355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Иван Фирсов » Спиридов был — Нептун » Текст книги (страница 5)
Спиридов был — Нептун
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 19:43

Текст книги "Спиридов был — Нептун"


Автор книги: Иван Фирсов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

Глава 2
ПЯТНАДЦАТИЛЕТНИЙ КАПИТАН

По весьма спорному мнению историков прошлого, президент Адмиралтейств-коллегии Апраксин после кончины Петра I, «занятый высшими правительственными делами, поставлен был в необходимость более заботиться о поддержании своего значения при дворе, нежели о пользе флота».

На деле генерал-адмирал Федор Апраксин в двух последних кампаниях поднимал свой кайзер-флаг и выходил в море и на Кронштадтский рейд для противостояния английским и датским судам. Другое дело, что с переменой на российском троне правители махнули рукой на флот и тому же Апраксину пришлось вкладывать свои деньги для поддержки мореходства. Все труднее приходилось действовать главному флагману.

С воцарением на престоле Петра II воспрянули давние противники всех реформ морской мощи Россия, князья Долгорукие. Не без их внушения царь-мальчик капризно объявил во всеуслышание:

– Не хочу гулять по морю, как дедушка.

Для правителей Верховного тайного совета это прозвучало как наставление. На деле Апраксин остался единственным защитником моряков среди сановников Совета.

Как член Верховного тайного совета, он обязан был сопровождать царя на коронацию в Москву и перед отъездом отдавал распоряжения по флоту вице-адмиралу Петру Сиверсу:

– На будущую кампанию казна денег не даст и половины потребного флоту. Береги каждую копейку. А чтоб неповадно было другим ворам, Змаевича отдадим под суд. Ты будешь главным, не потрафь, помни, как Петр Алексеевич спрашивал за каждую полушку. Не гляди, что Змаевич флагман и в присутствии Адмиралтейств-коллегии состоит.

Сиверс издавна питал неприязнь к долматинцу Змаевичу, но вида не подал:

– Все будет сделано по совести, ваше сиятельство.

Накануне отъезда Апраксин навестил брата Петра. За рюмкой вспоминали далекое прошлое, перебирали в памяти минувшие годы.

Федор заговорил о своем воеводстве на Двинском устье.

– Сменил я тогда Матвеева Андрея. Нынче заглядывал к нему, хворает. Одно – не нарадуется внуку. Зятек-то его четвертое лето в отъезде, улаживает дела с Портой да Персией.

Болезненное лицо Петра подернулось иронической улыбкой.

– Служака усердный, он-то у меня начинал, адъютантом под Нарвой. Для него главное – дело, а к бабам он неохоч был.

После посошка братья обнялись, прослезились.

– Когда-то свидимся, поклонись в белокаменной косточкам родительским, – прощался Петр.

Апраксин с сожалением и грустью покидал Петербург. Три десятка лет жизни отдал он созданию и становлению флота. Бок о бок с Петром I строил корабли, возводил бастионы Кронштадта, водил в бой полки и эскадры.

Не в пример генерал-адмиралу, с радостью собирались отъехать в старую столицу Долгорукие. Претили им все новшества на берегах Невы, исподволь подумывали, каким образом закрепить свои связи с царем. Мысли по этому поводу вынашивал отец Ивана, Алексей Григорьевич Долгорукий. Сам по себе тщеславный невежда, он добился назначения воспитателем к Петру II. С той поры основным местом пребывания юного царя, в перерывах между любовными забавами, стали охотничьи угодья в окрестностях Петербурга.

Иностранные послы свои донесения начинали с рассказа о подготовке к очередной охоте и заканчивали описанием возвращения царя с лесными трофеями.

Входивший во вкус власти молодой царь тешился забавами, его присные, забыв о долге, набивали мошну, а ковчег державы, без надежного кормчего, четвертый год дрейфовал в неизвестном направлении.

В разгар масленицы в семье коменданта крепости Выборг прибавилось хлопот. Правда, заботы были из разряда приятных.

На пороге дома неожиданно появились два гардемарина, в новенькой, с иголочки, форме.

– Приятель мой, Минин Федя, маменька, – отрекомендовал друга Григорий Спиридов всхлипывающей от радости Анне Васильевне, – прошу любить его и жаловать.

Чуть в стороне завистливым взглядом окидывал Григория и его товарища младший брат Алексей.

– Чего зенки пялишь, – пожимая руку брату, пошутил Григорий, – становись нам в кильватер, айда в Морскую академию.

– Бог с тобой, – схватила за рукав Алексея мать, – даром ваш братец, царство ему небесное, в море почил. Алешенька наш и на бережку место сыпет. Мы с Андреем Алексеичем так порешили твердо. – Мать притянула к себе покрасневшего от смущения Алексея.

– Коли так, родителям не перечь! – подмигнул Григорий брату, а Минину кивнул: – Скидывай кафтан, в доме-то тепло. А маменька нам баньку спроворит, мы подмогнем.

Отец появился поздно вечером. Ему уже сообщили о приезде сына, но он, как обычно, пока не убедился в исправности смены караула, цитадели не покидал. Собственно, майор Спиридов ждал сына со дня на день. О том, что Григорий успешно сдал экзамены, определен в гардемарины и получил назначение в Астрахань, – все это передал ему через своих людей Наум Сенявин. Не удивился он и появлению Федора Минина. Сын рассказывал ему не раз о своем товарище, оставшемся без родителей, и он одобрительно отнесся к поступку сына. Тем более, когда узнал, что оба они едут в Астрахань.

За столом отец налил им вина, приговаривая:

– Небось хмельного пробовали в столице, а то и в Кронштадте не раз.

– Какой же моряк не отведает при случае? – подмигнув Федору, ответил Григорий не смущаясь. – Нам теперича по уставу полторы чарки положено, кроме денежного довольствия.

Две недели гостили друзья-гардемарины в Выборге. Вечерами за столом отец рассказывал то, что знал о новом месте службы сына.

– Государь-то после замирения со шведами пошел в ту сторону, в низовой поход. Все чаял до Индии добраться. Без особой суеты войска тогда до Персии дошли. Флотом в ту пору верховодил граф Апраксин Федор Матвеич. Все прибыток для отечества вышел. Почитай, весь берег кавказский к нам отошел.

Вспоминал о людях, служивших там.

– Сенявин Иван Акимович, братец Наума, поехал в Астрахань за чином контр-адмирала. Чин-то получил, но там и почил.

Старший Спиридов сделал паузу, налил рюмку, помянул Сенявина и продолжал:

– Ныне там Мишуков Захарий обретается. Тож капитану похотелось чина повыше. Да, вишь, не повезло, покровитель его в опале. Правда, и Апраксин ему благоволит по старой привычке: государь-то наш Петр Алексеевич, вечная ему память, Захария жаловал, при себе держал.

Гардемарины помалкивали, изредка протягивая руку за очередной ватрушкой, когда Анна Васильевна подливала им чай.

– А так Захарий человек проворный, но без зависти. Себе на уме, в пекло не лезет.

Заканчивая разговор, отец строго сказал:

– Что вам сказывал, позабудьте. Для вас капитан-командор – начальник. Наиглавное – долг исполняйте по уставу и совести, но, упаси Бог, не угодничайте.

Прощаясь, отец напомнил Григорию:

– Не позабудь, как мы сговорились, в Москве навестить родню, хотя и дальнюю. Все равно тебе в Адмиралтейскую контору наведаться положено, прогонные деньги получить до Астрахани.

В Москву гардемарины въезжали по раскисшей под лучами апрельского солнца дороге. Оставив баулы у родственников в Зарядье, они появились в Адмиралтейской конторе на Сретенке. Обосновалась контора еще в петровские времена в Сухаревой башне.

На них никто не обратил внимания. По коридорам сновали озабоченные офицеры, чиновники. Суету объяснил стоявший у входа за сторожа словоохотливый отставной усатый матрос.

– С приездом их высокопревосходительства, графа Апраксина, вся жизнь здесь переиначилась, – вполголоса пояснил он гардемаринам, – ни тебе покоя ни днем, ни ночью. Оно и понятно, заботы великие, не то, что прежде мух ловили господа здешние.

Дежурный поручик бегло просмотрел бумаги гардемарин, шмыгнул носом:

– Ныне все начальники заняты, заходите через недельку, к тому разу и дороги подсохнут.

Он поставил на бумагах какие-то крючки, сделал запись в книге и умчался.

На выходе их опять придержал отставной матрос. Накручивая усы, важно произнес:

– Говаривал вам, недосуг нынче начальникам. – Он наклонился к гардемаринам и заговорщически прошептал: – Вскорости государя анператора на царствие будут благословлять. Стало и все по порядку должно свершиться, каждый чин свое положенное обязан исправлять.

Отставной матрос-инвалид верно подметил резкую перемену в однообразной и монотонной прежде жизни Адмиралтейской конторы в Москве. С приездом в Белокаменную Апраксина изменилось само назначение этого заведения. Забот хватало и раньше по хозяйственной части: снабжение флота парусиной и такелажем, железными поделками, пушечным зельем на Балтике и Архангельске, надзор за Навигацкой школой в Сухаревой башне, сбор денег и провианта для нужд Адмиралтейства в подотчетных провинциях, набор рекрутов в матросы.

Теперь же хлопоты носили иной характер. Из Петербурга поступали на доклад Апраксину все сколько-нибудь важные бумаги Адмиралтейств-коллегии для решения флотских дел. Здесь, в Москве, находились царь, Верховный тайный совет и все правительство.

Не успел Апраксин обосноваться в Москве, Сиверс донес о приговоре Змаевичу. Суд флагманов за растрату казенных денег приговорил Змаевича к смертной казни.

«Переусердствовал датчанин, старые счеты сводит, – сердился про себя Апраксин. – Ну-ка дело, боевого адмирала за деньги жизни лишать. Тащит-то поди каждый второй, да не все попадаются».

На Тайном совете решено было доложить царю о помиловании Змаевича. В виде наказания понизить его в звании, а деньги взыскать втройне. Петр II великодушно согласился с мнением «верховников», которое докладывал Остерман. Близилась коронация, следовало показать свою доброжелательность.

– Мне должно проявить себя добрым императором, – повторил царь заученные слова, сочиненные тем же Остерманом, при вступлении на престол, – обиженным надобно помогать, никого печальным не оставлять. Токмо куда мы этого адмирала определим?

Остерман слащаво улыбнулся:

– Генерал-адмирал Апраксин отправит его в почетную ссылку в Астрахань, ваше величество.

Без задержки из Москвы ушла депеша в Петербург: «По доносу подчиненных предан суду за пользование казенными деньгами, материалами и людьми, признан виновным и приговорен к смертной казни, но по высочайшей конфирмации помилован и только понижен в вице-адмиралы, с назначением командиром астраханского порта и велено взятое им из казны взыскать с него штраф втрое, что по исчислению составило 4960 рублей».

Не обижая Змаевича, генерал-адмирал намеревался вызволить с Каспия Мишукова. Тот, как только узнал о падении всесильного Меншикова, запросился из Астрахани.

В середине апреля, в тот день, когда гардемарины выехали из Москвы в Астрахань, Апраксин распорядился в Адмиралтейств-коллегии: «Что же подлежит до капитан-командора Мишукова и оного, когда туда прибудет вице-адмирал Змаевич, взять сюда надлежит, однако о сем доложу Верховному тайному совету».

В последнее время осмотрительный Апраксин действовал осторожно. Сказывался возраст на исходе седьмого десятка, да и знал генерал-адмирал, что Долгорукие только и ждут его промашки, чтобы свести с ним счеты. Наверняка уже не раз нашептывали царю, что он, Апраксин, одним из первых подписал смертный приговор его отцу, царевичу Алексею.

Как раз в эти дни Верховный тайный совет приговорил отобрать у Меншикова все несметные богатства и отправить его в вечную ссылку на север, в далекий Березов. А поводом стало подметное письмо, найденное 24 марта возле Спасских ворот. Там высказывалось недовольство ссылкой князя Меншикова в Рязанскую вотчину, осуждался царь и давался совет вернуть князя.

Вряд ли такое письмо сочинили союзники Меншикова. Скорее всего авторами были те, кто хотел окончательно доконать Александра Даниловича. 16 апреля 1728 года бывший всесильный князь выехал из своего бывшего поместья Раненбурга под Рязанью, в рогожной кибитке, запряженной парой крестьянских лошадей...

В Москве тем временем готовились к коронации новоявленного императора. Прибыли гвардейские полки, подчищали кремлевские площади, банили и драили пушки.

Свита и московские вельможи прихорашивались, готовили мундиры и платья, купцы потирали руки, выгодно сбывая залежалую после зимы провизию и прокисшее вино для угощения народа.

Виновник торжества, юный царь, поторапливал челядь. Ему ох как не терпелось поскорее выбраться в подмосковные леса, кишевшие дичью и зверем, и предаться любимой охоте.

К тому же у царя-подростка заиграла кровь. С кем поведешься, от того и наберешься. И, бражничая с Иваном Долгоруким, он втянулся в любовные утехи и еще в Петербурге воспылал страстью к своей любвеобильной тетушке Лизавете. Цесаревна была не только красива, но и весьма легкомысленна и, несмотря на разницу в возрасте в пять лет, ответила взаимностью. Амурные дела сразу же заметили, и французский посланник Маньин тут же известил Париж: «Царь до того всецело отдался своей склонности и желаниям, что поставил в затруднительное положение Остермана, опасавшегося оставлять наедине царя с цесаревной. Было решено, чтобы кто-либо из членов Верховного тайного совета постоянно сопровождал царя. Но от надзора старших Петр освобождался простым способом: на охоту или в загородные дворцы он приглашал только Елизавету и своего фаворита».

Обосновавшись в Москве, Долгорукие всячески старались отвлечь внимание царя от Петербурга. Там еще повсюду виднелись следы деятельности его великого деда, да и сам город жил настроем своего создателя.

На стапелях Адмиралтейства и в галерной гавани худо-бедно, но все-таки достраивали корабли, заложенные еще при Петре I, спускали на воду одну-другую галеру в месяц. А главное, по проспектам и улицам молодой столицы почти каждый день со стороны залива дули «сквозьняки» с морским привкусом, небесные странники-тучки то и дело напоминали о близости моря. Оттуда тянулись купеческие шхуны, но в любое время могли появиться и непрошеные гости.

Все это понимали Долгорукие, ярые противники петровских преобразований, удерживая царя в Москве. Они все больше уверовали вернуться к прошлым порядкам, но в их расчет не входило и сближение царя с дочерью Петра I. Это тонко подметил в своей депеше испанский посланник, граф де Лирия: «Все негодуют на князя Алексея Долгорукого, отца фаворита, который под предлогом развлечь е.и.в. и удалить его от случаев видеть принцессу каждый день, выдумывают для него новые забавы и новые выезды».

Собственно негодовал, и то втихомолку, один Остерман, опасавшийся утратить свое влияние на царя. Из «верховников» только Апраксин не ввязывался в придворные интриги. Не до того было.

Весна была в разгаре, на Балтике и в Архангельске скоро сойдет лед, а корабли вооружать нечем. Цейхгаузы пусты, нет парусины, канатов, порох на исходе, ядра не шлют заводы, нечем за них платить. Якоря для новых судов не заказаны, значит, и они будут стоять на приколе.

«Видимо, в эту кампанию эскадры в Кронштадте и Ревеле будут стоять на якорях на рейдах, – с грустью размышлял генерал-адмирал Апраксин, – дай Бог, чтобы корабли сохранить в целости. Но все же пару фрегатов надобно вооружить и держать в готовности. Не позабыть бы и про воронежские верфи. Десяток лет все стихло на стапелях, а суда-то, заложенные при Петре Алексеевиче, сиротинушки, так и догнивают без дела. Надобно их разобрать да в дело пустить. Кого же послать? Токмо Наум Сенявин справится по совести, его и направлю.

Еще тревожили Апраксина заботы о казанской верфи. Там строили гекботы, шнявы, гукоры [16]16
  Гекботы, шнявы, гукоры – парусные двухмачтовые военные суда для посыльно-сторожевой службы, до 30 м длины и 8 м ширины.


[Закрыть]
для Каспия. Каждую весну отправлялись они вниз по Волге до Астрахани.

Вспомнился вдруг Апраксину Персидский поход, последняя морская кампания одержимого морской стихией Петра I.

«Лелеял тогда задумку Петр Алексеич добраться до Индии. Вокруг Каспия все берега у персов для России отговорил. Ныне в тех местах Румянцев с турками землю делит. Он те края знает не понаслышке, чай, в Персидском походе бок о бок с Петром Алексеичем Дербент воевал. Пятый годок шастает, без семьи, без деток, сынка-то и вовсе не видел. Оно-то и понятно, не торопится Александр Васильевич в омут, отсиживается, боязно ему. Царь-то, по навету Долгоруких, имения у него прибрал к рукам, припоминает ему, как он его отца Алексея из Неаполя в Москву вызволил. Токмо Мишуков Захарка из Астрахани рвется, ему-то терять нечего».

Как сейчас, помнил Апраксин заседание Военного совета в лагере под Дербентом. Сам город сдался тогда русским войскам без боя. За пять километров от Дербента Петра встретил буйнакский хан Мутузалей, который «привел для солдат на пищу несколько десятков рогатой скотины и целовал его величеству руки, а посланные от хана хаймакского привели в подарок двух лошадей и целовали его величеству ноги».

У городских ворот дербентский наиб с поклоном передал Петру ключи от города.

На следующий день на Военном совете Петр заговорил о взятии Баку:

– Без него неча нам при Каспии делать.

Первым взял слово генерал Румянцев:

– В Баку гарнизон наш должен быть. Ежели сия крепость будет не в наших руках, то впредь такое препятствие встанет и мы на здешнем море никакой пристани не будем иметь.

– Верно мыслишь, бригадир, – похвалил Петр. – Без доброй гавани нам Каспием не совладать. Мне ведомо, что краше бухты, как в Баку, не сыскать по всему берегу, он есть ключ всего нашего дела в сих краях.

Румянцев протянул царю исписанный лист.

– Сие, господин адмирал, соображения мои паскудные о сем предмете.

Граф Петр Толстой высказался в том же духе.

– Понеже ввести маршем гарнизон в Баку, то можно почитать, уже вся Ширванская провинция будет во власти вашего императорского величества.

– Я тебе на Военном совете не величество, а генерал или адмирал, – недовольно сказал Петр.

По заведенному правилу в походах, на суше и на море он требовал обращений к нему только по воинскому званию.

– А нынче повещу тебя, что Румянцев рассуждает.

Петр взял листок.

– До Баку дорога не худа, только около тридцати верст. А далее ни корму, ни воды нет. И когда в таких местах стоять будем, то и последних лошадей поморим. – Петр взглянул на Румянцева. – Откуда прознал?

– Старики-дербентцы сказывают, да и ханы подтверждают.

– Добро, молодец, не зря деньгу казна платит. Посему будем ждать эскадру из Астрахани. Морем пойдем.

Спустя неделю море заштормило. Около острова Чечень ураганный ветер сорвал с якорей отряд судов, шедших из Астрахани. Чтобы не затонуть с грузом провианта и припасами, суда выбросились на берег. Поход на Баку отложили до весны, Петр вызвал Румянцева:

– Нас не жди, бери любой пакетбот и отправляйся в Астрахань. Оттуда верхом в Казань. Пошерсти там Адмиралтейство. К весне десятка три гекботов чтобы были в Астрахани.

Замыслы Петра исполнились следующим летом. Баку был взят десантом русских войск.

Год назад Иван Сухотин получил назначение в Астрахань и приуныл. Пять кампаний отплавал он гардемарином на Балтике. Петлял в извилистых шхерах на галерах, под парусами на пакетботах хаживал в Ревель и Данциг. Служба покуда шла без особых закорючек, произвели наконец-то в мичманы, съездил на побывку к отцу в родную вотчину в Тульской провинции, нет-нет да и подумывал о женитьбе. А тут тебе как снег на голову – отправляться в Астрахань.

Товарищи подтрунивали:

– Заделаешься пастухом, там верблюдов в достатке.

Иные приятели стращали в шутку:

– Гляди-ка, там Иван Сенявин, на что боевой адмирал, а на тебе, уморился, царство ему небесное.

Знающие люди загадочно улыбались:

– Быть там тебе под началом командора Мишукова. Он лис проворный, однако людишек не забижает. Генерально ты с ним не схватывайся.

Но с Мишуковым все обошлось, помог случай. По пути в Астрахань, в Казани, Сухотин столкнулся в Адмиралтейской конторе нос к носу с самим капитан-командором Захарием Мишуковым. Тот порадовался:

– Пойдешь со мной на гекботе до Астрахани. Будешь за старшего адъютанта.

Так и познакомились за три недели совместного плавания молодой мичман со своим флагманом.

Достаточно изучив Сухотина в пути, Мишуков сразу назначил его командиром гекбота и отправил в составе отряда к южным берегам Каспия в Решт.

Первое плавание по Каспию, несмотря на изнуряющий зной, пришлось по душе Сухотину. В отличие от Балтики, неделями исчезали из видимости берега, относительно ровный и постоянный ветер не изматывал команду частой постановкой и переворачиванием парусов. Ясное, безоблачное небо давало возможности всегда определять свое место в открытом море по солнцу и звездам.

Правда, частенько находили внезапные шквалы, и тогда все решало мастерство командира или штурмана и удальство матросов.

Осенью Каспий показал свой нрав в полную силу. Море штормило неделями. Крутые пяти– шестиметровые волны как щепку бросали гекбот, свирепый ветер рвал паруса, ломал мачты.

И все же первой кампанией Сухотин остался доволен, наплавался вдосталь. После Рождества его вызвал Мишуков:

– Отбери полдюжины молодцов, возьми кого подштурманом и поезжай в Казань, – прищурившись проговорил капитан-командор, – примешь там новопостроенные гекботы и пригонишь по весне в Астрахань.

После Пасхи майское солнце жарило по-летнему. Прохаживаясь по верхней палубе гекбота в свободной матросской робе, Сухотин разделся по пояс, подставив грудь ласковым лучам. Рядом, на причале адмиралтейской верфи, матросы сгружали с телеги шкиперское имущество, укладывали тюки с парусами, переносили, не путая шлаги, бухты с канатами, с грохотом сбрасывали якоря.

Из-за складских сараев показались две фигуры в гардемаринских мундирах и направились к пристани.

– Эй, служивый, – обратился к Сухотину худощавый, с пронзительным взглядом темных глаз гардемарин, – где сыскать осьмнадцатый бот мичмана Сухотина?

Сухотин глянул на свои измазанные смолой парусиновые штаны, смеясь, пристукнул каблуком по палубе:

– Сия посудина и есть бот осьмнадцатый, а перед вами персоною мичман Сухотин.

Худощавый сдернул шляпу, вытянулся:

– Гардемарин Спиридов Григорья, велено капитаном из конторы определиться к вам для следования в Астрахань.

– Минин Фетка, – в тон товарищу проговорил с хрипотцой стоявший чуть позади напарник.

Сухотин вдруг захохотал, сбежал по трапу на пристань:

– Чай, не в церкви, прикрой голову-то.

Окинул взглядом гардемаринов:

– Пожитки-то где? В конторе?

– Баулы там оставили.

– Тащите их сюда, разместитесь на гекботе. Да не позабудьте в конторе предписание взять до командира порта капитан-командора Мишукова.

Вечером за бутылкой вина по случаю встречи Сухотин вводил прибывших в русло событий, посвящал в предстоящие дела.

Ему поручено было принять в казанском Адмиралтействе два гекбота после постройки и следовать в Астрахань. Да вот незадача, на другой бот надо было определить своего подштурмана, а Сухотин намеревался идти от зари до зари.

– Благо нынче ночки-то светлые, неча время упускать, – пояснил Сухотин.

Теперь ему вышло облегчение. Второй бот поведет Спиридов в паре с Мининым, так и решили.

Иван Сухотин оказался словоохотливым, добродушным собеседником с открытой душой. Без прикрас излагал морские будни на Каспии, скучную жизнь на берегу, в ледостав. О начальстве высказывался откровенно, без боязни, видимо уверенный, что собеседники не будут наушничать.

– Мишуков Захарий, он себе на уме. Не по делу горлом не берет, семь раз отмеряет да и не выскажется по сути. Сам, мол, действуй, как знаешь, а я не в ответе. Ежели когда рисковое дело, то прибаливает. Тогда него распоряжается князенька, капдва Васька Урусов. – Сухотин отпил вина и продолжал: – А так-то капитан-командор наш спит и видит, как бы ему в столицу перебраться. Раньше-то его князь Меншиков благоволил, а ныне одна надежа на Апраксина, а тот его особливо не балует, слыхать.

Впервые слышал такие откровения Гриша Спиридов: «Видать, сей мичман не боязлив и, можно думать, рубаха-парень, – подумал он, глядя на мичмана, – но это к добру; знать, флотские держатся на Каспии не таясь, душа нараспашку».

– А что в белокаменной-то слыхать? – спросил вдруг Сухотин. – В Казани-то вещают, государь короновался, да в Петербург воротиться не спешит.

В дороге гардемаринам было некогда да и не с кем вести такие пересуды, но Спиридов ответил то, что знал:

– Бают московские людишки промеж себя: молодой государь добрый по натуре, но округ него не все доброжелатели. А так-то любы ему всякие забавы, особливо охоту на зверя да птицу уважает. Сего добра круг Москвы вдоволь.

Сухотин пьяно крутил головой:

– Коли народ молвит, то и вправду так. Токмо отечеству-то потребно для блага не одни бирюльки.

Спустя неделю оба загруженных гекбота отошли от причала и бросили якоря в заводи. Сухотин последний раз поучал гардемаринов:

– Волга не море, у нее свой норов, стремнина несет судно, поспевай румпель [17]17
  Румпель – рычаг, насаженный на голове у руля и служащий для его перекладки.


[Закрыть]
перекладывать, а течение и руль сбивает, сноровка надобна. Кругом меляки да топляки. Ежели верховой ветер задует, помалу паруса будем ставить. Все действа проводить по сигналам: флагами ли, фальконетом, в ночи – фальшфейером.

Сухотин протянул Спиридову исчерченный листок:

– Какие сигналы, здесь все расписано.

С якоря снялись с восходом солнца по выстрелу фальконета с головного, сухотинского бота. Первым снялся с якоря бот Сухотина. Для начала Спиридов поставил на румпель Минина, а два матроса рулевых стояли рядом, присматривались.

Как и предупреждал Сухотин, плавание по реке имело свои особенности.

– На Балтике у нас путевые карты, да места все исхоженные вдоль и поперек, – заметил Минин, удерживая курс в кильватер бота Сухотина, – а здесь ни того, ни другого.

– Сам не пойму, каким чудом Сухотин форватер угадывает, – удивился Спиридов, поглядывая за корму, где пенилась кильватерная струя. – Разве вспоминает свое первое плавание.

Особенно коварно вела себя река в излучинах, когда бот резко бросало течением к приглубому берегу, и, если вовремя не переложить руль, бот мог в мгновение ока оказаться на мели.

В первые дни неловко управлялись с парусами матросы, молодые рекруты. Кроме одного сержанта, все они впервые очутились в плавании. Хотя в Казани Спиридов успел-таки поднаторить их при работе со снастями, поначалу все у них валилось из рук.

Глядя на Спиридова, как он терпеливо возится с матросами, Сухотин с сарказмом заметил:

– А ты не только словом поучай матросню, внушай и затрещиной, а которому с ленцой – и в зубы или промеж глаз вдарь. Оно так и борзо и лихо матросику запомнится.

Григорий, на удивление Сухотина, спокойно ответил:

– Человек не скотина, а и ту недолго испортить. Вразумлять поначалу словом надобно. Служители-то – вчерашние холопы, от сохи да враз на палубу их занесло.

Спиридов еще юнгой в первую кампанию присматривался к матросам, обращению с ними офицеров, боцманов, сержантов и других чинов. Видел он оплеухи, битье кулаками до крови и выбитых зубов, палками и кошками по голым спинам до крови. Все это предусматривалось петровским Морским уставом.

Однажды он наблюдал, как по приказанию Наума Сенявина пьяницу матроса «килевали»: на заведенном конце протаскивали под днищем корабля через киль от борта к борту.

Но частенько грешили начальники большие и маленькие. И эту несправедливость замечали матросы. И хотя они виду не подавали, работали исправно, но, как говорится, «без души».

Потому Григорий Спиридов взял за правило жизни: стараться воздействовать на служителей, как тогда звали матросов, прежде всего убеждением, приучать исподволь к сложным корабельным работам, а наказывать лишь нерадивых. К тому же считал зазорным вообще бить людей на пять-десять лет старше себя.

Спустя неделю Минин с удивлением поглядывал на проворство в управлении парусами, якорем еще вчера неуклюжих служителей. Удивляло и то, что его дружок Григорий и сам не чурался, помогал и показывал, как сноровисто и ловко следует перекидывать и подвязывать паруса, обтягивать ванты, крепить ходовые снасти, вязать и быстро распутывать мудреные морские узлы.

В перерывах, когда русло спрямлялось, матросы дремали на палубе, подставляли спину жгучему солнцу, любовались красотами непотревоженной человеком природы по берегам Волги.

Возле больших сел делали остановки, закупали свежее мясо. Ночами отстаивались на якорях напротив островов у Симбирска, Самары, Саратова. У Царицынского острога задержались на сутки, реку застлал густой туман. Когда он сошел, задул верховой попутный ветер. Сухотин обрадовался.

– Ставить полные паруса, на фордевинд [18]18
  Фордевинд – ветер, дующий в корму.


[Закрыть]
пойдем. Далее Волга прямиком шастает до самой Астрахани.

В самой Астрахани гекботы не задерживались, спустились под парусами по Кутумовой протоке к устью, где расположился военный порт. Основал его Петр I. «При Астраханском порте, – гласил указ Петра I, – для военной службы содержать Адмиралтейство и морских адмиралтейских служителей и для того построить казармы на осмотренном под строение способном месте».

Адмиралтейство размещалось в двухэтажном каменном здании, неподалеку от пристани. На причале прохаживался капитан-командор Мишуков, разглядывая, как швартуются гекботы. Ему успели доложить казаки с верховьев о появлении двух парусных судов.

Выслушав рапорт Сухотина, он перевел взгляд на гардемаринов.

– Сие, господин капитан-командор, гардемарины... – несколько развязно начал Сухотин, но Мишуков его оборвал:

– Сам не слепой, ступайте за мной, – мотнул головой, повернулся и зашагал к Адмиралтейству.

Разговор начал с расспросов, где кто раньше плавал. Мишуков досадно кряхтел. Упоминались флагманы кораблей, капитаны, его прежние знакомые. Слушал капитан-командор, а сердце ныло. «Сколь еще в этой прорве торчать? И почему Змаевич до сих пор не едет? Не спрашивать же об этом у этих юнцов».

Выслушав Спиридова, он, вспомнив прошлое, спросил:

– Не твой ли родитель в Выборге комендантом?

– Он самый, господин капитан-командор, – слегка покраснел Григорий.

– Ну-ну, примеривай свою службу по нему. Море-то видывал?

– Пяток кампаний волонтером на разных судах.

– Сие тебе завсегда доброй подпорой станет... Ступайте.

Когда дверь за гардемаринами закрылась, Мишуков спросил Сухотина:

– Што скажешь?

– Оба ремесло наше знают. Спиридов хваткий, разумен, дело у него спорится. Минин тоже проворен, путь считает верно, с квадрантом орудует споро, расчеты я сам проверил.

– Добро, погляжу их сам. Спиридов-то с ботом сладит?

– Вполне, – без колебаний ответил Сухотин.

– Молод больно, – хмыкнул капитан-командор.

– Из молодых, да ранний.

На следующий день, в воскресенье, Сухотин отпросился у Мишукова.

– Надобно гардемаринов в Астрахань свезти, пускай рассупонятся после дальней дороги.

– Тебе бы прохлаждаться только, – пробурчал Мишуков, но прогулку в Астрахань разрешил. – Быть к ночи на месте. Завтра Урусов экзаменовать станет Спиридова и Минина.

В Астрахань отправились на попутной купеческой фелюге, небольшом, но вместительном паруснике, персы везли из Ленкорани на продажу шелк и другие товары. Персы с охотой взяли русских офицеров: иногда на пути к Астрахани из камышей выскакивали проворные каюки с вооруженными молодцами и грабили купцов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю