Текст книги "Последние каникулы"
Автор книги: Иван Сабило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
Федор мучительно думал, что они с мамой приехали не вовремя: никому теперь нет дела до них, все переживают горе утраты, и что с того, что Максим Николаевич Опалев – родной дедушка Федора… В городе осталась Аля. И с тренером не поговорил, хотя Виктор Кузьмич просил зайти.
Он наклонился к матери:
– Не лучше ли обратно, а приехать в другой раз?
Мама, не взглянув на него, твердо ответила:
– Нет, сынок, в такой день мы должны быть здесь.
* * *
На кладбище они вошли последними и потянулись за людьми, обходя ограды, памятники, деревья и кресты, все замедляя шаги, пока не остановились возле свежего могильного холмика, бережно убранного чуть привядшими цветами. После дорожного зноя и расплавленного вязкого асфальта здесь было прохладно, чуть слышно посвистывали невидимые птицы, и Федор глубоко вздохнул. Он увидел, как мужчины, чтобы снять гроб со своих плеч, немного приподняли его, затем осторожно опустили на землю.
Мимо Федора торопливо прошагал рослый парень в джинсах и голубой футболке, в руке он держал суковатую, обожженную на огне и поблескивающую лаком палку.
– Разрешите, – попросил он, и люди расступились, освобождая для него узкий проход. Парень подошел к высокому бородатому человеку, подал палку, а тот наклонился и положил ее в гроб, на цветы.
– Кажется, это Коля, твой двоюродный брат, – чуть слышно проговорила мама и показала глазами на парня, что принес палку. Но люди снова сомкнулись, и Федор не успел разглядеть его.
– Зачем они положили палку?
– Много лет она была ему помощницей, наверное, решили не разлучать их…
Федору удалось нащупать под ногами какое-то возвышение, он встал на него и теперь хорошо видел, что делалось впереди, за плотным людским кольцом. Невысокий коренастый человек в темно-коричневом пиджаке и черном галстуке подошел к отцу Федора, что-то ему сказал, и отец кивнул. Коренастый повернулся, медленно заговорил:
– Сегодня мы все прощаемся с вами, дорогой Максим Николаевич…
Мама Федора, державшаяся возле высокой сутулой женщины, спросила у нее, кто сейчас говорит, и та шепнула, что это заводской партийный секретарь.
– …Вы были мужественным человеком, вы были героем Великой Отечественной, вы каждым своим шагом и каждым поступком приближали победу, вы и ваши товарищи по оружию в смертельной схватке с врагом отстояли священную ленинградскую землю…
Федор заметил, что издали, с высоты песчаного холмика, который должен был засыпать могилу, на него пристально смотрел худенький светловолосый паренек, смотрел так, будто собирался окликнуть Федора по имени. Что-то знакомое-знакомое, даже близкое показалось Федору в лице паренька, и наконец он понял, что этот незнакомец похож на него, на Федора.
– …В мирное время вы являли собой пример благородства и бескорыстия, вы были нашим другом, нашим учителем… Кто знает, отчего так происходит у людей, что одни живут только для себя, тогда как другие живут для других, отдавая всю свою жизнь, всего себя людям…
Паренек спрыгнул с холмика, подошел к отцу Федора, что-то шепнул на ухо. Отец выпрямился и посмотрел туда, где, возвышаясь над толпой, стоял Федор. Взгляды их встретились, Федор увидел, как в глазах отца скорбь отступала, возникало сомнение, потом удивление и наконец восхищение, что его сын, его Федька стал таким большим и что в тяжелую для отца минуту он здесь, рядом с ним.
Отец обеспокоенно огляделся, и Федор догадался, что он искал маму, Антонину Сергеевну.
«Здесь она, – мысленно произнес Федор. – Мы приехали к тебе вместе». Ему показалось, отец понял, потому что он вздохнул и будто посветлел лицом.
Тихо, чтобы не мешать говорившему, заплакали женщины. У самой могилы вскрикнула бабушка Аня, ее удерживали, не пускали…
– …Мы, жители поселка, хорошо и долго знаем большую семью Опалевых и гордимся, что среди нас живут такие люди, старшим из которых по годам и по человеческому званию были вы, Максим Николаевич…
Отец Федора наконец разглядел Антонину Сергеевну и заторопился, пробираясь к ней. Федор сошел с возвышения, сказал матери:
– Папа идет.
– Где? – испугалась она и, заметив, что слева, огибая толпу, к ним направляется ее бывший муж, осторожно поднесла палец к губам.
Рудольф Максимович остановился, чуть наклонил голову – поздоровался. Вернулся на прежнее место и встал у гроба. А к Федору подошел паренек, что первым заметил их с матерью.
– Ты – Федька, я тебя по телевизору на ринге видел. А это – твоя мама?
– Тише. Ты кто?
– Егор Опалев, твой брат… Вишь, дедушку хороним?.. Врачи сказали, будто он от сердца умер, но врачи не все понимают, не знают они всей дедушкиной жизни. Он из-за канала умер. На берегу гребной канал выкопали для байдарочников и каноистов, этот канал нужно цементом укреплять, а они просто так плиты клали. Вода вымоет из-под плит землю, и они лягут на дно, замусорят Ладогу… Дедушка все уговаривал, доказывал, хотел как лучше, и вот теперь…
Он говорил, а в глазах его копились, копились две крупных слезы, пока он не смахнул их ладонью.
Люди сдвинулись, подались ближе к гробу. Женщины заплакали громче, бабушка Аня упала на колени:
– Куда ж ты, родненький, в такую даль… один!..
Раздались глухие удары молотка – забивали крышку гроба.
Мужчины подняли на длинных веревках гроб и стали осторожно опускать в яму.
Люди пошли вокруг ямы, каждый наклонялся, брал горсть земли и высыпал в могилу; раздавались гулкие удары, будто по деревянному полу кто-то скакал босиком.
– Вы надолго приехали? – спросил Егор.
– Нет, – еле слышно ответил Федор.
– Ты с нами поживешь? Я тебе катамаран покажу, мы с твоим отцом в плавание по Ладоге собираемся, катамаран построили.
– Хорошо, там видно будет.
– Ты в какой класс перешел, в десятый? Я тоже…
Мама шла вместе с сыном к дороге, изредка оглядываясь назад. Егор остановился, проговорил: «Еще свидимся» – и побежал к бабушке…
2
Федор и мама подходили к переезду, когда их догнал Рудольф Максимович. Поздоровался за руку с Антониной Сергеевной, прикоснулся к плечу сына, сделав вид, что выше он и достать не может, и сын чуть заметно улыбнулся. Он с удивлением разглядывал отца, раньше ему казалось, что отец большой, настоящий великан, а перед ним был человек среднего роста, сухощавый, сутулый, в общем, «типичный легковес», как сказали бы боксеры.
Сам Рудольф Максимович был поражен: он помнил, что сын – спортсмен, но никак не думал, что Федька вымахает в такого атлета. В жене он особых перемен не заметил, только вроде бы ниже ростом стала…
– Такие дела у нас, – выдохнул он наконец, не находя нужных слов. – Мы вас давно ждали… Вот, папа не дождался.
От этого неожиданного «папа» Федор вздрогнул: до сих пор он думал о себе, о том, что он лишился дедушки Максима. И только теперь понял, что сегодня не стало папиного отца.
– Мы все его знали как хорошего человека, – чуть слышно произнесла Антонина Сергеевна. – Максим Николаевич был справедливый и великодушный… Я бы очень хотела, чтобы наш Федя был похожим на него, – еще тише проговорила она и достала из сумочки носовой платок.
«Я бы теперь на ее месте этого не говорил», – подумал Федор, чувствуя неловкость за мамины слова. Он хорошо помнил, насколько несправедлива была мать к своему мужу, ко всем Опалевым, когда порвала с ними отношения. Она чуть ли не силой выпроваживала из дома отца, бабушку Аню и самого Максима Николаевича. Но возможно, мама права была в одном: решив уйти, сделала это бесповоротно.
Рудольф Максимович стал звать бывшую жену и сына к Опалевым на поминки, но Антонина Сергеевна пообещала, что пойдет туда позже, когда разойдутся люди и нужно будет убирать столы, мыть посуду и наводить в доме порядок. Она говорила, что ее приход смутил бы всех и она сама смутилась бы от их смущения. А так она не только поговорит обо всем с матерью и другими родственниками Рудольфа Максимовича, но и поможет. А сейчас ее приход вызовет излишнее любопытство и ненужные разговоры: мол, чего она прикатила в такой день?
Федор слушал их холодея душой. Казалось, и мать, и отец говорят не о том, будто им что-то мешает, и они в разговоре топчутся на месте, не стараясь продвинуться хотя бы на самую малость вперед. Он не разделял точку зрения матери, ему казалось не только возможным, но и необходимым побывать в день похорон у дедушки дома, ведь там оставалась бабушка Аня, ей плохо, ее нужно поддержать, успокоить, разделить с нею горе. Однако он тоже отказался – раз мама не идет, то и ему идти неловко.
– Мы завтра сходим к бабушке, – сказал он. – Завтра всем будет лучше.
* * *
У Дома культуры их встретили четверо парней, отозвали Рудольфа Максимовича в сторону, стали что-то говорить, предлагать. Он коротко сказал: «Нет!» – и вернулся к жене и сыну.
– Моя команда, – чуть улыбнулся он. – Катамаран построили, в поход по Ладоге собираемся… Денег собрали на похороны, я отказался…
– Тебе видней, – вздохнула мама. – По виду хорошие ребята… Потеряв сына, ты нашел других, – снова вздохнула она, и Федор почувствовал в ее словах не столько горечь, сколько иронию. Но кажется, он понимал настроение матери: сложная обстановка, в которую они сегодня попали, изменила Маму, она не могла оставаться собой, прежней.
Рудольф Максимович коснулся подбородком плеча, будто хотел укрыться от несправедливых слов, и тут же твердо сказал:
– Нет, Тоня, сына я не терял. И то, что сегодня вы оба здесь, лишнее тому подтверждение. А в остальном ты права!
Он привел Антонину Сергеевну и сына домой. Открывая дверь, виновато говорил:
– Конечно, в такой строгий день каждый человек становится более выпуклым, особенно если как вы… Я это понимаю, а приглашаю туда из-за того, что там наготовили всего и что у меня здесь не совсем подходящее место.
Федор вошел первый, потоптался в узкой прихожей, затем шагнул в комнату и остановился, пораженный: тут, заняв собой весь комнатный простор, на низеньких козлах стояла яхта.
– Что это? – взглянул он на отца повеселевшими глазами.
– Погоди, вставай-ка сюда, к двери. Ого, почти в два раза выше стал! Зарубку видишь? Тут тебе семь годков было, я специально не закрашивал.
Он вытащил из верстака долото, положил его сыну на макушку и отчеркнул теперешний рост Федора. Взглянул на Антонину Сергеевну:
– Вот и встретились… По нашему Феде особенно видно, как быстро идет жизнь!
– Да, растут дети… У тебя тут мастерская, а не комната, – сказала Антонина Сергеевна, присаживаясь на краешек стула, и внимательным, несколько даже ревнивым взглядом окинула яхту, верстак, этажерку с книгами по морскому делу, а в самом углу – раскладную кровать без матраца, застеленную лишь белым пододеяльником.
– Мне удобно, все под рукой. И ребятам нравится, когда человек с ними занят. Теперь ведь с ними все по обязанности заняты, нет таких, чтоб по душе.
Мама слушала, серьезная, сосредоточенная, кивала, соглашалась, и Федор чувствовал ее напряженность, скованность перед бывшим мужем.
– Да, ты всегда обходился малым, но спать на раскладушке вредно.
– Нет, Тоня, малым я не обходился, мне всегда нужно было много…
«Не о том, не о том говорят, столько лет не виделись, а что они говорят?!.»
Антонина Сергеевна сидела, опустив глаза. Федор подошел к яхте, стал разглядывать корпус. Он прекрасно понимал суть и назначение такого судна и уже пытался представить себя на нем среди бескрайних просторов Ладоги.
Отец, будто спохватившись, сказал, что все это можно убрать хоть в сарай, хоть на берег в здание старой водокачки, но Антонина Сергеевна только улыбнулась:
– Пусть остается как есть… Ну, а ты? Все один?
Она осторожно подняла глаза на сына, и он почувствовал, что ему сейчас лучше уйти. Подвинувшись к двери, Федор взялся за ручку, и тут дверь распахнулась, и в прихожую вбежала Тая. Эту женщину, свою тетку, Федор хорошо помнил и теперь узнал: была она маленькая, тоненькая, с белыми, почти прозрачными волосами и большими розовыми губами. В детстве она ему была как старшая сестра, и он звал ее просто – Тая.
– Здравствуйте, милые! Мне Егорка сказал, что вы приехали, – говорила она, покрываясь румянцем и бросаясь к Антонине Сергеевне. Они поцеловались и сразу же заплакали. Рудольф Максимович вышел на кухню, остановился у окна. Федор отправился за ним, прислонился к двери и стал механически считать подлещиков, вялившихся на двух окнах соседнего дома, – их было много, четыре гирлянды во всю ширину окон, будто решетка.
– Что ж, ваша воля, – сказал отец. – Не хотите со мной к бабушке Анне – ступайте в гости к Тае. Муж ее, Григорий, тоже не идет, он вина не употребляет, а там придется выпить… Вы к нам надолго?
В этом вопросе было ожидание, была надежда, что сын ответит утвердительно.
– Я, если можно, побуду, а мама завтра уедет, ей на работу… Скажите, папа… – начал он и тут же умолк. Выходило, что к матери он обращался на «ты», а к отцу – на «вы».
Отец понял его смущение, весело сказал:
– У нас на Руси, Федя, отношения отца и сына определяла дружба, а где дружба – там «ты»!
– Спасибо, – покраснел Федор. – Нам Егор сказал, что дедушка умер не только от болезни?
Отец задумчиво взглянул на сына, опустил голову:
– Конечно, канал сыграл свою роль, даже не канал, а несколько лодырей, что вели его. У твоего деда больное сердце, и не ввяжись он в это дело, не взвали на себя защиту берега от халтурщиков, возможно, смерть не торопилась бы к нему. Но дед Максим не мог иначе. Была у него своя линия, и не мог он отступить. Даже ценой жизни. Другое дело, что изменить ничего нельзя: халтурщики успели сделать черное дело – уложили плиты. Но деда Максима нет, а его линия остается, и это, брат, тоже немало.
Федор не перебивал отца. Такие знакомые, такие простые слова – «своя линия» – обретали для него сейчас совершенно иной смысл, высокий и значительный. «Своя линия» – это то, чего мне не хватает… Не азарта, не смелости, а именно своей линии, от которой нельзя отступить, нельзя отказаться. Отступить – значит предать самого себя!..»
– Спасибо, папа, за эти слова, я запомню их! – произнес Федор, подходя к отцу.
Рудольф Максимович положил ему руку на плечо и повел в комнату.
Женщины сидели на табуретках, обе с красными, припухшими глазами. Тая и раньше казалась Федору маленькой, а теперь, когда он вырос и стал на голову выше отца, подумал, что его тетка больше похожа на девочку, чем на взрослую женщину.
– Приехали наконец, – всхлипнула она. – Феденька такой большой, настоящий парень! На отца похож, вылитый Рудольф… Как жалко, что дедушка умер, он часто вспоминал тебя, Феденька. Все повидать тебя хотел, поспрашивать…
– Ну, дорогие мои, надо идти, – обратился к бывшей жене Рудольф Максимович. – А вы к Тае ступайте, там удобнее…
– Конечно удобнее! – сказала Тая. – У него тут сплошная судоверфь, а не дом, и еды никакой, в столовку ходит, будто юноша-студент. В ванне бензином воняет – не продохнуть, прямо какая-то промышленность, а не квартира. Гришка мой смеется, говорит, мол, Рудольф наш – будто малое дитя: учился, учился, инженером стал, а все с ребятней возится – кораблики строит.
Федор взглянул на уходящего отца, хотел проводить его, но постеснялся.
– Это ничего, – сказала Антонина Сергеевна, и Федор не понял, к чему относились ее слова: к тому, что в ванне пахнет бензином, или к тому, что отец – «будто малое дитя».
3
Таиного мужа Григория Федор увидел из прихожей – тот лежал в майке и трусах на широченной тахте, читал «Известия» и ел морковку. Повернул голову, долго смотрел на Федора, не понимая, как очутился в его квартире этот парень, а потом заметил Антонину Сергеевну и даже зажмурился:
– Ой, кто это?
Отбросил газету, вскочил и уставился на гостей. Его большие, выпуклые глаза, не моргая, смотрели то на Федора, то на маму. А морковку он зажал в руке, будто гранату.
– Во, на витамины нажимаю, десны кровоточат, – сказал он и швырнул морковку в открытое окно. – Извините, с кладбища только что… Проходите, гости дорогие, а я мигом.
Тая повела Антонину Сергеевну в ванную. Федор вышел на кухню напиться, через минуту сюда же явился Григорий. Теперь он был в желтой трикотажной рубахе и синих вельветовых брюках, которые еле сходились на его шарообразном животе.
– Шофер я, – сказал он. – Твой отчим летчиком был? У нас с летчиками много общего: чуть что, и – амба!.. Хороший у тебя отчим был?
Федору показалось неуместным говорить сегодня об отчиме, но он кивнул:
– Хороший.
Григорий достал из холодильника яйца и принялся их колоть над сковородкой. Яйца с хрустом разваливались на две половины. Пришла Тая, оттеснила мужа от плиты, достала из холодильника ветчину и стала нарезать ее тонкими ломтиками. Антонина Сергеевна помогала ей.
– Как вы надумали приехать? – спросил Григорий. – Чай, нечто важное случилось? Может, разбогатели?
– Нет, просто приехали. Федя захотел, а я с ним… Не знали, что Максим Николаевич умер, оделись легкомысленно.
Мама говорила так, словно просила извинения, словно оправдывалась за неожиданный визит. Но Тая поняла ее по-своему:
– Ой, не говори, Тонечка, у меня целый шкаф платьев, а папа умер – надеть нечего. Раньше всякую вещь берегли, сохраняли, и служила она столько, сколько положено: подошьешь, подлатаешь, так она не только собственную жизнь проживет, но и за других постарается. А теперь не бережем, чуть что новое, модное – и бежим, хватаем. А папа умер – надеть нечего, у подруги черное платье взяла, длинное, широкое, прямо пугало в нем, а не человек.
– Бог с ним, не такой день, чтобы красиво выглядеть, – улыбнулась мама.
– Верно, Тонечка, слишком много внимания уделяем одежде!.. Вот папа наш, Максим Николаевич, умер, и теперь никто не вспомнит, в чем он ходил, а каждый вспомнит, каким он был.
Григорий кивнул в знак согласия, открыл шкаф, взял хлеб и понес в комнату. Жена его подала яичницу и жареную ветчину, принесла салат из капусты и сыр. Вчетвером сели за стол.
Федору есть не хотелось, ему за этим столом не хватало отца, но еще больше – Али. Вспомнив о ней, взглянул на маму: она внимательно слушала Таю, не торопясь приниматься за еду. Многое бы теперь Федор отдал за то, чтобы за их столом оказались Аля и отец.
Григорий, накалывая вилкой ветчину, сказал:
– Максим Николаевич был человек, каких все меньше становится, – вымирают! А вот сын его, Рудольф Максимыч, я думаю, мелковат: при его образованности и способностях мог стать бо-ольшим человеком, а он торчит на малой должности в заводском конструкторском бюро. Но видно, не дано, этого не отнимешь.
– Ой, у тебя-то самого глубины! – не выдержала Тая.
– Виноват, как говорится, недостатков у каждого больше, но не каждый и за другим недостаток заметит. А я замечаю, этого не отнять. Ты, жена, права, и я мелковат, но недостатки за другими замечаю.
Дождавшись, когда Федор поест, повел глазами, показал на дверь: мол, пускай они развлекаются дальше за столом, а у нас с тобой есть дело поважнее.
Спустились во двор. И тут из парадного вышла девушка в светлом платье. Была она такая красивая и так похожа на Алю, что Федор остановился и растерянно поднял глаза на Григория. А тот выпрямился, подобрал живот и выпалил:
– Привет, Надюха! Как там музы, не молчат?
– Плачут музы – дедушка умер, – сказала она, с любопытством глядя на Федора.
– Старые люди должны умирать, закон жизни, – изрек Григорий. – Старые люди требуют вечного отдохновения от краткосрочной молодой жизни. А тебе, как ты есть молодая и красивая, хочешь денег дам на расходы?
Девушка усмехнулась, сощурила глаза.
– И много же?
– Рублей сто. Наличными и безвозмездно!
– Но за какие заслуги?
– Просто так. Чтобы талант крепчал, так сказать, материальное подспорье духовному росту.
Девушка отказалась, она посоветовала Григорию приберечь лишние деньги для себя и хотя бы десятую часть этой суммы потратить на театральные билеты. А то ведь он уже забыл, когда в последний раз живых артистов видел.
Григория трудно было смутить, он обошел девушку вокруг, сверкнул глазами:
– Парня нашего не узнаешь? Ай-яй-яй!.. Это ж Федька Опалев, твой брат! Помнишь, в гости бегал, когда здесь жил?
– Правда?! – удивилась она. – Какой стал!.. И теперь приходи в шестнадцатую квартиру, я буду ждать. Но поторопись, пожалуйста, я завтра уезжаю. Приходи, слышишь?
– Приду, – кивнул Федор.
– Будущий талант! – сказал Григорий, когда Надежда скрылась в подъезде. – Чай, она и теперь талант, потому как единственная из нашего поселка учится в театральном институте. Нынче практику проходит в ТЮЗе. И кричит там со сцены: «Опалева Надя – дура!..» Что, неплохо для начала?
Федор вспомнил ее. В детстве он часто приходил к ней. Надя была школьницей и, когда бы он ни пришел, вечно играла: наряжалась то королевой, то нищенкой, становилась у кровати, говорила жалостные слова: «Сиротка я, сиротинушка, никто меня не любит, никому я не нужна. Ах, зачем я родилась на белый свет, чтобы мучиться?..»
Он понимал, что она дурачится, но все равно жалел ее и начинал за нею повторять то, что говорила она. А Надя уже брала его за руки и начинала кружиться по комнате, как настоящая дама с настоящим кавалером… И было Федору необычайно интересно возле нее, хорошо…
* * *
Григорий подошел к новенькому кирпичному гаражу, зазвенел ключами. С тонким визгом растворилась дверь – в лицо ударил солнечный луч, отраженный никелированным бампером голубых «Жигулей».
– Хорошо, да?.. В такой машине да с Наденькой бы!
Федор смутился: только что этот человек напирал на высокие материи, слово красивое произнес – «талант», а тут ему Наденька для интерьера нужна. Федору захотелось к матери, но он, как гость, был не волен распоряжаться собой.
– Садись, друг, опробуем!
Они покатили по пыльной, в колдобинах и ямах улице. Выехали на шоссе, повернули на песчаную дорогу со следами копыт. Миновали двухэтажную больницу с красной чашей и змеей на кирпичной стене и скрылись в лесу.
– Ты о машине мечтал? – спросил Григорий.
– Еще не успел. Я самолеты люблю.
– Самолеты для неба годятся, а для земли – машина… Чай, батя твой давно мог подкопить на машину, а он, будто миллионер какой, все на поселковую ребятню тратится. Будто и забот никаких. И хоть бы ребятня была сиротская, несчастная, а то живут при родителях, многие из которых свою зарплату не на чадунюшек своих тратят, а на винный отдел. А батя твой навроде поселковой няньки, будто и забот никаких. И это при том, что детки у него постарше тебя и пошире в плечах.
«Зачем он об этом? Что за удовольствие получают люди, когда лезут не в свои дела? И ведь выгоды никакой!»
Лес кончился, машина выскочила на широкий низкий берег озера – глазам открылся невиданно-голубой, солнечный простор Ладоги. На песке лежат опрокинутые лодки. Возле одной из них мужчина в белой майке с пятью олимпийскими кольцами на груди смолит днище. Горит костер, чуть шевеля бледными на солнце лохмотьями пламени; возле костра молодая женщина чистит картошку, а возле нее копается в песке темноволосый курчавый малыш в оранжевых плавках.
– Что ни год, все больше лодок становится, – сказал Григорий и заглушил мотор возле зеленого сарая. – Больше лодок – больше браконьеров – закон озера!
– А там – крепость Орешек, – показал Федор на каменный остров, поднявшийся из воды недалеко от них.
– Точно… Ох ты, смотри!
В воду с берега входил черно-бурый лось. Когда ему сделалось по грудь, остановился, рога-лопаты медленно повернул к берегу, где заливалась крохотная рябая собачонка, – она бегала возле воды и аж постанывала от восторга, что видит такое чудовище.
– Сохатый, – уважительно произнес Григорий. – Вишь, прямо к нам забрел, чай, необходимое дело привело. Такое редко случается, чтобы на глазах у всех и среди бела дня. Ты лосей видел?
– Только по телевизору.
– Пойди к нему, погляди. И сюда возвращайся, к сараю. Зимой у меня тут катер стоит, а летом мотор храню и кое-что по мелочам.
Федор направился к лосю. Собачонка, завидев человека, залилась пуще прежнего. Вскочила в воду и, суетливо поглядывая на подходившего Федора, норовила броситься вплавь на лесного гиганта.
Сохатому надоел ее визг. Подняв голову, он смотрел в озеро. В синей дымке был хорошо виден противоположный берег Шлиссельбургской губы. Над ним крохотной серебристой звездочкой скользил самолет, оставляя за собой чуть заметный белый след.
– Поди сюда, голубчик, – позвал Федор лося. Тот качнул рогами, понюхал воду. Вошел глубже и поплыл, держа голову высоко над водой. Он плыл широкими толчками, издавая при этом такой шум, будто несколько мощных весел гнали громадную лодку. Его темная холка шевелилась, вздрагивала, а густая борода иногда касалась воды. Он быстро удалялся от берега – никаких человеческих сил не хватило бы угнаться за ним.
Федор пожалел, что рядом не было Али. Он мысленно перенес ее с шумной улицы, по которой мчатся грохочущие машины и трамваи, сюда, на берег, и несколько мгновений вместе с ней следил, как по солнечной воде плывет красавец лось. Обидно было наблюдать это зрелище одному, без Али, и он, махнув лосю на прощание рукой, направился к машине. Взбудораженная было незваным гостем собачонка теперь, свернувшись колечком, лежала на песке. У сарая хлопотал Григорий – наливал из белой полиэтиленовой канистры бензин в плоский коричневый бачок.
– Уплыл? – спросил он, выпрямляясь и поднося к глазам руку. – Ага, во дает, уже до середины добрался! Тут наискосок до того берега километров пять-шесть будет. Как под мотором!.. Чай, неспроста сюда прибрел, может, подругу искал. Это он рискует здесь ошиваться, могут подстрелить, охочий народ всегда отыщется… Как-нибудь махнем с тобой за рыбкой?
Федор с недоверием посмотрел на него, ему показался таким симпатичным этот Григорий. Кроме летчика Вячеслава Александровича, у Федора не было близких мужчин, и когда Вячеслав Александрович погиб, стало казаться, что никогда уже он не будет иметь взрослого друга. Заметив на улице своего ровесника, идущего с отцом, Федор часто подолгу разглядывал их, ДВОИХ, и чувствовал, как жестокая зависть кусала ему сердце.
– Рыбка тут – высший сорт: лещи, сиги, а то и лосось. А еще бывает, что и царица форель, и сам царь осетр! Но это запретный плод. Впрочем, кто ходит у воды – попробует всякой рыбки…
* * *
На берегу появились двое – вынырнули из кустов, что подступили к самой воде, остановились. В руках у первого – какой-то куцый предмет, похожий на короткоствольную винтовку. Он вскинул ее, прицелился в лося и выстрелил – тут же отозвалось хлесткое эхо. Взвизгнула собачонка, бросилась наутек. Испугался и заплакал малыш у ног женщины. Медленно выпрямился над лодкой мужчина, погрозил парням кулаком. Только лось продолжал плыть, словно бы не слышал выстрела.
– Судаков и Циклоп припожаловали, – объявил Григорий. – Где-то мелкашный самострел откопали, чай, от такого баловства до беды недалеко.
– Зачем он в лося целил? – недовольно спросил Федор. – Ему что, делать нечего?
– Черт его знает, дурака… Эй, Сашок, почему ты здесь, кто машины моет?
Те остановились, долго смотрели на Григория, будто впервые видели, нехотя подошли.
– Знакомься, Федя: это – Саша Судаков, мой коллега по гаражу. Раньше тоже был шофером, а теперь…
– Не надо песен, – оборвал Судаков.
– Не надо так не надо, – согласился Григорий. – А тот – Витя Петроченко, по прозищу…
– Без прозвища, – перебил Судаков. – А машину свою паршивую теперь сам будешь мыть, понял? Я в отпуске.
Он вытащил из кармана мятую газету и завернул в нее самострел.
– Откуда ружьишко? – улыбался Григорий. – Чай, охотником стал?
– Тебя не касается, я в отпуске.
– Отпуск – хорошо, – не замечая вызывающего тона парня, балагурил Григорий. – Куда-нибудь собираешься или тут решил отдыхать? У нас тоже можно отдохнуть не слабей, чем в других знаменитых местах, верно?
Судаков уже не слушал. Повернувшись к Федору, лениво поинтересовался:
– На похороны прикатил?
Федору не нравился этот неожиданный Судаков, не нравилось, как он разговаривал с Григорием, как высокомерно справился о цели приезда. Было в нем что-то от Арика Александрова – нахальное, бесцеремонное. Можно не отвечать Судакову, открыть дверцу и сесть в машину: дескать, плевать я хотел на тебя, Саша Судаков, и думай обо мне как хочешь. Нужно было так и сделать, но рядом стоял Григорий, и Федор сказал:
– Мы не знали, что дедушка умер… А вы зачем в сохатого палили?
– Нехорошо это – не знать, что дедушка умер, нехорошо, – произнес Судаков, не обратив внимания на вопрос. Говорил он будто бы весело и даже добродушно, но глаза его смотрели холодно, неподвижно. И Федору стало не по себе от его слов, от взгляда и завернутого в бумагу обреза-мелкаша. Федор выдержал его взгляд и повторил вопрос. Вместо ответа Судаков отвернулся и сплюнул.
– Идем! – хлопнул его по спине Петроченко, и парни поплелись по берегу у воды. Когда они скрылись за кустами, Федор поинтересовался, кто этот Судаков и отчего он хамил.
– Конечно, хамил! – будто очнувшись, подтвердил Григорий. – Можно было и нам что-нибудь сострить не в его пользу, но нету смысла связываться с этим козлом. Мы с ним в одном гараже состоим, и счеты он не со мной сведет, а с моим МАЗом… Разве ж за всеми уследишь?
Федор с сожалением посмотрел на Григория. Он помог дядьке убрать мотор и канистру в сарай. Машина, сделав круг по берегу, покатила обратно, и только теперь он догадался, что привозил его сюда Григорий единственно из желания показать племяннику, сколь он самостоятельный и могущественный человек: дескать, все у него имеется для суши и для моря.
«Нет, дядя Гриша, не получилось твоей самостоятельности. И «Жигули», и катер тут ни при чем!»
– Кто же этот Судаков? – снова спросил Федор.
– Что о нем говорить! В гараже работает, ершистый чудак. Автомобильный техникум закончил, полгода на шаланде шоферил. Гаишники два раза подряд пьяным прихватили – отняли права. Слесарем быть отказался, машины моет; как он там моет, из шланга на колеса побрызгает – вот и вся мойка. Кажется, барменом хочет устроиться, но пока что не берут… Не цепляйся к нему, не надо.
– С чего вы взяли? – удивился Федор. – И не думал цепляться, полно своих забот.
– Ну и славно, а то мне показалось, будто между вами нехорошая искорка проскочила.
– Славно-то славно, а этот ваш Судаков с винтовкой разгуливает. Вы правильно сказали, далеко ли до беды?
– Черт с ним, не наше дело. Кто-нибудь в милицию заявит, тогда отберут, – проговорил Григорий и стал с большим вниманием вглядываться в дорогу.
Лес был пронизан солнечным светом. Березы чуть заметно покачивали густыми темно-зелеными верхушками. На шершавых, словно бы загоревших стволах молодых сосен трепетала под ветром тоненькая кора. И эта летняя, живая красота быстро успокоила Федора, обнадежила, что все будет хорошо.
