, посмеиваясь, провожали их взглядами до самого выхода.
«Скорей бы отсюда, чтобы никто не видел, – думал Федор. – Скорей домой, не видеть ни Арика, ни Митько, никого!..»
* * *
На улице они нечаянно и неловко взялись за руки и так шли до самого дома. Входя во двор, Аля забрала свою руку, обогнала Федора и, не сказав ни слова, свернула в свой подъезд. Федор пошел дальше. Возле его парадного стояло четверо парней. Среди них и сосед Гришка Максименко, он сказал:
– Привет вице-чемпионам! Мы тебя, Опал, по телевизору зрили, а ты…
– Ладно, Григорий, не трави ему душу, – прикрикнул на Максименко кто-то из ребят.
Федор поздоровался с ними и поднялся домой. Сумку, в которой вместе с формой лежал Диплом за второе место, бросил за ящик для обуви, вошел в комнату, сел на стул. Противно дрожало левое веко, словно кто-то дергал его за ресницы; попробовал щуриться, закрывать глаза – не помогло. За эти длинные соревнования он устал, а тут случай в магазине… Подошел к телефону, набрал номер и, услышав Алин голос, положил трубку. Что он ей скажет? Что тут говорить, когда и так все ясно?
Лег на тахту, закрыл глаза. И тут же будто открыл их уже в другом месте: посреди разминочного зала стоят весы, возле них толпятся боксеры… «Состав пар» с двумя десятками фамилий. Что-то говорит Виктор Кузьмич… Потом магазин и эти…
«Плохо, что это случилось при Але… Где она сейчас, чем занята? Может, ругает себя, что пошла в магазин? Но при чем тут магазин?.. Пусть бы позвонила…»
Он решил обязательно встретить маму с работы, а теперь пойдет к кому-нибудь из соседей.
* * *
Он поднялся этажом выше, у коричневой двери нажал кнопку звонка. И тут же увидел Женю Вишнякова – тот открыл дверь, пригласил войти и сразу поставил кофе.
– Что новенького? Имеем честь принимать чемпиона великого города?
В глазах Вишнякова запрыгали лукавые искорки, ему не терпелось поздравить юного победителя, ведь он отлично понимал, как трудно стать первым.
– Нет, проиграл, – тускло отозвался Федор.
– Что ты говоришь?! – нарочито удивленно вскинул брови Женя. – Ах, как в спорте все мимолетно. Раз – и уже результат: победа, поражение. В науке сложнее. Иногда быстрее смерть придет, чем победа.
– Оставьте, Женя, – поморщился Федор. – Будьте скромнее.
– Хорошо, хорошо, я плохой собеседник с такими, как ты. Больше всего я люблю разговаривать с интеллигентными людьми – с детьми и стариками.
Федор давно знал эту манеру Вишнякова – разговаривать «на грани фола», то есть совершенно не щадить других, будто проверять их: «А тут вы можете?.. А тут вы умны?..» Только одним способом можно было заставить Вишнякова отказаться от таких проверок – вернуть его на магистральный путь жизни, на его науку.
– Вы по-прежнему думаете над облысением?
– По-прежнему, – вздохнул Женя. – И пока думаю, сам лысею. Мне только двадцать восемь, а что на голове? А когда-то, эх, Феденька! Двадцатилетним парнем я пользовался женской расческой! Проборчик был не хуже твоего!
Он стал рассказывать, насколько сложна проблема борьбы с облысением, о том, как обрадуется человечество, если кто-то найдет способ сохранять людям волосы до глубокой старости, о том, что лысеют не только мужчины, но и женщины.
– Неужели? – подзадорил его чуть повеселевший Федор.
– Представь себе. У нас в институте анатомию преподавала женщина-профессор, Маргарита Ниловна, так она была совершенно лысая: розовенькая такая кожечка по всему темечку. Но это мало кто видел, потому что ходила она в круглой шапочке, похожей на тюбетейку… На сегодняшний день во всем мире насчитывается триста двадцать шесть миллионов с небольшим лысых людей.
Он принес готовый кофе, налил в чашки, достал сахарный песок.
– Тебе сколько ложечек, две или три?
– Одну.
– Облысение, мой друг, бывает врожденное, преждевременное, старческое и так далее. Реже всего встречается врожденное, и это понятно: кто не мыслил, тот не лысел!..
Женя Вишняков не скупился на слова, когда говорил о своей научной деятельности, так что каждый из его собеседников мог с уверенностью смотреть в будущее – облысеть ему Женя не даст.
Федор слушал и поглядывал в окно. По крыше соседнего дома шла черная кошка с белой грудью и белыми лапами. Обогнула телевизионную антенну, приблизилась к самому краю крыши, зевнула. Попятилась назад и завалилась спать.
– Для чего? – невпопад спросил Федор.
– Как для чего? – вскричал Женя. – Для того, чтобы человек оставался красивым, разве этого мало?
– Ну, а если я мечтаю стать лысым?
– Лысым?!
– Да, лысым, но мужественным человеком. Я бы сегодня всю свою прическу отдал за каплю мужества.
Женя Вишняков был умным человеком, он понял, что молодой сосед без причины не заговорит о своей неудаче, о своей боли. Что у него такое состояние, когда все люди вокруг покажутся маленькими, неинтересными.
– Что случилось?
И Федор не удержался, рассказал. А напоследок произнес самые горькие слова:
– Ее женщины защитили. Я как тютька дрожал у окна… Эх, Женя, при чем тут облысение?!
– Да, да, я тебя понимаю, со мной в молодости был схожий случай… Прикажешь в самбо бежать или в дзюдо, чтобы собственную судьбу на мести строить? Нет, конечно. Есть тысяча возможностей реализовать данные, которые в тебя заложены природой, а не пытаться развивать те, которых нет.
Федор смотрел на Женю и думал о себе, о том способе самовнушения, когда после нескольких «умных» фраз можно убедить себя в том, что еще не все потеряно, что впереди у тебя множество достойных дел и поступков и не обязательно в каждом случае быть железным или титано-иридиевым – важно из каждой неприятности извлекать полезный опыт.
